одна ночь, чтобы сыграть.

«Иногда получается так странно. Весьма, довольно, преувеличивайте как хотите, от этого ничего не изменится. Или, всё же, изменится? Честно, никто не может знать. Неясное отчаяние окутывает город, что следует традициям из покон веков, но всегда находит время и место электричеству и технике в своей повседневной жизни. Токио. Япония. Страна Восходящего солнца. Говорят, что это одна из самых безопасных стран, где уровень преступности в процентах очень.Мал и мизерен. Довольно странно и не перевариваемо, что громкие преступления могут быть жёстче жертв всякой войны. Хотя, тут уже вопрос пойдёт о количестве. На втором это массы. Массы, массы и ничего кроме массы в количестве. А на первом жертва может не превышать и десяти. Но с какой жестокостью это может происходить? Об этом мало, кто заду-.»

Молодая девушка, лет так не превышающих двадцати четырёх, не в силах больше слушать чужую брань по телевизору, что обретала в себе лишь журналистический контекст, не имевшая точности, а имевшая, хм, вполне глупую, затейливую угадайку, выключает немаленькую технику. Иногда ей казалось, что они готовы доказать, что кит — не млекопитающее, а рыба, стоит им про это шепнуть с малым аргументом, который, увы, даже аргументом нельзя считать. Ох, а ещё, если шепнуть, что за это им — журналистам и ведущим новостей, хорошенько заплатят. Кругленькую сумму, и это как минимум. Хотя не согласиться с тем, что громкие преступления были изведаны почти всем миром — полнейший идиотизм. И во всём мире теперь есть папка о «Преступной Азии», которую они будут пополнять новыми и свежими новостями о преступлениях жестоких, максимально кровожадных. Девушка бросает пульт в сторону, накидывая на плечи белый халат. Не оглядываясь, она размеренными шажками направилась в сторону металлической двери. Как работник того же детективного Агентства, Кочо Шинобу знала о таких преступлениях, к папкам которых даже хвалённая полиция боится прикоснуться. Довольно иронично получается. Не сказать, что она была судмедэкспертом, но иначе описать обязанности было невозможно. Какую неделю, какой месяц она трепешит над обновляющимся количеством мёртвых тел, чьи ногти были покрашены в привычный алый оттенок, а на тыльной стороне ладони каждой жертвы вырезаны аккуратные лепестки лотоса. Иронично, что первое преступление с хвалённым инициалом уже какого серийного убийцы и преступника было совершено месяцем… Нет, другим месяцем ранее, а на след выйти не могли даже они. Всегда холодные руки с побелевшими от постоянного напряжения костяшками, с аккуратными и длинными пальцами дрожали еле заметно, но ощутимо ей самой. И, поджимая губы, Кочо берёт в руки мобильный телефон, чтобы дрожащими пальцами набрать хорошо знакомый номер, чтобы сказать всего несколько слов:

–Томиока-сан. Приезжайте.

В ответ она услышит недолгое молчание, что иногда хватало её за шиворот и поднимало в ожидании отпустить с некой грубостью и резкостью мужского, басистого голоса. Но ответа ждать долго ей никогда не приходилось и голос мужчины в другом конце их связи мог лишь хрипло прошептать:

–Выезжаю.

И действительно, ждать долго никогда не приходилось, ведь его, как и первую, воротник и галстук душил. Иль может, просто совесть играла с его подсознанием и ему казалось, что это удушающее чувство было вызвано неимоверно туго затянутым галстуком.

***

В белом помещении, что вызывал своим видом одну тоску, красовались лишь две фигуры в костюме. На одной из фигур, более миниатюрной и женской, был накинут на плечи, ранее упомянутый, белый халат. Она аккуратно берёт в руки посиневшую и ослабевшую руку женщины средних лет и показывает своему коллеге, накрашенные в вызывающий алый оттенок ногти и тыльную сторону ладони, где не смогли затянуться раны в незамысловатых формах лепестков лотоса. Их беседа молчаливая. Её нет, ведь ничего точного они сказать не могут. Никакие судмедэксперты не могли выявить причину смерти, банально даже время. Настолько эти тела были изуродованы, казалось бы, естественным свойством гниения. Мужчина, кажется, чуть старше коллеги, первым прерывает молчание: взмахивает рукой, снимая головной убор с тёмной шевелюры и привычным, тихим шёпотом спрашивает: –Безрезультатно? — но на эту попытку заговорить получает неодобрительный кивок. И видит в фасетчатых глазах коллеги сострадание. Но вздыхая, она проглатывает острый ком в горле, чтобы ответить тому хотя бы в предложении. В предложении полноценном и ясном, в предложении, что не выдаст её разочарование и горечь.: –Тела были обнаружены слишком поздно. Процесс гниения опередил всяческие манипуляции и, как всегда, верхняя часть тела более изуродована, чем нижняя. Предположительно, нашли её в той же позе эмбрионы, как и всех остальных. — Голос её проходится по стенам комнаты глухим эхом, заставляя муражки пробежаться по телу её собеседника, который устал от такой ежедневной работы и диву давал тому, насколько могут быть бесчеловечными люди. Голос был завораживающим, но его завораживал лишь потому, что это тут единственный источник звука. В этом тихом и мёртвом помещении.

***

Уже ясно, что тут нужно бросить все силы и все старания, чтобы дожди в этом городе прекратились. Гию мог дать описание дождю только такое, про какое ему рассказывали с малых лет. Пролитые капли дожди, — это слёзы погибших безрассудно и несправедливо. И идя по неглубоким лужам на тротуаре, он встречает взглядом глубоких синих глаз миниатюрную фигуру Кочо. Привычно тихо заходит с ней в угол перекрёстка, где находились её аппартаменты. Он не знает почему, но рядом с её домом он всегда чувствует что-то чуждое. Будто кто-то лишний шатается рядом, но в очередной раз игнорируя свою тревогу, он осмеливается лишь бросить короткий взгляд назад, чтобы убедиться: ему лишь кажется. Ему мерещится. В аппартаментах Шинобу, Гию ничего странного не замечает: милые декорации, что добавляют её интерьеру дома некий шарм лёгкости взмаха крыла бабочки. И пока он привычно заходит на кухню, чтобы самостоятельно налить себе чай, он останавливается на мгновенье, чтобы увидеть в мусорном ведре не ограниченное количество пакетиков кофе. Он не ставит ей замечание, ведь не смеет. Он понимает её напряжённость, и понимает, как она отдаётся делу с головой, потому что он и сам знал, что так продолжаться дальше не может. Тусклый свет лампочки, освещавший всю кухню, помогал ему ориентироваться и посчитав внутри себя до трёх, он садится на стул, позволяя своим плечам расслабиться. И Томиока расслабляется под резкую и дерзкую игру на фортепиано в соседней комнате, в композиции и в исполнении которых он слышит местами фальш. Она могла остановится тогда, когда это того не стоит. Оставить паузу там, где не нужно, а дрожащие руки могли подвести юную Кочо. Но в этой агрессивной игре была своя прелесть, подходящее слово к которой он не мог подобрать. А когда она выходила в более расслаблённом состоянии, наливал ей неполную чашку чая, чтобы она всегда могла попросить налить ещё. А в мыслях их проносилось одно:

«Одна ночь, чтобы сыграть мелодию.»

***

На утро, всё начиналось тем, что просыпалась Кочо одна, ведь её коллега ждал, когда она заснёт и сам уходил из аппартаментов, чтобы самому навалиться на свою кровать и уснуть до утра. Их общий труд, общее усердие и чувство вины перед семьями погибших. Всё так давило, заставляя их быть рядом в целях расследования дела почти круглосуточно, за исключением дней, когда Кочо играла на домашнем фортепиано, пока Гию пьёт остывший, сам заваривая свежий чай, — для неё. Выходя, она замечает, что мусор, который был вчера около её двери был выброшен в мусорный бак. Она хмыкнула, сослав свои мысли на то, что Гию не поленился его выбросить. Оставляя запасные ключи под мусорным баком, чтобы пришли арендаторы её аппартаментов смогли придти и рассмотреть помещение, Кочо встряхивает с себя пыль. От гадкого ощущения взгляда хищных глаз, она поворачивает голову назад. И, усмехаясь своей чудаковатой паранойе, она сжимает в руках ремешок сумки, пока горькая улыбка вновь сползла с её бледного лица. Улыбаться не было сил, ведь сегодня привезли очередной труп молодой женщины, в такой дождливый, пасмурный день. Она набирает из кандзи сообщения для своего коллеги, отправляя привычное, но сухое:

Жду.

Сообщение прочитывается в следующее мгновенье, но ответа не последовало. А это и не обязательно, она и без того знала, что у того нет выбора и он на крыльях чувства душащей вины придёт к ней, чтобы рассмотреть это дело. И каждую минуту, она знает, что и сам Томиока и сама она желают покончить с этим и найти виновника.

***

Её фигура вновь приобретает очертания на фоне блеклых стен и мигающих лампочек. –Сегодня нам повезло, не так ли, Кочо? — Мужской голос доносится тогда, когда он не успевает зайти в помещение, на что девушка сразу обращает внимание. –Повезло, Томиока-сан. Благодаря тому, что тело погибшей в более свежем виде, я могу утверждать, что смерть настигла её шесть дней назад, в районе от девяти до двенадцати часов ночи. Причиной послужил инфаркт печени. –Инфаркт печени? Такое разве возможно? — Удивлённый мужчина подходит ближе к коллеге, что держит в руках свои умозаключения. –Возможно. Есть четыре причины, и в большинстве своём, у жертв, у которых были проведены операции по этому недугу, была распространена дыхательная недостаточность. Она мешает поглощению печеночными клетками кислорода. Так как мы не установили причину смерти у предыдущих жертв, я могу лишь предполагать, однако у неё — так и есть. Тем не менее, медецинские, неосторожные манипуляции тоже является причиной, я сверилась со справками погибшей. Но, я не могу знать, как убийца может иметь к этому отношение, хоть и предположения могут быть. Снова. Снова. Снова. Кочо заходит в тупик и это видно по остекленевшим глазам. И Гию. Тоже растерян. Девушка закрывает папку с медецинскими справками, что относились сугубо к жертве, и ставит на верхнюю полку, до которой она дотянулась, встав на носочки. Снимая с плеч халат, она прикрывает тело девушки, вздыхая с молчаливым сочувствием. Почти весь день трепешила над одним, более свежим трупом, чтобы узнать что-то связывающее их всех. Но они абсолютно разные. Абсолютно. Стягивая с ладоней хирургические перчатки, Кочо бросает на недоумевавшего Томиоку растерянный взгляд. Она действительно не знала, за что ухватиться сейчас.: –Кочо. Стоит тебе пораньше вернуться домой, отдохни, а это тело я скажу перенести в отделение групповой судебно-медецинской экспертизы, где не ты одна будешь стараться. –Хорошо, — Короткий ответ на более длинное предложение. Но как это давило сверху, что создавалось ощущение того, что от них двоих останется лишь мокрая лужа с пылью вместо костей. Махнув рукой, она идёт в сторону двери, выхода. Белоснежные стены давили дотошной чистотой поверхности, хотя были пропитаны запахом гнили и крови. И это её раздражало. Стоило выйти из помещения, оставив за спиной коллегу, что не был смел, чтобы пойти за ней и сверлил взглядом полного понимания.

***

Дожди в Токио стали привычны, но обремлящие пряди волос не могли никак привыкнуть, с каждым разом намокая. Открывая ключами двери в аппартаменты, Кочо с хлопом закрывает дверь. А про ключи, что оставила под мусорным баком, даже и не вспомнила, ведь знала, что их взяли будущие хозяева. Собираясь с мыслями, она осторожно складывает вещи и бросает на кровать. Беря в руки блузку, она бросает неосторожный взгляд на не закрытое фортепиано и, вздыхая, откладывает кусок ткани на кофейный стол. Пока костлявые пальцы изящных рук не касаются клавишей музыкального инструмента, её запястья обвивают холодные ладони, а пока по позвоночнику просочился ток, незнакомый мужской голос вздыхает над мочкой её уха, пока шёпот, наводящий холод проходится по слуху, а голос представлял из себя просящий, даже молящий тон:

–Сыграешь мне, бабочка?