Последний раз?

      Отвратительный. Мерзкий. Неправильный.       Князь зажимает его в номере после сауны, целует, кусает в шею — Ренегат скулит несдержанно, жмурится, колени подкашиваются и он, подчиняясь внезапной слабости своего организма, падает на колени, глядя на Андрея снизу вверх.       В соседнем номере слева отсыпается Миха, пообещавший их прикончить, если они его разбудят, через стенку справа — Шура с Сашкой режутся в карты, бессовестно раздевая Яху, не умеющего играть против двоих нагло мухлюющих друзей детства, а ровно между Саша Ренегат ненавидит себя за то, как легко ведётся на невинные, казалось бы, провокации Князева, за то, какой он слабый, как легко хватается за любого, кто хоть немного внимания к нему проявит, кто позволит быть чуть ближе, чем на расстоянии вытянутой руки.       Он стонет на пальцах Андрея, откровенно, громко, разводит колени, не обращая внимания на то, как перед глазами темнеет, будто от подступающей потери сознания, сбивчиво просит его, — большебыстрееещёАндрейпожалуйста, — чуть не воет, когда Князь слушается, зажимает рот ладонью себе, кусая пальцы до боли, разве что не до крови.       Запястья жжёт болью, когда Андрей прижимает его руки к дивану, шепчет на ухо что-то звеняще пошлое, — Саша отвечает в тон, стонет, подставляется, чувствует, как разошедшиеся порезы кровят, пачкая бледную кожу и белую наволочку подушки.       Князь проводит по порезам языком, слизывает кровь, улыбается, шально в глаза смотрит, вымазанный в свежей крови, ему нравится, до одуряющего тумана перед глазами нравится вкус крови и вид полностью подчиняющегося ему Леонтьева.       Ренегат жмурится, будто бы от удовольствия, а сам едва слёзы сдерживает: мерзко от того, что с Князем он трахается исключительно чтобы Андрей сбросил напряжение, а он сам почувствовал себя хоть каким-то нужным, что едва может потому смотреть в глаза Поручику, где видит только тоскливую боль, что сам он Сашку до ноющего сердца, до сводящей с ума дрожи под рёбрами любит, но быть с ним — значит, обречь его на постоянные нервотрёпки из-за его, Ренегата, загонов и проблем. Сашка того не заслуживает. Сашка однажды получит куда больше.       Андрею нужно, чтобы на него смотрели с обожанием, чтобы и он получал свою дозу восторга, которую обычно выплёскивают фанаты на Мишу — и Саша с удовольствием дарит ему свой по-щенячьи преданный взгляд, падает к ногам, разве что хвостом не бьёт, как псина, да и то только потому, что в человеческой конструкции хвоста собачьего не предусмотрено. Андрей считает, что Саше точно так же, как и ему, не нужно ничего больше, чем быстрый жёсткий секс раз в три-четыре дня, и Сашу это вполне устраивает.       Поломанный. Омерзителен даже самому себе. Недостойный нормальной судьбы.       Князев кончает ему на лицо, смазанно целует в щёку и уходит, — Мише надо на утро рассол капустный заказать, воды холодной приготовить, таблетки, все дела, — и Леонтьев сворачивается на пустой кровати, сжимается в позе эмбриона, прокусывая губу до крови, чтобы не взвыть.       — Саш?.. — над ним, голым и взмокшим, таким беспомощным и не способным ни на какое оправдание своему блядскому поведению, склоняется Щиголев. Ренегату даже посмотреть на него стыдно, когда тот подтаскивает поближе к себе с тумбочки пачку одноразовых салфеток, смачивает их в прохладной воде, стирает чужую сперму с его лица, садится рядом, словно бы ничего и не было, одеялом накрывает — и только тогда Саша понимает, что его била крупная дрожь.       — Уходи, — хрипит Ренегат. — Не смотри на меня...       Поручик тупыми ножницами кромсает свою футболку, вырезая из неё кусок, достаточный для того, чтобы стереть кровь с разошедшихся порезов, целует каждый сухими, потрескавшимися губами, и Саша чувствует, как тот мелко дрожит.       — Я не уйду, Рень, — он перематывает изрезанные руки этим же куском ткани, чтобы защитить открытые раны от грязи, ложится рядом, обнимает, прижимая к себе. — Ты же знаешь, я не уйду...       Не уйдёт, и это самое болезненное, самое страшное, самое непонятное для Леонтьева, ведь, казалось бы, должен держаться от него подальше, чтобы только не запачкаться об его отвратительность, не уйдёт — и Саша чуть не воет, когда слышит, как Поручик едва уловимо всхлипывает, прерывисто дыша.       — Ты заслуживаешь большего, чем просто ебаться с Князевым, — выдыхает он Ренегату прямо на ухо, и Саша скулит в голос. — Саш, ты же такой хороший... Зачем?..       — Я другого и не достоин, — сдавленно шепчет Саша в ответ, верит в это всем своим сердцем: ренегат, изменник, предатель устоев, никто другой, не заслуживающий ничего, кроме презрения.       Но Поручик только крепче объятия сжимает, не позволяя Леонтьеву вывернуться, гладит по спине, шепчет что-то хорошее — и Сашу будто отпускает понемногу. Будто этот шёпот пробирается в самое сердце, сворачивается там тёплым клубком, отогревая, растапливая лёд.       Саша дышит спокойнее, ровнее, не жмурится от боли, но просто лежит с закрытыми глазами, обещая себе, что обязательно закончит с этим, чтобы больше не ранить Щиголева, чтобы не слышать, как его голос дрожит от волнения за него, дурака.       Обязательно.       Ещё один раз — и всё.       Просто для того, чтобы сказать Князю, что надо завязывать с этим со всем, чтобы поговорить и расставить все точки там, где они и должны быть. Андрей, конечно, поворчит для вида, мол, вот, всё, даже близкие друзья повзрослели, начали книжки читать и приличный образ жизни вести, но это же мелочи!       Ну может два раза. Чтобы так уж резко не обрывать всё, чтобы дать Князеву время найти ему замену, с Шуркой договориться, например.       Или три, но не больше.       Но потом всё.       Максимум, четыре.       Это уже точно.       Он уверен.       Почти.