В солнечной Калифорнии

      То, что Миша видит, Мише не нравится.       Он с кресла наблюдает за Князем: Андрей сидит, скрестив ноги, на ортопедическом матрасе, накрытом пледом с пальмами, натыкивает что-то пальцами в ноутбуке, то и дело засыпая себе в рот почищенные подсолнечные семечки из стаканчика, купленные в магазине у дома, и потягивает из бутылки безалкогольную пина коладу.       Да и сидят они оба не на чьей-то хате в промозглом, сыром зимнем Петербурге, а в тёплой солнечной Калифорнии, у Шуры на веранде, пока он сам со своими мужем и женой, — правда, Миша до сих пор так и не понял, как это работает и зачем делить любимого человека с кем-то ещё, — угулял куда-то, оставив их двоих ответственными за дом.       Не по-панковски это, думается Мише.       — Ты во мне дыру прожжёшь, Мих, — тепло улыбается Князев, не отрывая глаз от ноута. Горшенёв переводит взгляд на экран: там, в окружении каких-то символов, значков и полосочек, красуется его собственное лицо, с невероятной любовью отрисованное Андреем. — Чего тебе?       — Неправильно всё, Андрюх, — ворчит тот, перебираясь с кресла на диван и усаживаясь напротив Князя. — Панки мы или кто?       — У тебя поясница больная, а я нормальную коронку третий месяц поставить не могу после того, как клык на концерте выбил, — Князь со вздохом закрывает ноутбук и переводит на Мишу любящий взгляд голубых глаз. — Миш, даже панки с возрастом...       — С каким, нахуй, возрастом?! — рявкает Горшенёв так, что Андрей аж вздрагивает. — Я, по-твоему, старик, что ли? Чё, в развалюху превратился?!       Он вскакивает на ноги, покачиваясь на мягком матрасе, почти бросается на Князева, — тот едва успевает отложить ноут в сторону, — вжимает его в диван, бешено глядя глаза в глаза.       — Ты предаёшь меня? Снова?!       — Миш, очнись...       Горшенёв локтем давит на андреево горло, старается сильнее, — да только Князь раскабанел давно, скорее, сам задушит, чем позволит Мише что-то с собой сделать, — рычит, бесится, точно дикий зверь.       Хочет, чтобы его остановили. Чтобы Андрей встряхнул его, как в молодости, придушил слегка, чтобы показал, что всё ещё можно вернуть, переиграть, продолжить бесноваться, как тогда, двадцать, нет, тридцать лет назад!       Но Андрей только смотрит в душу практически, спокойно, без страха, волнения или ответной злости.       — Мишенька, родной... — он улыбается так спокойно и ласково, что Мише как-то даже неловко становится от того, как он налетел на Князя. — ...то, что тебе уже пятьдесят, а не двадцать, не делает тебя хуже. Выдохни, пожалуйста, Миш. Давай, как тебя доктор учил, сначала глубокий вдох... вот так, умница... и выдох. Доверишься мне, Мишань?       Миша, словно заворожённый, кивает, делает вдох, выдох, прикрывает глаза и без сил падает рядом на диван. Андрей выдыхает и потирает горло, от чего Горшенёва подгрызает совесть.       — Я не хотел причинить тебе вред, — бурчит он, и в их жизни это примерно равняется "прости, пожалуйста, Андрюш, я идиот и никогда так больше не буду, пока не забуду об этом извинении".       — Я знаю.       Андрей усаживается поудобнее, похлопывает по колену: Миша тут же кладёт голову на его бедро, колени принципиально игнорируя, подлезает под руку, точно большой пёс, и затихает, стоит Князеву ласково вплести пальцы в его седые волосы, мягко массируя кожу головы и то и дело почёсывая за ухом.       — Мы вернёмся, когда ты отдохнёшь, и снова будем херачить концерты, Миш, — мурлычет Князь успокаивающе. — Будешь "Анархиста" орать, как не в себя, горло сорвёшь, Женька будет за тобой с чаем бегать, а ты будешь ворчать, что вот мне же не нужен чай, так зачем ты горло своё лечить будешь. А потом ты, дурак такой, напьёшься в баре и полезешь в слэм, когда наши с моими парнями играть будут. А потом...       — Да понял я! — перебивает его Миха, уже улыбаясь.       Будет, конечно. И "Анархиста" орать будет, и от чая отказываться, — хотя Трохимчук раз за разом искренне верит, что однажды получится отпоить легендарного Горшка чаем раньше, чем Князь ему уши надерёт, — и в слэм сунется, когда подъедут князевцы и дадут возможность Ренегату отыграть свою половину, — всё же, голос у него и правда хороший, не зря временно в соло-карьеру со всеми музыкантами "Короля и шута" уходил.       Потому что ему, конечно, уже пятьдесят, — ну, технически, сорок девять, как и Андрею, отчаянно планирующему собственный юбилейный тур, анимированный клип на "Медведя", новый альбом и открытие выставки в Москве, — но старого панка не сломить цифрами в возрасте.       И тур юбилейный они откатают. Сначала андрюхин, потом его собственный, где-то между дадут концерты в столицах на день рождения группы.       И к мусе заехать надо будет обязательно, на блины, как в детстве.       И Лёшку с Киром сюда вот, в Калифорнию, свозить, не зря же они последние несколько лет восстанавливали свои братские отношения.       И на презентацию документалки приехать в своём продранном давно плаще-"газете", получить от Агатки втык за то, как он их всех напугал десять лет назад, с фанатами поболтать, — соскучился уже по крепким объятиям от тех, кто рос на его музыке!       И... Да мало ли планов, когда тебе всего пятьдесят — ну, технически, сорок девять! — и твои друзья готовы поддержать любой твой план?       Он вздыхает, бодает Князя лбом в бок и усаживается рядом с ним, скрещивая ноги.       — Ладно, показывай уже, че вы там надизайнили на сериал!       И Князь, испытывая внезапнейший порыв задушить Мишу в объятиях, открывает ноут и разворачивает к нему экран.       В титрах их имена стоят рядом, под надписью "креативные продюсеры".