This Bitter End | Этот горький конец

Гермиона — флешбэк, январь 2004 года 604 800 секунд, 10 080 минут, 168 часов равны 7 дням без Драко Малфоя в её жизни. Как будто её мир перевернулся вокруг своей оси; словно статья в «Пророке» с поцелуем Драко и Астории внезапно изменила силу гравитации, и Гермиона больше ничем не удерживается на земле. В груди, на том месте, где нет частички её самой, образовалась пустота. Гермиона не знает точно, когда Драко поселился в её душе, но его отсутствие астрономически велико. Её оставили парить, непривязанную и опустошённую. К этому моменту она уже уничтожила с помощью Инсендио бесчисленное количество писем, заблокировала камин, заперла дверь, сменила защитные чары и стёрла множество сообщений на телефонном автоответчике. Но сейчас, пока она смотрит на мигающую красную лампочку на записывающем устройстве и ждёт, когда его голос раздастся в ушах, сердце подскакивает к горлу и колотится в болезненном ритме. «Прости меня, Гермиона». Она не уверена, почему из всех посланий позволила воспроизвестись именно этому, но, услышав, как в каждом сказанном Драко слове сквозит поражение, задаётся вопросом, что же говорилось в остальных. Однако Гермиона гонит эти мысли из головы, усаживаясь под лоскутным одеялом. Подтянув колени к груди, она смотрит на золотые часы на своём запястье. Несмотря на пережитую мучительную неделю, она так и не смогла набраться сил, чтобы снять их. Она проводит пальцем по каждому из звеньев, а по щеке скатывается очередная слеза. Гермиона не понимает, как она до сих пор может плакать: она была уверена, что слёзы уже давно иссякли, и всё же глубина её любви к Драко продолжает её поражать. Будто колодец её сердечной боли бездонный. Как она могла так сглупить? Гермиона знает, что Драко уже не тот чистокровный фанатик из её детства, но как она могла убедить себя, что он может считать её чем-то более серьёзным, чем просто случайным увлечением? Она играет с застёжкой часов. Она не понимает, почему так и не решается их снять. Несмотря на установленную ею дистанцию, часть её осознаёт, что, как только изящное изделие покинет запястье, это лишь упрочит бесконечную пропасть между ними. Словно это последняя связывающая её с ним ниточка и, когда она исчезнет с тела, на нём останется невыводимое пятно. Кажется, будто надпись на задней крышке вырезана теперь на самой коже. Напоминание о её наивности. Гермиона совершенно уверена, что в груди останется постоянная боль, незаполняемая пустота. Драко глубоко пустил свои корни, каждым прикосновением руки вспахивал землю её души, а она одним резким движением выдернула их — вырвала из своего тела. Она цепляется ногтем за тонкую застёжку и, сделав успокаивающий вдох, тянет часы, которые легко слетают с руки, как тает первый снег. Держит их, поглаживая большим пальцем перламутровый циферблат. «Ведьминские часы. Они никогда не сбиваются». «Ты никак не хочешь притормозить, чтобы заменить свои, поэтому я и подумал, что они могут стать подходящим подарком». «Все дороги ведут к тебе. Твой Драко». «Тебе нравится?» Он — эхо, отдающееся в её сознании — в сердце. Но ей невыносимо оставлять этот символ его привязанности на виду. Гермиона подумывала о том, чтобы вернуть его, но тогда пришлось бы разговаривать, а она сомневается, что Драко вообще примет её желание избавиться от часов. Она вздыхает и смотрит на переполненную книжную полку. Первая фотография, попадающаяся ей на глаза, сделана во время поездки в Шамони на её день рождения. Она смотрит на Драко так, словно он — ответ на все её вопросы, и Гермиона уверена, что это было началом её падения — моментом, когда всё начало меняться, когда всё стало реальным. На фотографии запечатлено, как у глаз появляются морщинки, когда она улыбается, поднося бокал с вином к губам, и как Драко наклоняет голову, разглядывая её, прежде чем кадр повторяется. Перед рамкой лежит ржавая вилка, использованная в качестве портключа. Гермиона хотела, чтобы оба предмета были выставлены на обозрение и напоминали ей о том дне. Фотография была сделана после того, как Драко занялся с ней любовью в ванне на декоративных ножках. Гермиона одета в одну из его свободных ей оксфордских рубашек, влажные кудри ниспадают россыпью завитков на плечи. Она сидит с бокалом вина в руке на мраморном острове в скромной кухне его семьи, скрестив лодыжки обнажённых ног. Рядом с её бедром лежит торт со сливочным кремом, в центре которого воткнуты две вилки, поскольку они с Драко решили отведать его прямо из формы. Драко, без рубашки, полулежит на столешнице, опираясь на предплечья, и смотрит на неё. Это так по-домашнему, так гармонично, и какое-то время ей казалось, что фото как нельзя лучше отражает суть их отношений. Гермиона не знает, почему Пиппи решила запечатлеть их, но, когда Драко подарил ей снимок перед их отъездом в Лондон, она была переполнена благодарностью за такой жест. Теперь она хочет спрятать его. Она бы хотела почувствовать желание разорвать фото, уничтожить, но не чувствует. Как бы Гермионе ни хотелось, она не может заставить себя превратить снимок в пепел. Она не способна испытывать ничего, кроме тоски, а это едва ли не хуже. Её взгляд перебирается на следующую фотографию. Она была сделана за несколько недель до предыдущей, на свадьбе Блейза и Падмы. Гермиона перекидывает руку на спинку дивана, наблюдая за тем, как Драко кружит её по танцполу. Воспоминания о том вечере прочно засели в её памяти, и если сосредоточиться, то она практически ощутит аромат его одеколона с нотками берёзы и кожи. Он обволок её так же, как руки Драко сжали её талию, когда музыка стихла, после чего он увёл её с приёма в их номер. Гермиона полагала, что их совместный приезд наверняка что-то значил? Что Драко не взял бы на свадьбу лучшего друга кого попало? Тем более что, как только за ними закрылась дверь, он стащил с неё платье и прикасался к ней всеми возможными интимными способами, шепча слова похвалы и заверений. Она чувствовала его ещё много дней. Он запечатлел себя в её мыслях, теле и душе. На последнем кадре — разгромленная кухня после их игривой «битвы едой». Гермиона сделала снимок, чтобы запомнить беззаботность и простоту того вечера, после которого всё изменилось. Она воспользовалась старым полароидом родителей; ей нравился контраст неподвижного снимка в сравнении с другими движущимися изображениями и то, как в это же время он вписывался с ними в один ряд — или так казалось. Она хотела запомнить эту ночь. А теперь просто хочет забыть. Гермиона встаёт, скидывая покрывало и крепко сжимая в руке часы. Живоглот, свернувшийся калачиком в одном из кресел, поднимает седеющую голову и наблюдает за ней, пока она идёт к рамкам. Она хватает одну за другой, собирая в стопку. Гермиона словно несёт груз тысячи камней, поднимаясь по лестнице к спальне. Она знает, что она много кто, но точно не дура. Она не может продолжать эту связь с Драко. Несмотря на все её старания и намерения, она не в состоянии поддерживать привычный порядок вещей: она повержена, он уже погубил её, забравшись в каждую трещинку сердца, как паразит. Гермиона говорит себе, что так будет лучше — спокойно разорвать всё, и распахивает дверь в свою комнату. В глубине шкафа, рядом с ботинками, стоит небольшая шкатулка. Раньше, когда Гермиона приезжала домой на летние каникулы, в ней хранились фотографии из Хогвартса, но уже много лет она пустует. Гермиона кладёт шкатулку на колени и поднимает крышку. Она знает, что должна сделать это, чтобы иметь хоть какой-то шанс двинуться дальше или встретиться с Драко, когда на следующей неделе вернётся на работу. Первым предметом, который она бросает на дно, становятся часы. Она несколько раз моргает, глядя на них. Из-за того, как они упали, она едва может разобрать слова «Твой Драко». Гермиона цепенеет, словно часы вобрали в себя всё тепло её тела. Следующим она кладёт полароидное фото с кухни, затем фотографию со свадьбы, портключ и, наконец, их первый совместный снимок с её дня рождения. Стараясь унять дрожь в руках, она крепко сжимает края шкатулки. Впивается в её содержимое пустыми глазами. Как будто смотрит на часть своей души. Гермиона задаётся вопросом, так ли ощущается создание крестража? Пустотой, на месте которой когда-то жила частичка её самой? Чувством неполноты? Но, закрыв крышку и поставив шкатулку обратно на полку, она понимает, что это их расставание. Конец, который она не могла изменить. Да и вообще, разве можно скучать по тому, что никогда не было твоим?

***

— Миона, — обращается к ней Джинни с ноткой жалости. Она наклоняется вперёд и берет её руку в свою. — Это на тебя не похоже. Гермиона смотрит в окно своей гостиной, наблюдая, как снег засыпает лужайку перед домом. Пейзаж выглядит так, будто ему самое место в снежном шаре. Снег кристально чист, устилает каждую поверхность, но такой безмятежный вид не может унять пустоту в груди. — Я знаю, — таков её бессодержательный ответ. С момента, как она вычеркнула Драко из жизни, минуло 3 недели или 504 часа, 30 240 минут, 1 814 400 секунд, а она всё никак не может понять, как расценить его отсутствие. Гермиона никогда не верила в предсказания или существование соулмейтов, а, скорее, всегда верила в науку и совместимость. Однако чувство потери, пробившее себе дорогу в её душу, заставляет её сомневаться во всём. Она ощущает отсутствие Драко повсюду. — Вы с моим братом были вместе долгие годы. Она сглатывает. — Я знаю. И она знает. В глубине души она знает, что то, что в течение последних шести месяцев было между ней и Драко, оказалось более поглощающим и сильнее меняющим жизнь, чем всё, что ей доводилось испытывать раньше. И это делает потерю ещё более болезненной. — Гермиона... Она поворачивается и встречается взглядом с глубокими карими глазами Джинни, в которых плещется беспокойство. Не в её духе расклеиваться из-за мужчины, оставившего её с разбитым сердцем. Гермиона знает, что у неё наверняка ужасный вид: глаза покраснели, щёки опухли, а губы потрескались. Должно быть, она выглядит жалко — слишком подавленной летней интрижкой, которая наконец-то закончилась. Но эта боль кричит о том, что это было нечто большее, нечто значительное, что это была любовь, встречающаяся лишь раз в жизни. Она сломлена. И поэтому лжёт. — Мне стыдно, Джин. Я знаю, мы никогда не говорили, что мы как бы вместе, но нас видели люди — коллеги, друзья. Те же люди, которые потом на первой странице «Пророка» увидели, как он целуется с Асторией. — Может... — Нет, — тихо, но напряжённо умоляет она. Пожалуйста, не нужно играть в «а что, если» или искать оправдания случившемуся. Джинни прикусывает губу, и Гермиона осознаёт, что подруга старается не спорить с ней, что она видит физическое напряжение, выпавшее на её долю за последние три недели. — Как работа? — вместо этого спрашивает она, подперев подбородок рукой. Гермиона прикрывает глаза. Мерлин, как бы ей хотелось, чтобы Джинни спросила её о чём угодно другом. О том, как прошёл приём Живоглота у ветеринара, или о том, как она намерена вернуться к своему вязальному хобби, — о чём угодно, но только не об этом. — Всё нормально, — тихо бормочет она, отводя глаза от всепонимающего взгляда Джинни. — Чушь полнейшая, — фыркает она, и Гермионе хочется, чтобы она хоть раз не была так похожа на Рона, чтобы просто оставила её в покое. Как Гермиона может описать то неловкое напряжение, охватывающее их лабораторию каждый раз, когда она приходит туда, и при этом не прозвучать жалко? Как с каждым днём всё больше и больше кирпичей укладывается в растущую между ними стену. Как она избегает смотреть ему в глаза, боясь утонуть в них или ещё больше сломаться. Она проводит на работе часы, с головой уходя в свои мысли. Как она пытается переделать образ этого человека в нечто неузнаваемое для сердца. Как они молча работают вплоть до момента, когда часы бьют четыре, и она незамедлительно уходит. Правильно ли это? Нет. Так ли она должна справляться с последствиями всего произошедшего? Нет, Гермиона знает, что нет. Возможно, она поступает неразумно, но события Нового года показали, что Драко способен причинить ей боль. Крепость, возведённая ею вокруг сердца, оказалась не такой уж непробиваемой, как ей представлялось, и она не может заставить себя рисковать — только не снова. К подобному она не была готова. Драко попытался поговорить с ней в первый же после зимних каникул день, как только она вошла в лабораторию. Он встаёт, резко выходит из-за стола и направляется к ней. — Гермиона, пожалуйста, выслушай меня, чёрт возьми. Она качает головой, протискиваясь мимо него, и слёзы в очередной раз наворачиваются на глаза. — Пожалуйста, не надо, Драко, — наконец выдавливает она, ставя сумку на стол. Она думала, что справится с этим — полагала, что сможет вернуться на работу и вступить в танец приятельских отношений, но у неё не получается. Она знает его. Знает его на вкус, знает, каково просыпаться в его объятиях, как он смеётся и как улыбается. Она знает его досконально и очень близко, знает... Она его знает, и поэтому не может надеть маску безразличия, не может притвориться, что не знает. Гермиона смотрит на Драко, стоящего возле двери. Он пялится в пол, челюсть напряжена, и она понимает, что он в последний раз просит её выслушать. Драко не будет умолять вечно, и её даже удивляют его старания. Но она его знает. Знает, что его гордость уже задета. Это прощание. Он больше не просит её. И она не пытается представить, что могло бы быть сказано. — Гермиона? — Джинни сжимает её руку, возвращая на берег. — Ммм? — Что ты собираешься делать? Мы с Гарри волнуемся за тебя. Годрик! Гермиона никогда не хотела привлекать внимание к своей печали, но, как она полагает, подобного вполне стоит ожидать, если ты превращаешься в оболочку того, кем был раньше, и, если честно, она и сама переживает за себя. Как так вышло, что не участие в войне сломило её, а потеря Драко Малфоя? Как могло случиться, что любовь к нему преуспела там, где потерпел неудачу Волан-де-Морт? Её янтарные глаза перемещаются к прихожей, ведущей на кухню. На острове лежит вскрытый конверт и частично заполненное заявление на поступление в Целительскую академию Святого Мунго. Сможет ли она спрятаться за фасадом способности исцелять других, но не себя? Сможет ли направить свои разум, тело и дух в русло обучения? Отвлечься, чтобы втолкнуть Драко в потаённые глубины разума? Возможно, она освоит окклюменцию? Нет. Невзирая на боль, обиду и переживания, её чувства к Драко настоящие и заслуживают того, чтобы их испытали во всей полноте, как бы больно ни было. — Я всегда хотела стать целителем, — говорит она спустя мгновение. Голос звучит очень слабо, даже для собственных ушей. — Хочешь уйти из Министерства? — вопрос Джинни пропитан неверием. На восьмом курсе Гермиона только и говорила, что о планах работать в Отделе тайн и о возможностях, которые это сулило. Она сгорала от предвкушения магических открытий. Детские мысли о детских мечтах. Она обхватывает руками колени, прижимая их к груди. Рассеянно проводит пальцем по запястью в месте, где когда-то находились часы. — Это ближе всего к магловским врачам, и до того, как я узнала, что я ведьма, я хотела заниматься именно этим. Она знает, что сбегает. Это трусость. Противоположность её гриффиндорской храбрости. Но Гермиона понимает, что ни минуты больше не продержится в своей тесной лаборатории с её удушающим воздухом и сковывающими воспоминаниями. Она не может прятаться за книгами и теориями. Не вынесет пребывания в одной комнате с человеком, которого по глупости считала своим началом, когда на самом деле он оказался её концом. Гермиона просто не может. — Когда отправишь заявление? — Завтра.

***

— Поздравляю, Гермиона! — Как только она входит в скромный коттедж, Гарри заключает её в самые крепкие объятия. Он всегда умел успокоить её. Возможно, всё дело в том, что он — самый родной для неё человек, ближайшее подобие семьи, но, когда он обхватывает её за плечи, Гермиона впервые за несколько недель позволяет себе поверить, что, вероятно, с ней всё будет хорошо. Что трещина в груди однажды затянется. — Горжусь тобой, — тихо шепчет он, отстраняясь и слегка сжимая её плечи. Гермиона улыбается. — Спасибо, Гарри. Действие кажется чуждым, словно мышцы лица забыли, как надо делать. Она уверена, что выглядит скорее страдающей, чем радостной, но если Гарри и замечает это, то ничего не говорит. Вместо этого он ведёт её на кухню, где Джинни уже накрыла стол. Каре ягнёнка с розмарином и тимьяном и запечённая мускатная тыква, а также свежий хлеб предстают перед Гермионой. Джеймс сидит в детском стульчике, и она тут же поднимает его. Зарывается лицом в его в точности как у отца растрёпанные чёрные волосы. Он сопит ей в плечо, и она встречается взглядом с Джинни, смотрящей на его маленькую головку. Когда крохотная ладошка пробирается к её кудрям, она чувствует, как грудь оплетает первый стежок. — Когда уезжаешь? — задаёт вопрос Джинни, накладывая Гермионе в тарелку. Грейнджер не хочет отпускать Джеймса. Он сидит, уютно устроившись у неё на коленях, с прорезывателем для зубов во рту. Крестник словно вернул тепло в её душу, и она боится потерять это ощущение, если выпустит его из объятий. Она проводит пальцами по его всклокоченным волосам, наблюдая, как ониксовые пряди скользят по коже. — Первого марта. — Волнуешься? — спрашивает Гарри, нарезая каре. Гермиона пожимает плечами и берёт вилку, чтобы попробовать тыкву. — Я больше беспокоилась о Глотике, но Полумна согласилась присмотреть за ним, пока меня не будет. — Сколько продлится первый семестр? — интересуется Джинни, делая глоток вина. — Первая субординатура займёт три месяца, и я буду жить в Берне. — В Швейцарии! — поднимает брови Гарри. Гермиона улыбается уголками губ. — Перед поездкой в Париж я три недели проведу дома. — А как долго пробудешь там? — Каждая субординатура разбита на три месяца, но в перерывах между ними я буду дома. — Программа рассчитана на два года? — уточняет Гарри, откинувшись на спинку стула. Гермиона кивает, проводя рукой вверх по спине Джеймса. Ей неприятно осознавать, что она пропустит кучу важных событий в жизни крестника, но она должна сделать это ради себя. Ей нужно заново познать себя вдали от Драко Малфоя. — Но ты же сможешь общаться по камину? Гермиона переводит взгляд на Гарри. Он смотрит на неё с мольбой, как будто боится оставить её одну. — К-конечно, Гарри. У меня в общежитии будет личный камин. — Звучит получше, чем Хогвартс, — хмыкает Джинни, подаваясь вперёд и намереваясь взять Джеймса, чтобы Гермиона смогла поесть. Она хмурится от потери контакта, но быстро меняет выражение лица на дурашливое, когда Джеймс снова глядит на неё из объятий матери. — Я действительно с нетерпением жду... перемен, — наконец признаётся она, откусывая немного ягнёнка. Комнату окутывает тишина, и Гермиона мгновенно понимает, что сказала что-то не то. Теперь она видит, о чём они на самом деле хотят спросить. — А Мал... Малфой знает? — робко задаёт вопрос Гарри. — Нет, — категорично отвечает она, не поднимая глаз. Она сосредоточена на том, как нож разрезает мясо. У неё нет сил думать о том, как Драко отреагирует. С момента её возвращения они не сказали друг другу больше пары скупых слов. Они отвергли друг друга, и всё гораздо хуже, чем было в первый совместный рабочий день почти пять лет назад. — Ты собираешься ему рассказать? До отъезда? — надавливает Джинни, давая Джеймсу кусочек тыквы со своей вилки. Гермиона пожимает плечами. Ей хочется солгать и сказать, что она не особо думала об этом, что ей всё равно. На деле же она прокрутила в голове бесчисленное множество сценариев того, что могла бы сказать или как бы он мог отреагировать, и каждый из них хуже предыдущего. Ещё один дефект в её храбром фасаде. Она вряд ли признается ему — если только в самый последний день. Она боится — страшится, что он скажет что-то такое, что убедит её остаться. Гермиона поднимает голову и встречается взглядом с зелёными глазами Гарри. Они полны беспокойства, и ей неприятно осознавать, что именно она является тому причиной. — Я ещё не решила, — ровным тоном лжёт она, переводя глаза на свой ужин. Гермиона гоняет еду по тарелке, не замечая разделяемого Поттерами встревоженного взгляда, а затем каждый из них возвращается к своему блюду.