not even mad anymore

Воздух сладкий и соленый одновременно. Рома вдыхает его так глубоко, что кружится голова, и чужие звезды над головой на мгновение превращаются в невероятно красивый космический дождь. Рома закрывает глаза. Океан шуршит и мягко облизывает его ступни, потихоньку зарывая их в песок. Холодно. Все в этом месте остыло с закатом, и Роме кажется, что в его жизни тоже наступает закат. Не последний, но очень холодный. Рассвет обожжет бледную Ромину кожу солнечными лучами; Рома утром обожжет нежную Ромину душу словами прощания. Рома садится и смотрит вдаль. Гадает, где и когда они встретятся снова. В Сербии? В Турции? В Штатах? В Польше? Рома устал искать его в этом огромном мире, устал каждый раз спрашивать, собирается ли он приехать на мажор, устал быть таким одиноким. Устал любить в одиночку. Соломенная крыша бунгало шуршит, когда порыв прохладного ветра сдувает с Ромы задумчивость. Он оборачивается и видит, что Резоль стоит в дверном проеме, подпирая косяк плечом, и молча наблюдает за ним. — Давно пялишься? — резковато, обижено бросает Рома. — Минут десять. Ты расстроился так из-за проигрыша? «Нет, — думает Рома. — Я расстроился, потому что ты мудак». — Похуй, — вслух произносит он и поднимается на ноги. Молча подходит к Резолю, лениво отряхивая ноги от песка, и мягко трется небритой щекой о чужое плечо. — Уже пора? — Пока нет. Рома пытается вспомнить, когда расплачиваться за встречу сексом стало необходимо. Когда Фоминок перестал обнимать его в любую свободную секунду, когда перестал писать каждый день, когда перестал присылать подарки с другого конца света, когда перестал любить. Рома мучает себя этим вопросом и никак не решается честно ответить на него самому себе. Не хочет признавать, что все закончилось. Не хочет даже думать о том, что теперь чужое сердце принадлежит кому-то другому. — Ты не замерз? — Нет. Ромины объятия уже не такие жаркие как раньше, но Кушнареву все ещё хватает их тепла. Однажды все это прекратится. Возможно, сегодня. Рома поднимает взгляд и в темноте отыскивает чужие губы. Тянется к ним, прикасается мягко и тяжело дышит, ощущая биение собственного сердца где-то прямо у горла. Такой красивый. Такой любимый. Такой чужой. — Пойдем, холодно же, — шепчет Фоминок ему в губы. — Тебе в душ надо, а потом в постель. Рома знает, что ему надо в душ. Конечно ему надо в душ. — Ладно, — выдыхает он. В постели у Резоля всегда тепло и влажно. Собственные ощущения Рома впитывает всем телом, но все его внимание обычно занято чужими руками. В этот раз загорелыми, особенно сильно контрастирующими с его белым-белым животом. Рома дышит через раз, когда эти руки мягко обхватывают его едва ли не в кольцо, и вообще перестает дышать, когда Фоминок неторопливо весь помещается внутрь. — Больно, — шепчет он. Чувствует задницей чужие бедра, все теснее прижимающиеся к нему. — Подожди… — Все хорошо, я уже внутри, — влажно выдыхает Резоль. Кушнарев тут же вспоминает, как раньше Рома, — его любимый нежный Рома, — часами готов был терпеть, пока ему не станет легче. Целовал его, нежно и горячо касался его тела, шептал всякие глупости. С ним Рома поверил в то, что он красивый, ценный и важный. С ним же Рома узнал, что слова иногда ничего не значат. Собственные колени касаются плеч, и Рома послушно придерживает ноги на весу, раздвигая острые коленки пошире. — Иди ко мне, — просит он. Кажется, что уже почти умоляет. — Жарко же. — Иди. Фоминок наклоняется, накрывая его всем собой, и Рома прикрывает глаза, растворяясь в собственных воспоминаниях. Жаль, что память так неидеальна, ведь скоро у Ромы останется только она и несколько самых теплых на свете сообщений в телеграме. Наутро в душе Рома замечает на шее засос. Яркий и невероятно знакомый. Прощальный. Рома трет пальцами горячую кожу и с трудом справляется с накатывающими слезами, и тихо сглатывает свое бессилие, обещая себе никогда об этом не жалеть. Резоль провожает его в аэропорт, где ставит ещё один засос, прижав к стенке за корнером с кофе. — На удачу, — смеется он, обжигая ухо, и Рома на мгновение ощущает себя так правильно, будто его на секунду толкнули в прошлое. — Спасибо, — с таким же смешком отвечает он. — Напишу, как долечу. Не напишет. Но на автограф сессию пойдет прямо так, чтобы сохранить в памяти этот прощальный шепот.