Ничего не предвещало

      Пор на нервах с того самого дня, как Ренегат уехал.       Он не сказал ничего, кроме телеграфно-сухого "отец умер, мне надо разобраться", и уехал. Да, звонил иногда, сообщал, как идут дела, но у Щиголева сердце всё равно не на месте: слишком хорошо помнил, как однажды, когда все они вместе пили, ещё когда Шурка с ними был, Леонтьев рассказывал про свою жизнь до "Короля и шута".       Про то, как хотел покончить с собой. Про то, как эти мысли преследовали его и преследуют до сих пор.       Про то, как...       Ему сдавливает паникой горло, когда он набирает сашин номер. Долгие, мучительно долгие гудки впиваются в слух разъярёнными осами.       — Да расслабься! — фырчит под боком Князев. — Это ж Ренегат, ну куда наш мальчик-отличник ввяжется? Давай, Сань, один звонок и погнали репетировать, нам ещё Мишку в порядок приводить...       Мишка, которого нужно приводить в порядок, лежит в полусне на соседнем диване, а на сгибе локтя у него красуется свежий укол. Мишка, вокруг которого Андрей носится, как курица-наседка, по доброй воле херачит в себя отраву, потом заявляя, что ему кайфово и что это не их дело, как он проводит свободное время.       Как будто кроме него проблем в группе ни у кого быть не может.       — Вот и приводи, — неожиданно для самого себя даже огрызается Щиголев, когда в очередной раз не слышит в трубке ничего, кроме гудков. — А я в Москву.       — Не забудь позвонить и сказать, как далеко тебя пошлёт Реник, когда ты отвлечёшь его от работы над сольником, — из угла улыбается Яша. — Что? Он давно говорил, что хочет попробовать! Небось, под прикрытием основной проблемы занимается тем, чем хочет!       Саша бросает на него взгляд, полный боли, и получает в ответ тревогу в серо-голубых глазах. Яха понимает всё, не останавливает, но пытается поддержать, пусть и немного криво.       Буквально через пару часов, выцыганив билеты на какой-то особый скорый поезд с помощью брата тёти первой жены сына деда друга детства няни яшиной мамы, Поручик уже сворачивается на полке, услужливо предоставленной проводниками где-то в багажном вагоне, и проваливается в неверный, короткий сон, то и дело просыпаясь и пытаясь снова дозвониться до Ренегата.       "Добрый день, владелец этого телефона сейчас в больнице. Кем вы приходитесь Александру Владимировичу?"       Женский голос кажется сначала галлюцинацией уставшего разума.       — Я... друг. Коллега. Александр Щиголев, группа "Король и шут", слышали когда-нибудь?       Уже в спешно пойманном такси выясняется, что на стороне Пора — невероятное везение, и его имя и название группы открывает перед ним почти все двери. За два автографа его впускают посреди ночи в больницу и подсказывают номер палаты, за обещанную проходку в гримёрку — закрывают глаза на то, что Щиголев тащит с собой рюкзак с кучей еды, нахватанной на вокзале ещё, за фотографию с медсестрой — обещают позвонить Князю и рассказать обо всём.       У палаты его встречает дежурная медсестра.       — Скорую соседка вызвала, — доверительно сообщает она. — Говорят, ваш гитарист ей ключи дал на случай чего, она заволновалась. зашла — а он с перерезанными венами в ванной лежит. Так что вы с ним поосторожнее, его, конечно, зашили, но...       Поручик не слушает дальше, кидается в палату: Саша бледный, под глазами синяки, руки перемотаны бинтами, дышит ровно, и у Щиголева колени дрожат от мысли, что соседке, вызвавшей скорую, надо будет занести чего-нибудь в благодарность за то, что вовремя зашла.       — Саш?.. — тихо выдыхает Ренегат, и Пор подходит ближе, опускается на стул возле его койки и осторожно касается пальцами бледной ладони. — Ты чего не в Питере?       — Почувствовал, что что-то не так с человеком, который мне дорог, — шепчет он в ответ. Тёмно-серые глаза Ренегата наполняются слезами, но сил сморгнуть их просто нет. Саша дрожащей рукой проводит по его щеке, осторожно, ласково касается подушечкой большого пальца по прикрытым векам, стирая с них жгучую солёную влагу. — Ты как?       — Думал, вывезу, — пожимает плечами Реник, морщась от стрельнувшей в руках боли. — Не вывез.       — Еблан, — мягко припечатывает Поручик. — Я тебе еды нормальной привёз, так что в твоих интересах не помереть внезапно...       — Шаурма с Ленинградского это не нормальная еда, а прямой путь к гастриту, — у Щиголева от сердца отлегает, как только Саша привычно ворчит по поводу и без. Если есть силы возмущаться — значит, выдержит. Встанет на ноги. А сам Поручик ему поможет.       Он ещё не знает, что с утра позвонит Андрей с удивлённым "ничего же не предвещало, откуда мы могли знать?" и тут же перейдёт на дружеский укор за то, что ему одному пришлось приводить Мишу в человеческое состояние. Ещё не знает, что с Андреем они почти поругаются после того, как Яша заикнётся о том, что показушные уколы героина, чтобы удержать Князя рядом, и попытка покончить с собой вдали от всех — это разные вещи.       Не знает, что годы спустя будет чувствовать себя виноватым за смерть лучшего друга, что, возможно, в тот день он выбирал между жизнями двух дорогих ему людей.       Но когда много позже его спросят...       — Александр, скажите, почему вы ничего не сделали, зная, что Михаил вот-вот надорвётся?       По коридору мимо проходит Князь. Останавливается неподалёку, будто бы говоря по телефону, но Саша знает: прислушивается к каждому слову.       Ренегат хочет ответить первым, но Поручик, не отводя взгляда от Андрея, горько хмыкает.       — Он горел делом, — бросает он, а затем почти выплёвывает ранившие в своё время слова: — Ничего же не предвещало, откуда мы могли знать?