This Bitter End | Этот горький конец

Драко — флешбэк, февраль 2004 года Часы над камином тикают всё медленнее. Это нескончаемая агония: каждое движение секундной стрелки служит напоминанием о том, что минуты наполнены зазубренной тишиной, угрожающей ранить, причём глубоко. Она здесь, между ними, и с каждым мигом, в котором Драко подплывает слишком близко, Гермиона отдаляется, словно её уносит в море приливом. Больно. После того как Грейнджер укрепила стены своей крепости, оттолкнув его, Драко принял решение прекратить попытки заставить её выслушать его доводы. Это всё равно даёт обратный эффект. Кажется, его настойчивость лишь усугубляет ситуацию. Гермиона подавлена и ведёт себя так, словно он загнал её в угол. Поэтому он решил отступить, дать ей пространство и питать тщетные надежды на то, что расстояние даст ей время прояснить разум, что боги сжалятся и подарят им шанс сохранить то, что у них есть. Терпение. Драко умеет быть терпеливым. Терпение — добродетель и то, чем он владеет в совершенстве. Он ведь слизеринец, в конце концов. Но терпение не имеет особого значения, если Драко кажется, что он на войне. По мере того как проходит день за днём, а компромисса всё не видно, начинает ослабевать его решимость. Он словно гонится за дымом, никак не в силах поймать то, что остаётся недосягаемым. Драко был уверен, что по истечении двух месяцев лёд между ними начнёт таять, но он заблуждался. В те дни, когда они находятся в одной комнате, в одном пространстве, ему кажется, что он слишком велик для своего же тела; что, если он останется, её присутствие его задушит. Он скучает по ней. Скучает по её язвительным замечаниям, по смеху и по лёгкости дружбы, которую они построили из одних обломков. Скучает по тому, как Гермиона на него смотрела, потому что когда она встречается с ним взглядом теперь, то как будто смотрит на незнакомца. От этого Драко хочется вылезти из кожи, превратиться в кого-то или что-то другое. Во что-то или кого-то, что не вызовет на её лице такого презрения. Между ними пропасть, а моста поблизости не видно. Он не может продолжать работать таким образом — всё идёт вкривь и вкось, и совершенно не похоже на то, к чему он за последние четыре года привык. Ему не хватает её — её дружбы. Такой парадокс, в который он попал, сводит с ума. Он не может из него вырваться, и, честно говоря, не знает, хочет ли, потому что это означало бы побег от неё. И сколько бы боли он ни испытывал, находясь в её компании, он не может заставить себя захотеть быть вдали от неё. Возможно, он мазохист, а Гермиона Грейнджер — его собственная форма мучений. Когда-то она подарила ему рай, но теперь заменила его адом. А может, это испытание, возможность доказать свою состоятельность и любовь. Терпение. Драко выполняет арифмантические расчёты для определения максимальной температуры кипения асфоделя и поднимает голову. Гермиона с собранными в небрежный пучок волосами внимательно помешивает содержимое своего котла. Нижняя губа зажата между зубами, а брови нахмурены в сосредоточенности, но Драко её знает. По тому, как она сжимает стол пальцами, вдавливая их в деревянную поверхность, он понимает, что её мысли заняты чем-то другим. Что-то поменялось, что-то не так. Войдя утром в лабораторию, Гермиона встретилась с ним глазами, и в них промелькнула эмоция, которую он не смог определить. Драко подумывал спросить, всё ли у неё в порядке, но решил, что от подобного вопроса она будет не в восторге. Вместо этого их день начался так же, как и всегда, — в тишине. Проходят часы, а Драко продолжает делать то, что делал каждый день после праздников, — хранить молчание в её присутствии. И всё же его гложет окутывающее Гермиону напряжение, словно зуд, который никак не проходит. Малфой привык быть тем, кому она доверяет, и это «незнание» заставляет его постоянно испытывать тревогу. Он задаётся вопросом, смогут ли они когда-нибудь покончить с этим неестественным сосуществованием? Или же они обречены на беспрестанное противостояние, в котором ни один не желает ослабить позиции? Это сводит с ума, приводит в ярость, и больше всего на свете Драко хочется кричать, вопить, заставить её увидеть то, что ускользает. Но он не кричит. Похоже, с тех пор, как Гермиона упросила его не умолять, он не может обрести голос, да и разве он когда-нибудь мог отказать ей в чём-то? Так что Драко сидит уединённо, лишённый внимания Гермионы, как будто он всего-навсего бельмо на её глазу. Вертя в пальцах ручку, он опускает взгляд на пергамент. Уравнение на нём далеко от его мыслей, пока он то и дело пытается отогнать от себя другие думы. Драко прикидывает, согласятся ли Тео и Блейз встретиться с ним, чтобы выпить; в конце концов, сегодня пятница, и у него ещё достаточно времени, чтобы отправить им сову. Малфой не знает, вызвано ли желание нажраться в хлам тем, что он празднует, что выдержал ещё одну неделю без неё, или же тем, что он пытается похоронить свою боль на дне бутылки Огдена в слабой надежде забыть о ней хоть на мгновение. Ему нет разницы. Результат один и тот же. Оцепенение, переходящее в бесчувствие, дабы заглушить боль в месте, которое прежде занимала она. Драко растерянно думает о том, сколько бокалов придётся выпить, прежде чем Тео будет вынужден трансгрессировать с ним домой. На прошлой неделе хватило семи, и он гадает, потребуется ли на этой восемь? Сколько бокалов, пока он не перестанет понимать, где верх, а где низ? Сколько бокалов, пока он не превратится в спотыкающееся подобие человека, гоняющееся за земной осью? Драко упускает момент, когда Гермиона впервые прочищает горло. Он постукивает ручкой по пергаменту, пытаясь вспомнить, сколько отрезвляющего зелья осталось дома. Когда Грейнджер во второй раз пытается привлечь его внимание, то обращается к нему по имени, и Драко поднимает голову, чувствуя, как в груди разгорается надежда. Неужели это оно? Неужели настал тот самый момент? Впервые за несколько недель Гермиона по собственной воле произносит его имя, и он не уверен, что послужило причиной её внезапной готовности говорить. Он смотрит, как она с контролируемой аккуратностью кладёт черпак из своего котла на столешницу, и решимость в её глазах вызывает у него тоску. Воздух между ними сгущается, и Драко внезапно становится трудно дышать. Он пристально разглядывает Гермиону, изучая каждую черту её лица, будто рассматривает редкий бриллиант — она прекрасна, остра и убийственна. Словно какая-то часть его души пробудилась, предупреждая, что нужно сберечь этот момент, предвещая, что он видит её в последний раз. Драко прослеживает своими глазами, напоминающими лужицы жидкой ртути, каждое созвездие веснушек на её носу, изгиб губ и наконец останавливается на её глазах. На него смотрит зеркальная печаль. Каждый вдох получается у него напряжённым, неполным, и давление, охватывающее лёгкие, грозит его задушить. Малфой откладывает ручку, уделяя Гермионе всё своё внимание, хотя и так понимает, что всё, что бы она ни сказала, окажется губительным. — Я... — она замолкает, вынимая палочку из волос, чтобы наложить на котёл чары стазиса. Драко наблюдает, как она суетится, не зная, что делать со своими руками. Гермиона проводит пальцами по переду белого халата, прикусывая губу, и отходит от стола. Он чувствует, как вокруг щиколоток обвиваются ледяные щупальца, пригвождающие к земле, словно его опутали дьявольские силки, а Гермиона забрала у него единственный источник света. Она начинает передвигаться по лаборатории, собирая свой портфель и доставая из стола пергаменты и фотографии. Драко не понимает. — Гермиона? Она продолжает собирать вещи, не глядя на него, и лишь торопливо заявляет: — В следующем месяце у меня начинается учёба в Целительской академии Святого Мунго. Она всегда мечтала стать целителем. Драко знал это, но признание всё же раздирает его душу, потому что это означает... — Сегодня мой последний день в Отделе тайн. — Гермиона поднимает голову и встречается с ним глазами, перебрасывая сумку с вещами через плечо. Он видит, как она сглатывает, а потом быстро отводит взгляд. Драко прижимает язык к щеке, все мысли и слова вылетают у него из головы, по мере того как приходит понимание смысла сказанного. Это окончательно. Всё решено. Она уходит — увольняется. Любые размышления или мечты о восстановлении их разрушенных отношений или даже о возвращении дружбы, которой он так жаждал, рассеиваются, как дым по ветру. Всё, что осталось, — пламя агонии, полыхающее в огромной пустоте в его груди. — А Тео... Но Гермиона не даёт ему времени на ответ. Она коротко кивает. — Он переводится и займёт моё место. Шок быстро превращается в нечто непокорное. Драко рассержен, зол на то, что Тео знал, но не сообщил ему, не предупредил. И давно ли он в курсе? Как долго Тео позволял ему жить с ложной иллюзией надежды на то, что отношения между ним и Гермионой могут быть спасены? Грейнджер, должно быть, видит, как в его глазах вскипает ярость, поскольку быстро добавляет: — Не сердись на Тео, пожалуйста; я взяла с него обещание ничего не говорить, — её голос срывается, и она делает ещё один шаг к двери. — Я не могу так работать, Драко, — произносит она сокрушённо, глядя в пол, как будто признание отняло у неё последние силы. — И кто в этом виноват? — яростно выплёвывает он. Уже неважно. Он пытался быть понимающим — в конце концов, именно он причинил ей боль, — но он не может взять на себя всю вину; Драко отказывается. Она виновата ничуть не меньше его, но, по крайней мере, он не сдаётся, не уходит. Гермиона вскидывает голову, и он видит, как на её щеках и в глазах проступает гнев, и полагает, что это вполне уместно: они — родственные души, как-никак. Драко встречает её пламенный взгляд, пытаясь не сломаться под его пристальностью. Он ждёт, ждёт её возмездия, словесного выпада — чего угодно, лишь бы оправдать то, что он сейчас чувствует. Но вместо этого Гермиона опускает плечи, как будто порыв к борьбе пропал, как будто Драко не стоит её времени. Возможно, и не стоит. Она моргает, вздыхает, и он заворожённо смотрит, как на её лице проступает желание забыть. — Прощай, Драко. И ему остаётся только смотреть, как она уходит.

***

Драко трансгрессирует в гостиную южного крыла поместья напрямую из Министерства. Гнев пульсирует под кожей, как электрический ток без изоляции. Боль быстро переросла в безудержную ярость — неистовую, всепоглощающую, и Драко не желает ничего, кроме как сорваться и повергнуть в хаос тех, кто навлёк на него эту участь. Он не обращает внимания на домового эльфа своей матери, Уимзи, направляясь сразу в её салон. Драко предельно сконцентрирован, у него на уме только одна цель. Пока он идёт по пустынным коридорам, стук его лоферов из драконьей кожи отражается от опалового мраморного пола, напоминая звук раскачивающегося маятника и отбивая такт его ярости. Он игнорирует любопытные взгляды с портретов своих предков и шёпот, доносящийся из их рам. Это её вина. После того как Гермиона покинула кабинет, закрыв за собой дверь, Драко смотрел ей вслед, чувствуя, как рушатся все укрепления его разума, словно они — всего лишь песочный замок. Когда она ушла, ей удалось унести с собой его надежду и весь его рост. Драко был бессилен, не мог ничего сделать, кроме как наблюдать за тем, как она прячет в свою сумку часть его сущности, а он не в состоянии помешать этому — остановить её. В какой-то момент их сотрудничества ему показалось, что он стал лучше — хорошим человеком. Но теперь, когда внутри бурлит гнев, перерастающий в нечто незнакомое, он с рёвом выгрызает любое подобие хорошего в его душе. Драко не может удержаться от вопроса, был ли он хорошим только потому, что она первая разглядела это в нём. Он распахивает инкрустированные ониксом двери салона — взгляд падает на подарок жестоких богов, и губы искривляются в злобной ухмылке. Мать сидит напротив Астории за маленьким столиком, сервированным для полноценного чаепития. Небесно-голубые глаза расширяются от потрясения, когда она замечает Драко, а он следом переводит взгляд на Асторию, которая под действием бурлящего в нём гнева будто съёживается. Хорошо, пусть ей будет не по себе, — яростно думает Малфой. — Драко, — с собранным видом говорит Нарцисса, ставя фарфоровую чашку на блюдце. Её спина прямая, плечи напряжены, и она складывает салфетку на коленях. — Вот так сюрприз. Не ожидала тебя сегодня увидеть. — Ты не могла оставить всё как есть, правда? Он видит, как напрягаются её челюсти, пока она оценивает его слова и свой ответ. Битва умов и воли. Драко чувствует себя так, словно вступил с матерью в игру в волшебные шахматы, в которой ставки слишком высоки, а Астория выступает в роли зрителя. Он продолжает игнорировать её, несмотря на то что чувствует на себе её взгляд. Не замечает её — не желает замечать. Сейчас его слова адресованы лишь матери и только ей одной. — Я не вполне понимаю... — Не глупи, мама. Вы с отцом манипулировали и вмешивались в мою жизнь... — Всё, что мы с твоим отцом когда-либо делали, было в твоих интересах, — холодно вклинивается Нарцисса. Она ведёт себя спокойно, но Драко знает, что задел её за живое. Невзирая на проступки отца, мать никогда не позволит Драко говорить о нём плохо. — Я уже не ребёнок, мама. У меня есть карьера, друзья, отношения... — У тебя была интрижка с женщиной, которая не воспринимала твои чувства всерьёз, мой дракон. Я лишь пыталась тебе помочь. Драко усмехается, в глазах рябит, пока он пристально смотрит на мать. Как она может не видеть ошибки в своих действиях? — Ты посчитала, что манипулировать Асторией, внушив ей, что я заинтересован, — это правильное решение? — Драко знает, что своими словами глубоко ранит Гринграсс, но он слишком ослеплён яростью, чтобы заботиться об этом. Она всего лишь пешка в игре его матери. — Астория составит тебе прекрасную пару. — Я НЕ СОБИРАЮСЬ НИ УХАЖИВАТЬ ЗА КЕМ-ЛИБО, НИ ЖЕНИТЬСЯ, ЧТОБЫ УМИЛОСТИВИТЬ КОГО-ТО! — выкрикивает он слова, обрушивая их на мать, как будто они могут физически проникнуть в её разум и заставить её понять, увидеть. Краем глаза Драко замечает, что Астория вздрагивает, и при обычных обстоятельствах он бы справился о её состоянии, но не сегодня, не сейчас. Нарцисса смотрит на него с выражением глубокого раскаяния, на её лице отражается понимание. Драко чувствует, что гнев улетучивается, как воздух из воздушного шарика. — Мисс Грейнджер была... — Всем, — отвечает он, и это признание неудержимо, необузданно и наполнено лишь болью и тоской. Безудержная правда. Высказанная не тому человеку. Слишком поздно. Как долго его будет преследовать сожаление, напоминая, что когда-то в его руках оказалось само совершенство? Гнев растворяется, как последний раскат грома во время грозы, и теперь Драко испытывает лишь оцепенение, въедающееся в каждую частицу его костей и души. — Я не знала, — признаётся Нарцисса, и на её лице проступает та же печаль, что и на его собственном. — Как и я, — сознаётся Драко, и его честность звучит гораздо хуже. Он знал, но не понимал.

***

— Драко? — Тео с потрясённым лицом встаёт с кожаного кресла, в котором сидит. Малфой пропускает своё имя мимо ушей и направляется к другому креслу, стоящему перед камином. Каждый шаг даётся ему с трудом, и кажется, что все усилия уходят на то, чтобы поставить одну ступню перед другой. Он физически истощён стычкой с матерью и её последующими извинениями. Её раскаяние было на удивление искренним. Возможно, со временем он научится прощать и её. И, может, со временем научится прощать самого себя за прегрешения прошлые и настоящие. Глупцы, все они глупцы. Но это путешествие для другого дня, когда-нибудь потом, когда он не будет чувствовать себя так, словно его часами мучили легилименцией. Когда Драко опускается в кожаное кресло напротив Тео и бросает единственный взгляд на друга, в его голове царит полный беспорядок. Усталость пришла на смену кратковременному шоку, появившемуся на лице Тео пару мгновений назад. Тео знает, почему он здесь. Драко проводит рукой по челюсти и смотрит на тлеющий огонь камина в гостиной, позволяя измотанности окутать себя, вызвать удушье, словно яд, с которым он не в силах справиться. Он наблюдает, как языки пламени пляшут по мраморному очагу, потрескивая и окрашивая кремовые стены в оранжево-янтарную палитру. Драко потерян; тепло мало чем может помочь в борьбе с пустотой, будто прочно обосновавшейся в его груди. Её не хватает, и он не знает, сможет ли когда-нибудь заполнить её место. Он слышит, как Тео вздыхает и, призвав бутылку Огдена и два хрустальных бокала, возвращается в своё кресло. Драко поворачивается и следит за тем, как Тео наливает в каждый из бокалов на два пальца напитка, а затем протягивает один из них ему; его широко распахнутые голубые глаза смотрят на него со всей серьёзностью — это предложение. Драко берёт бокал из его рук и наклоняет, наблюдая за тем, как янтарная жидкость переливается в свете огня. Как напоминает ему о её глазах. — Я был готов к тому, что, узнав, ты проклянёшь меня, — замечает Тео, делая глоток виски и глядя в пламя. — Я собирался, — с горечью отвечает Драко, опуская бокал на колено. Тео хмыкает, но больше ничего не говорит, и Малфой понимает: Нотт предоставляет ему возможность поорать, накричать, сделать что угодно, чтобы почувствовать себя лучше. Однако правда в том, что желание бороться покинуло его, когда Астория погналась за ним по поместью, умоляя простить её. Она смотрела на него со слезами на глазах, и с её губ срывались слова о том, что «она не знала». Он же, глядя на неё, понимал, что она говорит правду. Астория — всего лишь политическая пешка, которую пытается передвинуть на доске её семья, чтобы добиться выгодной партии. Драко не может обижаться на неё. Она молода и наивна, и откуда ей было знать, что обещания его матери несбыточны? Наверное, со временем он сможет по-настоящему простить её, но на данный момент безразличие к младшей Гринграсс — это всё, на что он способен. Если отбросить Асторию и мать, остаётся ещё одна сторона проблемы: лучше не станет. Часть его души пропала, и он задаётся вопросом, чувствует ли подобное Гермиона? Драко часто думал, что после многолетних страданий ему наконец удалось расплатиться покаянием, что теперь настал его черед получить нечто большее — нечто настоящее. На неисчерпаемые галлеоны никогда нельзя было купить счастье, по крайней мере, не сравнимое с тем, что он испытывал, когда был с ней. Для него Гермиона горела ярким пламенем, очищала своими прикосновениями, и на миг Драко показалось, что он достоин быть любимым. В чём смысл? Зачем пытаться становиться лучше, если её нет рядом, чтобы увидеть это? — Ты более спокоен, чем я ожидал, — констатирует Тео, закидывая лодыжку на колено. Драко чувствует на себе его изучающий взгляд. — Где Даф? — спрашивает он. — С Асторией, — осекается он, не решаясь продолжить. — Она связалась с нами по камину прямо перед твоим приходом. — Видел её в поместье за чаем в компании моей матери. Драко переводит взгляд на Тео и наблюдает за тем, как тот сжимает челюсти. Дафна по большей части сохраняет нейтралитет по отношению к произошедшему. Она осуждает сестру за опрометчивость, но и не жалеет Драко, ведь у него были месяцы, чтобы начистоту поговорить с Гермионой. — Тори сожалеет, Драко, ты же знаешь. — Знаю, но в конечном итоге она должна понять, что не каждый волшебник, относящийся к ней по-доброму, заинтересован в ухаживаниях, Тео, — произносит Драко более злобно, чем хотел, но правда остаётся правдой. Она была безнадёжным романтиком, рождённым в мире чистокровного умилостивления, и не может иметь и то, и другое. Астория отнюдь не принцесса, нуждающаяся в спасении. Тео и Дафне повезло. Их любовь зародилась в детстве, выросла и пережила войну и влияние родителей. Они вырвались из оков чистокровного общества. Но Астория? Несмотря на настойчивые уверения Дафны в том, что брак — нечто большее, чем фамилия, ей уготовано будущее, определённое её родителями. — Она молода, дружище. Научится этому со временем. Драко вскидывает брови, но больше ничего не говорит, лишь делает глоток виски, наслаждаясь тем, как обжигает спиртное с привкусом корицы. Он должен спросить — должен узнать. — Почему ты не сказал мне, что она уезжает? Тео отставляет бокал в сторону, наклоняется вперёд, опираясь локтями на колени, и проводит рукой по каштановым кудрям. — Грейнджер, — выдерживает паузу он, явно сопоставляя вещи, — так же опустошена, как и ты... — Тогда почему она не выслушала? — выплёвывает Драко, и отступивший было гнев лижет его разум, напоминая, что он по-прежнему там — что Малфою всё ещё больно. — Гордость, — пожимает плечами Тео. — Когда она пришла ко мне, то уже всё решила. С её точки зрения, ты выставил её дурой, а для неё это похуже лжи. — Это она тебе сказала? — неверие сквозит в каждом слове, но Драко знает Гермиону, и не может представить, чтобы она добровольно поделилась подобным. — Нет, разумеется, нет, — холодно усмехается Тео. — Но большую часть прошлого года я наблюдал за тем, как вы двое танцевали вокруг да около друг друга, и я распознаю уязвлённую гордость, когда её вижу. — Не очень-то по-гриффиндорски с её стороны. — Возможно, мы повлияли на неё больше, чем предполагали. Слова Тео звучат правдиво. Как могло случиться, что за несколько недель Гермиона сумела пробудить в Драко безрассудство, о котором он не подозревал? И насколько правдоподобно, что Гермиона слишком близко к сердцу воспринимала их отношения? Всё не так, всё неправильно, и он не в силах это изменить. — Мне её не хватает, Тео, — признание произносится тихо, настолько тихо, что сам Драко едва слышит его за грохотом в ушах и стуком в груди. — С тобой всё будет хорошо, — уверенно заявляет Тео, и Драко хочется ему верить. Но он не понимает, как. Не понимает, как может быть вероятным будущее, в котором с ним всё хорошо, когда ему кажется, что его разорвали по швам, оставив лишь лоскутки. Он никогда не сможет собрать себя заново, потому что часть его исчезла. Гермиона вылепила его, придала форму и изменила. А потом оставила. — С тобой всё будет хорошо, Драко, — повторяет Тео более тихо, более искренне. Малфоя не покидает ощущение, что всё прекрасное, что он для себя построил, сожжено. Сад пепла. Терновый куст воспоминаний. Он не может вспоминать о ней, не презирая себя, без уколов шипов до крови. От него остались одни руины.