Чертовское богослужение

—Да воскреснет Бог и расточатся врази его... Да хватит! Вскрик эхом пронесся по пустому кафедральному собору и замер где-то наверху. Федор попытался отодвинуться, но рука и хвост прижавшего к себе молодого дьякона демона были сильнее. —Куда это мы собрались, м? Нет уж. Дочитывай свою молитву, а я посмотрю на твои попытки меня выгнать.  Достоевский продолжил быстро читать молитву, закрыв глаза, чтобы не ловить на себе обжигающий взгляд рогатого, который явно говорил о том, что что-то задумал. Так и случилось. Не успел Федор и произвести слово "аминь", как испуганно охнул от неожиданного толчка, падение от которого было смягчено вовремя подставленными крыльями. Оказавшись перед алтарем в лежачем положении, да еще и с уютно устроившимся между ног демоном, Достоевский безуспешно попытался подняться. —прекрати, я не разрешал! — абсурдность гневной отповеди дьякон понял после ехидного хихиканья Николая, который мало того, что явно не был смущен обстановкой, так еще больше распалялся. Федор было поджал себя ноги, но сделал только хуже —успевший нырнуть под рясу демон лишь раздвинул согнутые колени, оглаживая внутреннюю сторону бедер сквозь ткань брюк. Достоевский вздрогнул и заерзал. —Быстро прекрати, иначе.. —Иначе что? Брызнешь на меня святой водичкой? Или крестом металлическим стукнешь, от которого у меня только шишка и останется? А может еще кадило притащишь, чтобы я старушечьим запахом пропах? —рогатый снова захихикал, уже не сдерживая блаженных вздохов от касаний к желаемому телу обожаемого смертного. Достоевский оперся локтями о пол и принялся постепенно отодвигаться. Но такое продлилось недолго и вскоре, уже длинный хвост Николая держал руки Федора связанными, в то время как шаловливые руки шарили по худому телу, старательно воздействуя на эрогенные зоны, чтобы вырвать из уст Достоевского хотя бы томный вздох. Но служитель молчал, хотя, честно говоря, касания были более, чем приятны. Но, благо, ряса, перетянутая тонким пояском, была помехой для свободных действий демона и тот это понял. Однако ухмылка на покусанных и потрескавшихся губах Николая явно говорила о том, что останавливаться нечисть не будет. —Что ты делаешь?! — Федор, почувствовал, как ширинка его брюк медленно расстёгивается (скорее всего зубами, ибо пальцы были на бёдрах), и поспешил сдвинуть ноги, однако лишь сжал коленками плечи демона, что было расценено как желанию к продолжению. —Читай свой Псалтирь, мой святоша, а я уж найду, чем мне заняться.. Дьякон заливался краской понимая, всю обстановку и ситуацию, а Гоголя, похоже, такое лишь забавляло. —Ты смущен, что ваш Боженька будет смотреть, как я ублажаю своим грязным ртом одно из его созданий? Хи-хи, а ведь прелюбодеяние —смертный грех, если ты не забыл.. —раздвоенный язык черта прошелся по паху сквозь ткань белья, чуть щекоча, на что Федор молча вздрогнул, изо всех сил сдерживая вздох— ну ничего... Твое место в аду, будет самым почетным. Достоевский молчал, прикрыв глаза, чтобы хотя бы вздохом ненароком не спровоцировать похотливого демона на нечто большее и развратное. —Раб Божий Федор.. Ой. Я сказал "Божий"? Хех, перепутал.. Раб мой, Федор — когтистая рука в красной перчатке чуть сжала шею дьякона— выполняй мои требования.. Во время всего ты должен читать вслух свои там священные молитвы или псалмы, не знаю, что там у вас. Если замолчишь— будешь наказан... Снова нырнув под рясу, Николай дождался пока тихий и временами подрагивающий голос принялся читать Псалтирь, и чуть приспустив белье вниз, принялся массировать пах. Книга дрогнула в тонких и бледных пальцах, а в низком тихом голосе проскользнула хриплая нотка, которая могла означать ох как много. Николай усмехнулся и тщательно облизал пальцы, гладя чужую промежность из-за чего чувствительное тело сильно вздрогнуло. Федор не выдержал и тихо застонал, чувствуя как в него осторожно входят сразу два пальца, уже смазанные чем-то прохладным и мягким, явно не слюной. Чуть раздвинув ноги для удобства, Достоевский сосредоточился на чтении, прерываясь лишь для вздохов, которые по мере проникновения внутрь и растягивании, становились чаще и жалобней, словно моля о большем, что не могло не вызывать легкую усмешку на губах Николая. На третьем пальце, Достоевский уронил книгу себе на грудь, пытаясь оправиться от этих приятных ощущений, когда пальцы осторожно и вместе с тем дразняще касались чувствительной точки, срывая с поджатых губ тихие стоны и блаженные вздохи. Гоголь участил движения пальцами, начиная немного трахать служителя ими, и выбравшись из-под рясы, с наслаждением любовался томным выражением лица Федора, чьи полуприкрытые в блаженстве глаза бесцельно и размыто глядели в потолок на осуждающе глядящих ангелов и святых, приоткрытые и порозовевшие губы шептали что-то невнятное: молитву наизусть или мольбы о большем— это все было неважно. Изящные пальцы сжимали края рясы, чуть корябая мраморный пол, а грудь вздымалась, передавая насколько это хрупкое и стройное тело чувстительно. Николай впервые начал мысленно молиться этой лежащей перед ним иконе и, не прекращая действия рукой, склонился над острыми и утонченными чертами лица, утыкаясь тому в шею и старательно покрывая ее поцелуями, словно желая забрать такое только себе и ни с кем никогда не делиться. Касания к шее, привели Федора в какое-то действие, а именно в прижатие к себе демона уже свободными руками и жарким томным шепотом мольбе о большем. —Оказывается святоша не такой уж и праведный —усмехнулся демон, втягивая Достоевского в поцелуй, чему тот абсолютно не сопротивлялся— ты не читаешь, как я тебе приказал.. Ну да ладно, это уже неважно. Приспустив любимые полосатые "шаровары" (так называл Гоголь свои свободные штаны), демон вытащил пальцы и погладил кончиком хвоста промежность Федора, чем вызвал тихий и сдержанный скулеж. Задрав подол рясы и кинув ее на грудь дьякона, Николай закинул худые, стройные ноги себе на плечи и принялся плавно толкаться внутрь, срывая с губ Достоевского приглушённые стоны, которые, как казалось Гоголю, эхом гремели по собору. Наконец войдя, Николай дал время привыкнуть, а после принялся двигаться, спустя пару минут наращивая темп. Вид, который открылся демону снизу стоил всего его мучения нахождения в этой проклятой церкви, даже окупился сполна: Федор чуть извивался, из-за чего черные, как смоль, волосы растрепались по белоснежному полу, который, как казалось, плавился от жара двух совокупленных тел. Рот то поджимался, то чуть приоткрывался, не контролируя вытекающую из уголка тонкую ниточку слюны, что была поспешно подобрана Николаем, который потом жадно толкнулся языком и принялся изучать "малую обитель". Что касается Достоевского, то тот был в каком-то странном состоянии, будучи в эпицентре экстаза, лёгкого страха и облегчения. Неудивительно, ибо парень ожидал какого-то насилия и выбивания криков на всю громадную церковь. Толчки были глубокими, но не особо неторопливыми, от которых можно было срывать голос, что вполне устраивало обоих. Гоголь наслаждался Федором, Достоевский—Николаем, и лишь под конец, когда оба были готовы достигнуть оргазма, демон толкнулся сильнее, заставляя сжать себя изнутри и вовлёк брюнета в страстный поцелуй, чуть кусая за нижнюю губу. Достоевский же зарылся пальцами в мягкие белесые волосы, громко застонав и изливаясь. Обнаружив себя одного в церкви, с задранным подолом и расстёгнутыми брюками, Федор тихо ругнулся, начиная приводить себя в порядок.