О недоразумениях

– Женщины, – вдруг говорит Сокджин весомо так. Хосок, уже давно потерявший нить диалога, решает оторваться-таки от своей говядины. – Что не так с женщинами? – Наоборот. С ними всё так. Вообще всё так! Они ж внатуре какой-то божий промысел. Ну там пахнут вкусно, волосы у них мягкие, тела, кожа лоснится, шейки тонкие, голоски такие высокие, мелодичные, смеются – и жить хочется, как синички ебучие, а ещё губки у них целовательные, ресницы эти… С женщинами, блять, и в огонь и в воду, и жениться б, и детишек с ней плодить, тоже, желательно, женщин… – Стоять. Не понял. Дело такие серьезные обороты набирает, что Хосок даже палочки откладывает. – Ты ж типа гей. Сокджин кивает убито. – В этом-то и проблема. В этом и проблема. Самое огромное недоразумение в жизни Ким Сокджина – он реально распоследний на свете гей. Хосок, очевидно, не узнав ничего нового, снова интерес теряет и тянет палочки в руку обратно. Свою бестолковую и бесперспективную влюблённость в Намджуна Сокджин тоже считает огромным недоразумением, но побочным от основного. Намджун классный, конечно, тут сложно не втюхаться, но появляется он на пороге дома Джина, только чтоб по-братски так с ним трахнуться и пойти дальше убиваться по своему «всё сложно» с его ебанутой подружкой. Трахается Намджун хорошо. На твёрдую четвёрочку. Джину б огонька какого, но какой огонёк между братанами бывает. – Я так больше не могу, – решает он в один день. Потный и выебанный по самые гланды. Фигурально и не совсем. Намджун, разлегшийся на его мятых простынях голым греческим божком, обращает на него внимание только тогда, когда тот реально поднимается и начинает одеваться. – Ну ладно тебе. В следующий раз точно ты будешь сверху. – Ты не понял, дружок, – Джин втискивает задницу в свои домашние треники. – Я ебал это. Пиздуй из моей квартиры и член в следующий раз присовывай в другую дырку. И в следующий раз после него. И всегда отныне! Возмущенное «всё ж нормально было!» Намджуну удается договорить только после решительного хлопка входной двери. Сокджин очень пытается не ухнуть в депрессию. В том смысле – что да, он крутой перец, яйца в кулак собрал, вот так вот наконец Намджуна развернул. Хосок даже затевает маленькую пьянку на двоих по этому поводу. Сначала на хате у себя, а потом в бар пытается заманить. А Джин отнекивается с улыбкой, что у него завтра с утра встреча с научруком, а на самом деле дома сидит и слёзы давит очень по-тупому. Несколько раз палец сам заносится Намджуну звякнуть – нахуй гордость, пусть приедет и вытрахает весь мозг из черепной, как всегда делал. По итогу Джин, конечно, не звонит. Мелкие вваливаются, как и всегда, без предупреждения. – Я нихрена не готовил, – сразу предупреждает он этих трёх из ларца с порога. – Это как? – раззевает рот Тэхён. – Ну так вместе приготовим, – Чимин оптимизма не теряет, уже курточку с себя на ходу стягивает. Джин хватает его за капюшон, и Пака рикошетит обратно на лестничную клетку пружинкой. – У меня продуктов нет. – Ну так мы сходим за ними, – Чонгук красноречиво бросает свою сумку в недры квартиры через порог. Мол, выбора у тебя, старшой, не особо. – Мяско всех устроит? Сокджин на них рукой машет. Это его до колик излюбленные тонсены, и градус терпения к ним граничит от агрессивного умиления до попыток всерьёз придушить. У того же Хосока мелкими их язык уже назвать не поворачивается. Разве что Чимин ещё как-то под эту категорию попадает – ну, в силу роста. Тэхёна и Чонгука за последний годик же распидорасило так, что они доходяг-хёнов на плечи вольны закинуть и крутить мешками с картошкой. Благо, так делать они ещё не додумывались. Но от Чонгука сталось бы – он себя вообще крайние месяцы странно вёл. – Хён, а чё с тобой? – без обиняков Тэхён интересуется, выглядывая на хозяйничающего у плиты Джина. У мелких в понятии «вместе приготовить» – это наблюдать, под ногами не мешаться и иногда выполнять ответственную роль дегустаторов. Они справляются со всеми своими обязанностями на ура. – Чё со мной. – Ну, у тебя впервые даже продуктов нет. – Ага, а обычно бесплатная жральня. «У старины Сокджина» называется. Вот, решил, что хватит вам на шее сидеть. Тонсены его бурчание всерьёз, как и всегда, не воспринимают. Потом, после сытного обеда, Чимин осторожненько к Джину подбирается, мешая ему наблюдать за фееричными па Доктора Стрэнджа и его чудо-плаща. – Хён, ты с Намджуном расстался, да?.. – Мы не- – Чимин имел ввиду, завязали ли вы с вашими потрахушками по дружбе, но хотел быть воспитанным. Джин лупится на невозмутимого Чонгука с возмущением таким немым, что даже в мыслях ни словечка внятного не генерируется. Чимин смущается вместо Чона. Спасибо ему и на этом. – Прости, но да, я это и имел ввиду. – Вам какое дело? – Джин, наконец, находится, запоздало принимается латать нарушенные личные границы. Нет, конечно, он понимал, что в их компашке все уж давно чухнули весь прикол его особенных взаимоотношений с Кимом, но встречаться с этим лицом к лицу было стрёмно. Раньше у мелких хватало чувства такта хотя бы ничего не обозначать вслух. – Ну… ты просто как в воду опущенный. Наш красивый самый лучший хён найдет себе ещё пятьдесят таких Намджунов, – Чимин ластится, под руку лезет, утешает так по-котёнковому, что Джин невольно улыбается и его по башке чешет смиренно. Сам думает – нахрена ему ещё пятьдесят таких козлов-Намджунов, он одним с лихвой нажрался. Только потом замечает, что Чонгук замирает с нехорошей улыбкой на своём кресле и взгляд у него совсем каким-то пристальным становится. Сокджин унизительно налакивается. Мелкие покупают к ужину две бутылки вина, и он выдувает их почти в одну харю. В принципе, позволить себе может – пьяный он обычно не бушует, приключений не ищет, а просто по-старчески сворачивается в каком-нибудь уголке и засыпает. Как вот прям сейчас. Он на периферии слышит, как мелкие домой собираются, как кто-то заботливо у него в хате убирается, а потом чувствует, как его на руки с дивана поднимают. Он даже способен в этот момент подумать, как благодарен своим докучливым, но хорошим тонсенам просто за их существование. А просыпается он в жуткой жаре и с засухой во рту. Голова не болит почти – вино хорошее было, но вот чья-то тяжелая рука на талии вызывает ряд вопросов. – Чонгук, какого хрена, – лопочет, пытаясь выбраться из-под жадной хватки. Чон просыпается, недовольно мычит в загривок и ближе к себе безаппеляционно тянет. Прям в эту ловушку аномального жара своей туши. – Жарко же, пусти. – Просто помолчи, ладно, хён?.. – хрипят из-за спины. – Полежи спокойно вот так. Пожалуйста. Джин реально примолкает и смиреет. Честно – больше даже с перепугу. А Чонгук гладится щекой и носом об его шею и ему, вроде как, вообще в порядке вещей. Ну, может, Джин лишнего думает. Чонгук ему кофе готовит, заказывает для него острую лапшу от похмелья. Говорит, и сам приготовил бы, но на кухне Сокджина может править только Сокджин. Пялится потом через стол опять своим съедающим взглядом, что у старшего чуть эта несчастная лапша носом не идет, а потом зажимает у раковины. – Я согласен даже просто быть тебе заменой Намджуну, – говорит. Джин начинает, наконец, всерьёз что-то подозревать. Например, то, что мелкий с ума ебнулся. – Чонгук-и… – настороженно. – Допивай свой кофе и вали. А я сделаю вид, что ты никогда мне этого не говорил. Чонгук реагирует на удивление спокойно, брови лишь приподнимает. – Почему? Джин не особо находится, чего ему ответить. Хлопает беспомощно глазами, всплёскивает руками и повторяет: – Допивай и вали! Таким образом, он хлопает своей дверью уже перед вторым носом. И очень долго гоняет по квартире заведённым хомячком, руки заламывает. Его маленький Чонгук-и. Такое ляпнул. Нет, – думает Джин уже следующим утром, тупя над дипломной работой, – не то чтобы Чонгук всё ещё маленький. В смысле – кабан кабаном вымахал, уже мужичок, а не парнишка, но ебучий случай. Джин буквально помнит, как Чонгук в песочнице в носу ковырял. А теперь этот Чонгук ему секс без обязательств предлагает. Нет, – думает Джин уже вечером после неохотного визита в продуктовый, – это вообще уже даже не смешно. В смысле – его на лестничной клетке поджидает понурый Намджун. – Джин. Мне хреново без тебя. У Сокджина колени уже не те, наверное. Норовят задрожать. Он их порывы стойко игнорирует и равнодушно ведёт плечами, даже не прерывая свой путь до двери. – Джин. У Сокджина такой возраст, и сердце уж подводит. Кровью обливается. Он проворачивает в двери ключи и кусает губы, потому что подбородок жалко подрагивать начинает, лоб морщится. Намджун накрывает его руку своей. – Давай хотя бы друзьями останемся. Я так не могу, реально. Джина прорывает, и он пихает Намджуна с такой мстительной силой, что тот больно вляпывается лопатками в щиток. – Не можешь? Ты не можешь? А я мог, думаешь? – Почему ты меня обвиняешь так, будто я тебя насильно в постель затащил?! Нам обоим было хорошо, нет? Намджун вполне оправданно нихрена не врубает, хотя, будем честны – вся эта ситуация с намджуновой недалёкостью явно говорит о том, что его мозг не такой уж гениальный, как все вокруг привыкли думать. Или что он просто любит строить из себя дурачка, когда надо. Сокджину сейчас глубоко насрать, что о подробности его интимной жизни весь подъезд, вероятно, уши греет. Ему одного хочется. – Ты козёл, Ким Намджун, – цедит с неприятной улыбкой. – Конкретный козёл. И даже внутри как-то попускает. С Намджуна, конечно, взятки гладки – так-то оно всё реально обоюдно было, один лишь Джин виноват в собственных нелепых чувствах, и каждый из них это прекрасно понимает. Но козлом от этого Намджун быть не перестаёт. И он, кажись, и это прекрасно понимает, потому что улыбается вдруг как-то печально. – Прости, Джин. Я просто реально не хочу тебя терять. – Иди нахуй. Джин очень долго и тщательно себя жалеет и ранки зализывает. У него начинается вся эта тривиальная тема с побегом – он симку меняет, берёт с собой ноут и сваливает к сестре за город. Преисполняться, в огороде там копаться, медитировать, диплом дальше писать. Это всё нереально эгоистично, потому что даже смиренный к его закидонам Хосок на пятый день до родителей его дозванивается, а потом рисуется на пороге дома сестры чёртом из табакерки и чуть не с кулаками не налетает сходу. – Волновался что ли? – чуть не мурчит Джин. Хосоку, конечно, чашечку ромашкового чая впихивают, чтоб он подуспокоился, но отчего-то это помогает слабо, и Джин почти готовится, что этот чай сейчас у него на голове окажется. Хосок выбирает тактику действеннее. – Неа. Зато знаешь, кто всех на уши первым поднял? По злой улыбочке Чона Джин соображает, что дело пахнет жареным, и мгновенно прячет свой нос за кружкой. – Наш Чонгук-и так переполошился, – продолжает Хосок с нажимом. – В студию к Намджуну ворвался, обвинял во всяком, чуть драчку не устроил. Не знаешь, случайно, чего он так? Он допивает свой чай, поднимается из-за стола, по плечу хлопает и обаятельно подмигивает напоследок. Или скорее – стервозно. – Я ему, кстати, этот адресок кинул. Нельзя ж малому так переживать. Хосок в туман сваливает с чувством выполненного долга, видно, а сам Чонгук Сокджина застает в неприглядно-паническом сборе чемоданов. – Куда так спешишь? – интересуется вкрадчиво. Джин врёт что-то невразумительное про самолет, сам не зная нахрена вообще. Спешит обратно воспроизвести бурную деятельность, но Чонгук его ловит за пальцы и заглядывает своими большими глазами так глубоко в душу, что старший каким-то голым себя ощущает. И жалким. – Не беги, хён. Только хуже себе делаешь. Чонгук гладит его осторожно по костяшкам, а потом их к своим губам прижимает, и, блять, Джин башку на отсечение отдать готов, если до этого видел что-то более красивое по отношению к себе, чем этот вот жест. – Я никогда тебя не обижу, знаешь, хён? И, может, Сокджин дурак полный, но он верить Чонгуку хочет. Чонгук молодцом держится. Продолжает наведываться через день, обычно не мешает, только рядышком сидит, иногда жратву заказывает, иногда наблюдает почти любовно, как Сокджин её на двоих готовит. Вытаскивает прогуляться, много не трындит. Только у Джина через недельку-другую щеку от горящих взглядов мелкого печь начинает. И глазик подергивается. Он Чонгуку взаимностью ответить пока не может, по Намджуну ебучему слишком много времени убивался, чтоб прыгнуть в другого человека вот так шустро. И он, в отличие от этого самого Намджуна, козлом быть не хочет. – Что ты мучаешь себя, Чонгук-и? – устало он спрашивает однажды, вытянув длинные ноги со скамейки. Джин – в реку пялится, Чонгук привычно – в Джина. – Я мучился, пока ты с Намджуном ебался в тихушку. А сейчас я могу быть ближе, чем когда-либо. С чего бы мне мучиться? – С невзаимности? Чонгук всё-таки взгляд отводит. Тоже теперь в тёмную гладь моргает. – У меня хотя бы появился шанс. – Думаешь? Они как-то слишком долго зрительный контакт держат, что Сокджину становится неуютно до ужасного. Он разбавляет тяжелое молчание своим: – Всё-таки я помню, как ты в песочнице в носу ковырял. А Чонгук смеётся, смеётся, как в детстве, всеми зубами и по-кроличьи нос морща. Больше не выглядит таким большим и крутым, каким стать успел. – Вот и представь, хён. Я почти с той самой песочницы в тебя влюблён. Сокджину дурно. Он знал, что это когда-нибудь случится. Но, когда оно случается, Джин осознаёт, что так и не выдумал никаких путей отступления. Чонгук и Намджун встречаются у его подъезда, и это все походит на сцену из дрянного лакорна. Чтобы не портить момент и не выходить из роли главной героини нарасхват, он поспешно улыбается, поднимает обе ладони в беззащитном: – Мальчики, только без нервов, – да между ними встаёт. – Что он тут делает? – Чонгуку не до шуток, и он принимает вид такой грозный, что Джин сам потрухивает на секундочку. Намджун же ожидаемо равнодушным остаётся. За локоть Сокджина тянет в сторону. – Чонгук-и, поднимись в дом, пожалуйста. Старшим поговорить надо. – Ни с кем ты говорить не будешь. – А ты какого тут распоряжаешься? – Блять, а давайте меня не будете как собаки тряпочную игрушку тягать?! – выдирает теперь уже оба локтя из хваток Сокджин, психуя. – Намджун, ты прощён, ты заебатый друг, просто дай мне время забыть о том, как выглядит твой член, лады? Чонгук, домой пошли. Чонгук руку из его ладони только в квартире вынимает, ничуть не теряя своей хмурости, хотя вроде бы он тут в приоритете очевидно оказался. – Прощён? – переспрашивает он с видом таким каким-то раненым, что хоть стой, хоть падай. Джин не понимает. – Ты сам говорил мне не бежать. – От меня не бежать, Сокджин-хён. Джин хлопает на Чонгука глазами, осторожно руки на плечи кладет, гладит, как щеночка. – Я с тобой. Ладно? – вкрадчиво спрашивает, в глаза заглядывает, весь из кожи вон вылезти готов, лишь бы Чонгук вот так болюче не смотрел. И потому целовать себя позволяет – глубоко, отчаянно. Младший его рот вылизывает, как баночку из-под самого сладкого мёда, за одежду хватается. Сокджин поддается, плавится, по сердцу дурному через грудь гладит, только когда на кровать падает очухивается и головой мотает. – Нет. – Почему? Джин объяснить особо не может, да и момент не тот для демагогий. Просто не хочет на то же самое напарываться опять, чувствует, что не так должно быть, что так неправильно. – Давай просто… полежим вместе. Чонгук выдыхает, хнычет почти страдающе – Джин причину его страданий своим бедром прекрасно ощущает. Посмеивается добродушно, и они целуются лениво и тепло почти до самого рассвета в обнимку, чешутся и гладятся, как котята в корзинке. Чон с ним трепетный, как со статуэткой фарфоровой. И это оказывается приятнее любого секса с любым Ким Намджуном. – То есть погоди-погоди, – машет он руками. – Ты бисексуал. Чонгук непонимающе кивает. У него пенка от молочного коктейля в уголке губ, и Джин бы её лизнул обязательно, если б не был в таком некультурном шоке. – И ты, блять, осознанно сделал выбор в сторону мужиков, когда мог беззаботно любить женщин и горя всю жизнь не знать? У него это в мозгу просто не помещается. Сложнее всякой дипломной работы укладывается, эта формула никак к адекватному значению не сводится, а Чонгук знай себе, смешки давит в сторону. – Хён. В сторону конкретного мужика. И опять касается губами костяшек Джина, нисколько не стесняясь всей их компашки, что в паре метров на диване в карты рубится. Касается губами жестом уже настолько привычным, но совершенно не теряющим своей красоты из раза в раз. Джин всё ещё нихрена не понимает. – Но почему? Ты чё, совсем припадочный? Чонгук плечами жмёт, мол, наверное. Шепчет Сокджину затаённо, что он красивый очень, на колени тянет целоваться – мелкий тактильный до невозможного, щедр на всякие нежности телячьи, а перед Намджуном так вообще вокруг своего хёна каждый раз чуть ли не ястребом кружит, то и дело права свои на него заявляет каждым мелким прикосновением. И не лень же вот ему что-то доказывать спустя столько месяцев-то. Ким Сокджин всё ещё думает, что его жизнь вся из каких-то сплошных недоразумений. Потому что, когда он прощается со всеми, Намджун чуть тормозит в пороге и протягивает ему небольшой аккуратный конвертик. – Вот. Только вам ещё не отдал. Оно общее на пару, – Намджун неловко улыбается и чешет затылок. – Буду рад вас видеть. Джин глазам даже своим поверить не может. «Дорогие друзья и родные, летом состоится очень важное для нас событие – наша свадьба». А на вложенной фотке обнимающиеся Намджун и Соён. Сокджин уж было оборачивается к Чонгуку, чтобы как следует отсмеяться с невообразимой странности отношений Намджуна с его девчонкой, но сходу налетает на это вот выражение лица Чона – младший смотрит так, как смотрел на Сокджина в этом же самом коридоре три месяца назад, смотрит так, словно бы вот-вот потеряет, смотрит так, словно бы его предают, словно бы в его спину сейчас нож всаживают и прокручивают. У Джина аж у самого сердце в пятки ухает. Ему так не хочется, чтобы Чонгук ещё хоть денёчек по нему болел. Джин хочет, чтобы Чонгук расслабился, мог доверять, в любви такой ему нужной купаться, как заслужил. – У них свадьба в голубых цветах, – машет он конвертиком, натянув мягкую улыбку. – Не иронично ли? Давай будем там самыми-самыми голубыми. – Можем не идти, если тебе… – Чонгук не заканчивает, отворачивается, по щекам жилки пробегают напряжённые. Сокджин выдыхает, кидает конверт на столешницу и как лупит Чонгука по плечу. – Дурак совсем?! А потом целует. Крепенько и со смаком. Чонгук мгновенно под этими поцелуями тает и слабеет, только брови всё ещё изламывает болезненно, думает, Джин не видит, а тот ведь даже глаз в поцелуе не закрывает почти никогда. Каждую секундочку ловит, каждое движение длинных ресниц. – Переспим, Чонгук-и? И нет. Трахаться с Чонгуком даже лучше, чем целоваться. Хотя в один момент Сокджин даже думает начать бояться, что тот его просто сожрёт сейчас, а под утро ни спины, ни задницы не чувствует. – Ты какой-то зверюга, – улыбается блаженно он, пряча чужую лохматую влажную башку на своей груди. Это даже не огонёк. Это пожарище. Жизнь Ким Сокджина – череда недоразумений. Любовь Чон Чонгука к нему – недоразумение из самых больших. И самых-самых приятных.