Pretty When You Cry

- Николай Всевлодович, Вы спите на яву, что ли? Ставрогина дёргает от елейного голоса Верховенского. Черти. Пётр Степанович - да, не нужно опускать отчества, всё же слишком коротких отношений между ними быть не может - к каждому подбирает свой тон. Кому-то - мягкость, лёгкая ирония, кого-то - подзадорить, поддеть случайно, чтобы распалить до красна. Кому-то откровенно угрожать и ставить ультиматумы. Иногда казалось, что от самого Верховенского не осталось ничего. Своего рода бриллиант, отражающий в гранях каждого, но не дающий понять свою суть. Верховенский прекрасно показывал изнанку каждого и не боялся ничего. Со Ставрогиным он заигрывал - ни больше, ни меньше. Хотите разгадать меня? Вот - пожалуйста - я сам препарирую свою душу у Вас на глазах, расскажу о мотивах, свойствах мысли человеческой, всё для Вас, Николай Всевлодович. Всё ради идола. Ради идеала. Ставрогин морщится. - Нет, не сплю, - бросает он растерянно. Со стола на него смотрит дюжина глаз. Бабочки - холодный призрак красоты. Хрупкие - как и любая жизнь. - Тогда почему же не отвечаете? - Верховенский склоняется над столом, руки аккуратно пробегаются по раме, застывая вдоль цветных крыльев. Глаза его демонические, ледяные, как ядро Ада. Если верить Данте, конечно. - Вы в бесов уверовали, Ставрогин? По коже мурашками бегут слова недавней встречи:"Помиримтесь, Николай Всевлодович!", "Ставрогин, Вы красавец," - и прочее мелкое, жалкое, страшное. Была ли за лизоблюдскими фразами Верховенского хоть капля правды? Можно ли вообще говорить о честности и чести человека, клявшегося, что он червяк перед убийцей и грешником? Всё равно. - А если и уверовал? Страшно было говорить, что лицо Петра Степановича живое. Живое ли? Или это просто молниеносная смена масок? Вот - здесь и сейчас - он вскидывает брови в поддельном удивлении, а недалече чем вчера со слезами на глазах молил слушать его, верить жалким словам. Тогда Верховенский был слабым. Может, оттого хотелось верить в его честность. А, может, дело в чёртовых слезах. Хотелось протянуть руку к щеке, проверить, настоящая ли влага собралась в уголках глаз или это тоже фальш. Мираж. И если нет - надавить сильнее, выдавить из Верховенского всё живое. Лишь бы напиться этим последним человеческим, что осталось в бесёнке, лишь бы оно не досталось больше никому. - О, это было бы... Пётр не успевает договорить, Ставрогин лёгким движением выхватывает булавку из бабочки и вонзает её в руку Верховенского. Из глаз вдруг брызнули слёзы. Желанные слёзы. - И Вы всё-таки человек, Пётр Степанович, - часть Ставрогина раскатисто смеётся, другая - испуганно смотрит на капли крови, размазанные снятой перчаткой. Верховенский шипит, злится, глазки бегают, булавка летит обратно к бабочкам. Ставрогин отвечает быстро: рука на затылок. Ни секунды сомнений. Наблюдать за сменой искр в глазах Верховенского прекрасно. Идеал приспособленца, действие - соответствующая реакция. Действие - пройтись длинными пальцами по загривку вверх, реакция - злость тает, выявляя жалость. Глупый, глупый и ничтожный барчонок. Не дастся тебе революция, когда после руки на подбородке слёзы достигают щёк. Ставрогин размазывает их с садистичным удовольствием. Живой таки! - Вы мне отвратительны, Верховенский, - шепчет, наслаждаясь опущенным взглядом. Ресницы Верховенского длинные, женские, почти детские. Внутри Ставрогина шевелится что-то - но он глушит это чувство холодными словами: - Смотрите на меня. Слушайте, - он ухмыляется, - Вы мерзкий и жалкий. Петру Степановичу нужна секундная пауза, чтобы насладиться контактом - интимным, первым - и благоговейно ответить, прошептать: - Да. - Вы мелкий чертёнок, не заслуживающий внимания. - Да, - уже громче и твёрже. - Не заслуживающий жизни. - Д-да, - голос дрожит. Не от страха, нет. От предвосхищения. - Я вас ненавижу. Верховенский не выдерживает, тянется к руке и целует. Ставрогин улыбается: мокрый от слёз большой палец проникает в рот, сталкивается с языком Петруши, проводит по влажному и (надо же) тёплому. У Верховенского вид откровенно отвратительный, хуже чем вчера. Его будто били. Ну, что ж. Надо избавляться от "будто". От любых иллюзий. Короткая пощёчина вызывает новую дрожь. Верховенский - теперь по-настоящему удивлённый - смотрит щенком. - Кто. Разрешил? - П-простите, я не хо... - О, нет, Вы хотели, Пётр Степанович, ох, как хотели... Верховенский скулит. - Говорите со мной, - Ставрогин быстро облизывает губы. - Умоляйте. Верховенский тает в его руках. Наконец он совершенно растерян и не знает, что молвить. Ох, как давно Николай ждал этого момента. Ждал и не верил, что хоть что-то может остановить этот маленький смерч, этого любителя гадких совращений и пакостей. А обошлось всего-то - малой кровью. Верховенский наконец делает шаг назад, только лишь чтобы обойти стол и, встав на одно колено, протянуть окровавленную руку. - Николай Всевлодович... - оказывается, слёзы душили его. Ставрогин почувствовал чужой ком в горле как свой. Захотелось смеяться, сделать больнее. Верховенский продолжал, - П-примите это... как дар. Николай молчал, улыбаясь. - Пожалуйста... - рука легла на низ живота, где давно уже собиралось приятное напряжение. - Я умоляю Вас!.. Прошу, возьмите, я весь! Весь Ваш и только!.. - красные капли остались на белоснежной рубашке. - Одно лишь слово - и весь город будет в огне, я уничтожу всё! Всё на нашем пути, но возьмите... Он вздрогнул всем телом, когда холодные пальцы Ставрогина подобрали горящую руку Петра. Всхлипывания прекратились, но лицо, влажное и разбитое, было красиво. Их взгляды переплелись, и, не отрывая своего, Николай попробовал на вкус кровь Верховенского. Неповторимый вкус. Кто-то сравнивает его с металлом - но это ложь, ничто не может превзойти объятья настоящей жертвы. От Петра Степановича откололся очередной кусочек, ограняя его до совершенства. Рука - теперь чистая - сама скользнула ниже, к пуговице, обнажая бёдра Ставрогина. Верховенский заворожённо прошёлся ладонью по возбуждённому члену. Глубокий, почти рычащий стон сверху был музыкой для ушей. Горячий язык лёг на основание - не хотелось спешить, хотелось наконец смаковать заслуженное доверие. Ставрогин не разделял настроение Верховенского. В этот раз ладонь грубо упала на шею, давя, заставляя взять полностью, до тошноты, до упора и носа, уткнувшегося в пах. Слёзы потекли с новой силой, когда Петра, словно куклу, насаживали раз за разом на член. Он выл, но противиться идолу? Никогда. Затылок ныл от боли, казалось, что, когда Ставрогин разомкнёт руку, там останется добрая половина волос Верховенского. Но было плевать, это только малое, что он может сделать. Надо больше, больше, больше! Подаваться вперёд, ловя ритм, втягивать щёки и смотреть. Слушать сбитые стоны - чужие? свои? - и через боль и слёзы идти к совершенству. В какой-то момент сосуды Верховенского не выдержали - из носа пошла кровь, смешиваясь со влагой на лице, со смазкой Ставрогина. Но было всё равно. До прекрасного всё равно. Горло саднило, но Пётр Степанович не упустил ни капли спермы. Глотал, закатывая глаза, а когда закончил, окончательно рухнул на пол. Верховенский сжал штанину. Он наконец у ног Ставрогина. Идол принял его. И, не сдерживая восторга, Пётр хрипит: - Я люблю Вас, мой Бог. Холодные пальцы вновь ложатся на подбородок. Смахивая кровавое безобразие с губ Верховенского, Николай улыбается. Он прекрасен как дьявол. И не отвечает ничего.