Шрам за поясом

Гарри трогает шрам под поясом. Он не помнит, откуда он, но думает каждый раз о Жане. Раздеваясь перед душем, проводит пальцем по красным буграм шва. Больно, но не там, а где-то глубоко в брюхе. В голове появляется слово — гипертрофический. Шрамы могут выступать над кожей или проваливаться внутрь. Шрамы на щеках и подбородке Жана проваливаются. Атрофические. Он не помнит первого человека, которого он убил. И второго не помнит. Он не помнит, что любит на завтрак и как стирать вещи. Но он помнит колени Жана и как краснеют рябые щеки, когда он запрокидывает голову. Как он старается спрятать взгляд, как дышит «астрой», когда Гарри сжимает его пульс в запястьях и на шее. Гарри зажимает лейку душа под мышкой и дрочит. Лицо Жана с прикрытыми глазами, с колкой бородой и влажными ресницами. С рыжими бликами от солнца. С белыми полосками света фар. С красно-синими пульсирующими огнями во впадинах глаз. Белесо-бескровное лицо без бороды, застывшее в судороге. Пронзительный скулеж и красный, красный, много красного… Гарри доводит себя до ужаса вместо оргазма и выбегает из ванной, так и не помыв голову. — Откуда у меня шрам? — Который? — Который за поясом. Плечи Жана напрягаются. — Не знаю. Может, это до меня. — Ты врешь. — Я все равно не буду рассказывать. — Почему? — В амнезии есть свои плюсы. Гарри так не думает. У него под ребрами ледяные черви. Они шевелятся, плавятся, разъедают ткань. Гарри ловит его во дворе по дороге домой. — Мой шрам. И Викмар уныло вздыхает. У Гарри болит сильнее. Ветер дует ему на раны, но не достает, они глубже. — Я знаю, он связан с тобой. И что он болит, но не совсем он… а в брюхе. Или грудине. Жан сжимается, прикрывая сигарету всем телом. Но как будто бы не разжимается, прикурив. Гарри ждет, он дышит, он мнёт руки. Ему самому тяжело говорить, но ему надо. Как бы ни было страшно, он должен знать. Как бы ни было больно, он это заслужил. — Что я сделал? По лужам размазан закат. Ветер пахнет сырой землей. Пахнет дрожью, холодной и нервной. Пахнет «астрой» и призраками. Пахнет виной. «Помнишь фантик от жвачки? Отдай, — шепчет ветер, — отдай это мне, не надо.» Жан с силой вдыхает дым, глубоко, собираясь с силами, открывает рот. Закрывает. — Я сделал что-то с тобой? Пытался сделать? Что-то ужасное? Ветер стынет, и лужи дрожат. — Я тебя изнасиловал? Гарри не дышит, он смотрит в серую грусть его глаз и жалеет. Как бы ни было больно — кому? Дым разъедает взгляд. — Нет, Гарри, нет, блядь. Ты меня не насиловал, — Жан трет глаз, словно пытается выдавить. — И это не я тебя пырнул. Просто очередной потрошитель. Гарри сглатывает. Он не уверен. — Как это было? — Патрульный дал наводку. Ты просил проследить, пока не подъедем. Ты решил без подкрепления, ты отдал приказ… — он вздыхает. Тоже чувствует себя виноватым. Безбородый Жан молча смотрит в окно. Джемрок трясется под лязг «Купри». Она бренчит тротуаром, она несется, стараясь обогнать здравый смысл. Но она все равно не успеет. — Мясник Мазды оказался не один, все пошло по пизде, — у Жана закончились слова из отчета, — и всех покромсали. Тебя, меня, твоего бывшего напарника. Жан смотрит, пытаясь понять, помнит ли Гарри всех бывших или только жен. Нет, Гарри вспомнил одного, в основном ниже пояса. — Бывшего напарника? — Его ты вроде тоже не насиловал. Просто выебал пару раз спьяну, и, — Жан затягивается, подбирает слова, — Он не оценил. Мы пересеклись однажды, уже после моего перевода. Я тогда не во всё поверил, звучало дико… Диско. Звучало диско. Ты слышал музыку и танцевал, танцевал, что есть мочи. Чтобы бы не слышать криков Джемрока. Не слышать её в своих снах. Не слышать себя и своих червей. Это было громко. — …даже для 41-го. Он вернулся в патрульные, лишь бы никогда больше тебя не видеть, — Жан вглядывается в Гарри, сбивая пепел. — Съебаться в Мирову не догадался. — Он умер? — Да. — Как? — Хуево, как, — Жан зябко переминается. — Всё лицо расхуячили, рот до самого уха и живот еще. Примерно как тебе собирались, — Жан тычет пальцем в ремень. — Но ты у нас везучий супер-коп. Ты одолел мясника Мазды, отделавшись шрамом на восемь стежков. Сырой барный подвал за решеткой окна. Свежая кровь поверх старой, засохшей. Глаз ослеп, уха нет, и нашивка в крови. Звон стекла, дрожит пол, дрожит свет. Жан кричит, хрустит кость, запоздавший удар, рёв, кровавый оскал, выстрел — поздно — второй. Жан тушит сигарету и заходит в подъезд. Чужие брюшные черви стынут на грязном полу. Ты не помнишь лица. Ни того, что было, ни того, что осталось. Только пульсирующие огни во впадинах глаз. Диско-шар всегда там, где смерть. — Я помню тебя в скорой, — Гарри сам себя пригласил в квартиру. Жан наполняет турку, ставит на плиту и закуривает новую. — Мне тоже повезло, — он пускает дым в чернеющее на глазах окно. — Серость не любит забирать тех, кто сам напрашивается. Только не из 41-го. Таракан забегает под раковину. В квартире чисто, просто дом старый. Всего одному жильцу достаточно быть свиньей. Дом Гарри, должно быть, кишит тараканами. Их не истребит ни уборка, ни ядерный взрыв. А твоих ледяных червей? — Мне жаль. Я проебался. Много. Везде. Там не было твоей вины. — Прайс считал иначе, — Жан дергает плечами. — Не важно. В Академии учат выполнять приказы. В 41-м — смиряться с тем, что выебут в любом случае. И мне проще быть лишний раз выебаным, чем получать повышение за то, что кто-то умер по моей вине. Это не укол, просто холодная констатация. Но Гарри все равно передергивает. — Теперь я другой. Я буду лучшим другом, чем был, лучшим напарником. Пока черви не выползут. Пока атомная бомба не разлучит вас. — Если честно, не думаю, что у нас с тобой есть что-то общее, кроме работы, — Жан смотрит на Гарри, с влажными глазами, разбитого, и продолжает мягче, почти в шутку — Я не хожу весь в обдроченном, не закидываюсь наркотой, не пью, и на диско мне поебать. — Тогда хорошо, что я бросил почти всё из этого. Жан смотрит на него с немой усмешкой. — Диско я все еще люблю. Но я не собираюсь мучить тебя снова. — Хо-хо, — губы Жана складываются в такую пронзительную «о», что-то в груди у Гарри замирает. — Пизди больше. Что, по-твоему, ты весь вечер делал? — Говорил с тобой, вспоминал про шрам… Хриплая усмешка, почти кашель. — Ты утешался тем, что при всех твоих заслугах ты по крайней мере не насильник. Это я вспоминал. Твои шрамы, твои выебоны и что становится с людьми, которых ты когда-то трахал. Ты делаешь приятно моему мазохизму, Гарри. На обычном языке это называется «пытка». — Теперь губы складываются в ироничную улыбку. — Покажи шрамы. Жан показывает только средний палец. — У моего мазохизма есть лимит. Я не буду снимать рубашку и проверять, насколько хуево с самоконтролем у нового Гарри Дюбуа. — Я ведь не пьян и не на спидах. — А тебе медаль за это надо? Поаплодировать стоя и отсосать вприсядку? Он стоит у окна и курит, как тот, с балкона, обняв ребра одной рукой. А другой фехтует, чтобы ты смотрел на его бледные пальцы с обгрызанной кожей, на тлеющий пепел, на маленький огонек — Жан вдыхает, и он разгорается, сокращая жизнь сигареты. Ты делал так же? Дышал им, пока он тлел? Рябые щеки краснеют… — Почему ты не хотел говорить? Ты ведь любишь рассказывать, где и как я проебался, обожаешь просто. И злиться на меня обожаешь. И орать… — Потому что это я проебался! — он трет глаз и тушит сигарету, закуривает новую. — Ты не был тогда на спидах, еще нет. Еще, не знаю, полгода, может, или год. У меня было время, чтобы как-то помочь. Это всегда подразумевалось, это говорилось прямым текстом. Но я проебался, «много и везде». Скрипят оконные петли. Скрипят жвалы в грудине и брюхе. Что-то с ним ты все-таки сделал. Заразил его ледяными червями. Убедил, что так оно и надо. — Ты офицер, а не психиатр. — Я не говорю, что должен был тебя излечить, просто я был идиотом. Тоже принимал раскрываемость за желаемое. Мы отлично работали в связке, Гарри. Нас повышали, нам все завидовали. Я чувствовал себя… хуй знает. Музой, идеальным партнером, на своем месте, — в его голосе много боли и много холодного скрипа. Он был почти счастлив, он был не один. И он едва помнит, как это. — Я стал очередным триггером вместо предохранителя. Ты бил меня, и я звенел каждый раз. Не знаю, как надо было тебе помочь. Я пытался, правда. Но ты умел только бить, а я — только звенеть. Мне нравилось звенеть. Белые и желтые огни. Они погаснут, оставят улицу слепой. И она пойдет на свет. Сине-красный пульсирующий лимб. Жан закидывает голову назад, бьется в окно затылком. — Кицураги тебе больше подходит. Кто-то с личными границами, кто не приносит в участок свои фетиши. В 41-м таких еще не было. Он не будет лечить специально. Просто то, что есть в нем, помогает тебе. Я вижу. Жан думает: в нем этого никогда не было. Жан думает: это он заразил тебя ледяными червями. — Фетиши… это ведь не целиком метафора про бить и звенеть, да? — Гарри, давай по одному идиотскому разговору за день, — Жан тушит сигарету и снимает турку с плиты. Нежный мелкий дождь приходит и уходит, пока вы стоите на кухне. Он моет крыши, звенит железом. Со всего Джемрока на барабанную дробь по земле выползают черви. Гарри расстегивает ремень, приспускает штаны, обнажая шрам. Он хочет расковырять бугорки, он думает, черви там, выпирают из кожи. Их надо достать. Он трогает шрам пальцами, хмурит брови, прислушиваясь. — Есть что-то еще… Жан потягивается и разливает кофе по двум чашкам. — Мы любили друг друга? — Блядь, Гарри… — он обжигается кофе, но глотает. — Ты любил Дору, а я любил страдать. — Но мы ведь. я правильно помню, что мы это самое? — Трахались? Да, мы трахались. Это было существенной частью проеба — много и везде. Еще вопросы? — Почему ты помнишь количество стежков? И еще — у тебя что-то было с тем парнем? — С тем парнем… — Жан хмыкает. — Какое идиотское дежавю. Ты и тогда не звал его по имени. Гарри трогает шрам и смотрит на лицо Жана. В его голове нет имени. Тот мертвец никогда не был важен. — Я помню стежки, потому что мне вправляли ногу на соседней койке, когда тебя зашивали. И ты орал, как сука, над каждым. И я чуть не смеялся, потому что даже от боли переорать Гарри Дюбуа невозможно. Я бы, наверное, из комы не вышел, если б не твои ебаные вопли. Потом ты несколько дней травил анекдоты и рассказывал самую отборную хуйню. Хорошо заходило, но потом обезбол перестали давать. И ты начал задавать свои вопросы. Кто мне тот парень, не педик ли я, случаем, и хули я такой грустный, если не сосал ничего. Гарри больше не видит кухню, слепое окно, дымок над теплой чашкой в руках Жана. Он видит ногу в гипсе, задранную под потолок, смешно раскляченное тело. По ребрам разводы кобальта, перебитые черной ниткой. Его швы аккуратнее. Он дрожит, замирает, скулит и кусает губу, забывая, что та разбита. Гарри не помнит мясника из Мазды, не помнит имя парня, погибшего из-за него. Он помнит вкус члена во рту, и как краснеют рябые щеки, саднящие поцелуи вокруг свежего шрама. — Если у тебя швы разойдутся, я тебя прямо туда выебу, двинутый ты засранец. — Это угроза или план? Он стонет в голос, когда Гарри насаживается на его влажный член. — Вот же мудила, куда ты лезешь без смазки? — Хочу искупить все грехи своей жопой. — Тебе понадобится хуй побольше. Как болела задница, он тоже помнит. Как он чувствовал разъебанные мышцы каждый раз, поднимаясь с койки, и улыбался, и смотрел на Жана, и как тот отводил взгляд, и снова щеки. Лучше задница, чем брюхо. В боли в заднице есть скрытый смысл. И только вы двое знаете. А брюхо… брюхо — это опасно, в нем ледяные черви прогрызают туннели и гадят мыслями. Брюхо никогда не пройдет, даже если зашить его наглухо. Все рёбра, весь бок в синяках. Ему всегда нравился синий. На шее — краснее, почти марганцовка. Когда ее трогаешь, чувствуешь звук всей ладонью, и нежное ухо, и гладкую челюсть. Он губами сжимает пульс. Синяя пыль мелкой дробью вдавлена в скулу, на кончиках пальцев зуд. Пальцы еле касаются кожи, язык замирает под костью бедра. Тонкие белые шрамы на внутренней стороне, стройный ряд из остывших порезов, отсечки. Что Жан ими считал? Он надеялся, ты не заметишь. Это ты должен был помочь. Ты единственный, кто это видел. Пронзительное отчаяние. Колюще-режущее, обоюдоострое, мастерски заточенное, идеально под вас, как ножи мясника. Отчаяние, полное зацелованных синяков и облизанных ссадин. Кулак на члене, кулак под ребрами. Черви крошатся и затыкаются. Не останавливайся, пожалуйста, только не останавливайся. Я хочу чувствовать тебя, а не это. Атрофированная нежность. Как жаль, что он не чувствует губы там, где не покраснело сначала. Как жаль, что ты захотел вернуться на обезбол. Гарри снова на кухне. Жан все еще курит. Или курит опять. Жан не двигается, когда Гарри подходит и задирает его рубашку. Он не вздыхает шумно, когда Гарри опускается на колени и кладет руки ему на член. Не впивается пальцами в волосы, когда Гарри пересчитывает языком шрамы на ребрах, их очень много. Жан просто ставит чашку. Его рябые щеки краснеют, когда он запрокидывает голову.