Стремление к пониманию

Изящное запястье, обрамленное темной полуперчаткой, взмыло вверх, как показалось аль-Хайтаму, прямо к звёздам, утопая в бесконечном космическом пространстве. Тихо звякнули аксессуары на плаще. Тонкие пальцы осветила зеленоватая искра — и тотчас погасла. Аль-хайтам прислонился к выделяющейся в темноте белой стене, сложив руки на груди, неотрывно следя за чужими действиями. Увесистый двуручный меч вновь вошёл в песок. Кавех получше ухватился за рукоять, поколдовал над Мехраком, и легким взмахом разрезал воздух перед собой. Ещё раз — чуть наискось. Взявшись двумя руками, архитектор резко развернулся вокруг своей оси, выкручивая смертоносное лезвие. Свободные пряди волос всколыхнулись. В чужих глазах горела упрямая решимость и какая-то затаенная усталость. На лбу сияла испарина. Мехрак издал довольный скрежет. Кавех одним движением вонзил меч в песок и радостно кинулся к чемодану. Краем глаза заметив знакомую тень, он приостановился, выпрямился, удивлённо рассматривая аль-Хайтама. — Все в порядке? Ты нечасто работаешь ночью, — коротко заметил аль-Хайтам. Кавех чуть смутился, откидывая прилипшие пряди со лба. — Все хорошо. Не хотел тебя будить. Мне нужно закончить с одной разработкой, давно уже с ней мучаюсь. Хочу, чтобы движения моей руки хватало для сильнейшего маха мечом. Это поможет, например, нести чертежи и без труда расчищать дорогу от монстров. Правда сначала нужно, чтобы Мехрак с точностью зафиксировал мои движения, а уж потом повторил их самостоятельно...— выдохнул Кавех, смотря в сторону. Ночь выдалась на удивление спокойной, на счастье, без песчаных бурь. Их совместный поход в пустыню был организован во имя совершенно разных целей, но, как выразился Кавех, иногда не так плохо делить расходы. — Не хочешь поделиться? — будто между делом уточнил аль-Хайтам, прекрасно понимая, что архитектору что-то не даёт покоя. Кавех тяжело вздохнул и тут же сделался будто старше своих лет. Лунный свет заострил тонкие черты лица, подчёркивая темную складу меж бровей и глубокую задумчивость алых глаз, обычно пропитанных деланным весельем — архитектор не любил обременять людей своими проблемами. Опущенные уголки губ, пронзительный взгляд в недавние воспоминания и серьезная озадаченность. Будь аль-Хайтам чуть эмоциональнее, он бы не сдержал восхищённого вздоха от представившейся картины. Кавех выглядел как произведение искусства — уникальное, проверенное временем, поистине гениальное в своей задумке и воплощении, одновременно с этим — недосягаемое и чужое. Сколько не тянись — не схватишь, если только оно само добровольно не опуститься в твои руки. И то, мгновение это будет не долгим, ведь свобода для подобного создания важна не меньше жизни. Это восхищало и привязывало, вынуждало быть подле, в готовности подставить плечо в непредвиденной ситуации, вынуждало ждать и осторожно верить во взаимность. — Все те же... Из академии. Они считают, что раз я архитектор и инженер, то физический труд мне не под силу. Им проще думать... — Кавех понизил тон, вспомнив, что окна домов распахнуты, а люди давно спят, — Что ты обеспечиваешь мою защиту. Когда я пытался доказать им обратное, — Кавех болезненно сморщился, — Ох, видел бы ты их многозначительные взгляды. Только ленивый в академии не знает о нашем сожительстве. Слухи так глупы и беспочвенны, я бы совершенно не обращал на них внимание, если бы не их снисхождение и вопросы на тему «Насколько аль-Хайтам хорош в постели?». И эти люди ждут от меня блестяще выполненной работы со скидкой по знакомству! — Мне казалось, мы уже поднимали тему чужих непрощённых мнений, — осторожно напомнил аль-Хайтам. — Я понимаю! Понимаю... И помню. Но такие вещи не проходят по щелчку пальца. Мне все ещё тяжело абстрагироваться, мне хочется доказать всему миру, что я стою больше, чем пара чертежей раз в месяц. Аль-хайтам лишь покачал головой. Ему искренне хотелось как-то помочь другу — например, неслышно подойти и обнять, зарыться носом в жёсткие пряди, отливающие золотом, в которых затерялись мелкие песчинки из-за непрекращающегося ветра; сомкнуть руки под лопатками, почувствовать чужие касания, ещё пока нерешительные и чересчур осторожные в ответ, как пальцы останавливаются в районе поясницы, сплетаются и замирают, как в ключицы ударяется облегчённое дыхание, а чужая голова аккуратно ложится к плечу — Кавех определенно устал. Устал доказывать, работать на опережение, отбиваться от недоверия и прикрытых шуткой насмешек. Лишь твердое стремление стать лучше позволяло ему удерживаться на плаву, параллельно воспроизводя гениальные вещи. Аль-Хайтам не сдвинулся с места. Чужой взгляд был прямым и донельзя понимающим, будто бы забирающимся в самые потаённые уголки души. Аль-хайтам не отводил глаз, впитывая внимание, силясь запомнить этот красиво падающий на растрёпанные волосы свет. Горечь сожаления мелькнула в чужих глазах и тут же погасла. Кавех не любил говорить о своих проблемах. И Кавех не был готов к тому, что так давно желал аль-Хайтам. Архитектор не игрался с чувствами, не наслаждался властью или давал мнимую надежду. Он просто не мог. Не мог пересилить давние болезненные травмы, дать себе волю на что-либо, кроме работы. Кавех этого не скрывал. Говорил почти прямо, с откровенной серьёзностью, с толикой грусти. И аль-Хайтам понимал. В этой борьбе Кавеха с самим собой он был лишним, лишь раздражителем в чистой энергии безудержного упрямства и верного стремления куда-то ввысь в желании превзойти — но только кого? Аль-Хайтам ясно видел, как мучался Кавех пол-года назад — когда вскрылся факт их сожительства. Кавех, не терпящий ложь, был вынужден изворачиваться и лгать, отбиваться от нападок и особо гениальных шутников. Вид аль-Хайтама поубавил их количество, но архитектор от этого только мучался больше. Увлечения стали отходить на задний план, Кавех больше пил, меньше отдыхал, только брал монотонную однообразную работу, лишённую всякой фантазии. Забывался в ней, как в вине, зато почти не покидал своей комнаты. Перед глазами пронеслось давнее воспоминание, в тот момент аль-Хайтам ещё не до конца осознал свои чувства, находясь на стадии упорного отрицания, за что сейчас не мог себя простить — с Кавехом шла холодная волна из-за взаимных ядовитых подколов. Аль-Хайтам просто не знал, как отвлечься, одновременно с этим его убивало саморазрушение Кавеха. Кавех же искренне злился, что не может съехать прямо сейчас и вынужден поддерживать похабные слухи, чужое мнение оказывало на него огромное влияние, он это осознавал и расстраивался ещё больше. Аль-Хайтам так бы и продолжил ходить вдоль да около, все отрицая, пока случайно не стал свидетелем странной, казалось бы незначительной сцены. Но только тогда он разглядел критический уровень чужого отчаяния. После этого было решено пересмотреть часть своих взглядов. И смириться с невеселыми последствиями. Изящные пальцы скользят вверх, утягивая руку за собой. Локоть выпрямляется, кисть делает плавное движение вокруг головы, чуть касаясь мягких волос, опускается. Тело ведёт чуть вправо, оголяя изгиб талии. Плавные, выверенные и такие естественные движения притягивают взгляд. Аль-Хайтам скрещивает руки на груди и беззастенчиво смотрит — Кавех забыл закрыть дверь. У того глаза закрыты, в руках — полупустой бокал с расходящейся кругами алой жидкостью. Аль-Хайтам удивлен, совсем немного. В последнее время Кавех предпочитал пить, как заядлый пьяница, с горла бутылки. Изящества и намека на лёгкое расслабление не было давно — только голое желание напиться до отключки. Сегодня что-то пошло не так. Пряди, внимая движениям тела, колышатся и одновременно перемещаются. Кавех ведёт свободной рукой по телу, от бедра к шее, выгибается вслед движению пальцев, запрокидывает голову, оглаживая белую кожу. Кисть срывается с подбородка, рисуя круговое движение в воздухе, и аль-Хайтам невольно засматривается на плавные гипнотизирующие движения длинных пальцев, которые по очереди складываются в кулак. Рывок — рука уходит в сторону, разжимаются пальцы в немом отрицании. Вино выплёскивается из бокала, но Кавех не чувствует, не видит. Ресницы честно закрыты, он полностью отдан своим жестам, подчинён своему внутреннему ритму. Аль-Хайтаму до странной дрожи хочется послушать ту мелодию, которая играет в голове у Кавеха в этот миг. Движения плавные, но рука рвется между неторопливой патокой и молниями электричества. Плечи перемещаются в сторону, голова доводит траекторию. Медленный разворот, кисть болезненна прижата к груди. Спина сгорблена всего лишь на миг, перед тем как взмыть, расправить незримые крылья, высвободиться — от чего? Голова запрокинута вверх, одну, две, три секунды. Тяжёлое дыхание, шумное и видное по движению ребер. Нерешительность или нежелание продолжать. Аль-Хайтам мысленно выдыхает, не давая разочарованию охватить нутро. Казалось, он почти увидел, как Кавех подошёл к черте, сбросив мнимое, но все ещё восхитительное изящество. Казалось, сейчас в несочетающихся движениях он сможет разглядеть ответ на слишком часто появляющийся в голове вопрос — что с ним происходит? Но нет. Будто интуитивно Кавех понял, в каком месте остановиться. Медленно оседая на кровать, он распахнул глаза, бездумно упираясь взглядом в стену, не замечая чужую фигуру в щели двери. Чуть розоватые щеки, раскрасневшиеся обкусанные губы, тревога в алеющих глазах. Кавех выдохнул, одновременно с аль-Хайтамом. Покачал бокал, задевая взглядом всполохи. И осушил его одним глотком. Уже после вогрузил на стол, потянувшись к бутылке. Приложился к горлу, зажмурив глаза, будто стараясь избежать мыслей об этом моменте. Красная струйка спустилась с уголка губ, окрашивая воротник. Аль-Хайтам покачал головой и осторожно отошёл от двери. Он пришел раньше с работы не предупредив сожителя. Это определенно стоило того. Отчаяние сквозило в коротких движениях, стыдливо запрятанное подальше. Но черта уже вырисовывалась у ног, осязаемая и опасно манящая. Аль-Хайтам впервые признался себе, что испугался. Пара дней ушла на раздумья, а уже после, усмирив гордость, он принялся заново возводить сожжённые мосты. Кавех не верил. Местами противился. Иногда искренне пытался узнать о причине перемены в их отношениях. Иногда подолгу молчал, не в силах объяснить свое настроение. В такие моменты аль-Хайтаму казалось, что он ведёт невидимую борьбу — страх чужого мнения прочно засел в голове, упорно отвоевывая раз за разом свою нишу. Когда Кавех бесцветно произнес, что выбрал свою дорогу: идти туда, где страшно, — аль-Хайтам на неосознаваемое мгновение поверил в желаемое. Пока, выдерживая взгляд, ему честно не намекнули, что к большему готовности нет. Оголенного плеча коснулись. Кавех задумчиво рассматривал затуманенный воспоминаниями взор. Аль-Хайтам моргнул, мотнув головой. Расширившиеся глаза зацепились за мягкий изгиб губ в чарующей улыбке. — Смотри, — коротко попросил архитектор, вновь отходя на приличное расстояние. Взмах рукой — кисть пустая и невозможно плавная. Массивный меч рассекает воздух, поддаваясь невидимым чарам. Он вторит движениям руки, безоговорочно исполняя нужные комбинации, готовый защитить владельца от любых угроз. Но и руки владельца с тонким запястьем и изящными длинными пальцами имеют ощутимые мозоли на ладонях. Под рубашкой натягиваются мышцы. Глаза бьют на поражение холодной сосредоточенностью. На конце лезвия в долю секунды загорается искра отраженного света. На поверхности чистого клинка аль-Хайтаму мерещится свое отражение. И это родство не случайно. Он будет ждать столько, сколько нужно, находясь рядом, всегда готовый подставить плечо в тяжёлый момент. И когда Кавех докажет всему миру, а значит лишь себе, свою значимость, может, для аль-Хайтама случится счастливый исход?