Маяк и птица

      маяк светит на мир.       птица вьëтся во мгле.       ветер воет игрою лир, скользя в оперения полутьме.       а фонарь пробивает шторм и сияет сквозь туманы, но птица,       птица рвëтся в окно,       и теряют свет капитаны.       корабли тонут — кровавые на них раны — и со дна стонут       утопленники, позабывшие все свои планы.       птица как мотылëк, стремится стекло пробить — безуспешно, но крылья как смог: заслоняют огня нить.       маяк не видно.       у птицы чëткая цель, порождëнная фантомом. это определëнно плохо.       птице до дрожи завидно — она хочет быть ярким фотоном, но она рождена бурей в самом глазу урагана, она пронзена тучей — пока в глазах воды океана. она бьëтся мухой, скалывает клюв о невидимую преграду, но остаëтся к разуму глухой,       не получая заветную награду.       птица хочет обжечься.       маяк светит — то его жизнь. не о крылатых ему надо печься,       а о том, чтоб не тухнуть ни мига.       море ревëт, ветры завывают в бушующих волнах, покрытых снежной пеной, но птицы лëгок полëт на потоках воздушной соли кипенной, и она расправляет крылья. еë перья пропитаны водоворотом лунного серебра и облак; избито — но только связкой о ней говорить метафор будто морок.       она — оникс безбрежной глади.       она — иолит неба.       она создана красоты ради,       вся в отсветах собственного кредо.       маяку не нравится из-за чего-то, что птица улетает. но потом она вернëтся, несомненно вернëтся, надолго не исчезает — чтобы сбивать луч и клевать стекло, и это будет точно лучше, чем солнце — маяку порой хочется, чтобы и вовсе исчезло оно.       будет вечная ночь, и       навечно с ним будет птица воочию.       птица на деле не птица: четырëхлапая, сложенная по-кошачьи, излишне мохнатая и когтистая; и в клюве черты мордашки котячьей. снежно-солëная шерсть перекрыта перьями крыльев, стылый воздух забылся в них и всë стынет, тело чужое, тело слишком двойственное, но песнь —       песнь!       — маяку безумственная исходила из недр рëбер, рассекая дымку вуалей, да такая, что звëзды теряли свой номер, в тихом блеске слегка картавя, но маяк был непреклонен,       а звëзды не были видны.       кто к чему, конечно, склонен, но маяк предпочитал щиты, охраняясь от злобной птицы и от голода еë буйственного.       и рисует молния лица, за шторма после штиля ответственные, и рисует зигзаги, трещины, безуспешно       прося о помощи,       и рисует, дитя трëх вечностей, испытуя вкус новой горечи.       и раскалывает небеса.       и взирали с проломов глаза, наблюдая за трепетной жизнью, сжатой в когтях боли, брызг и соли, и давно уж прошли облака, оставляя безбрежному морю простор для шума воли. и неслись капли дождя —       вниз, пробивая пенные завихрения выстрелами в ночи, и взлетали капли из россыпей стеклянной воды       вверх, обещая — никто не услышит, погромче кричи.       мало смысла болтать о скорби тем, кто в смерть не был вовлечëн, но можно ли найти слова для тех, кто в том погряз, в чëм ад включëн, и птица билась о маяк, и тот молчал песне в ответ, и она, в тëмное облечена, сияла так —       — как светит лунный брег.       она как полумесяц заместо диску серебра за тучами; и выбирала вместо лестниц полëтом преодолевать горы да кручи.       она как глубина, как струна лиры, поющая о красоте — о том прекрасном жемчуге, достать бы лишь до дна, и о том ждущем еë коте.       она как краска в своей монохромности, не лишëнная цвета и яркости — она как самовыражение в эмоциях, не подверженное старости иль усталости.       она как архетип       для всех чувств, и еë вид       способен опустошить от мук.       маяк устал пережидать ненастье, бурю и помеху в виде птицы, и он решил — не будь проблем, и выбери я быть журавлëм вместо синицы, не будет легче? и было странно, но стоило попробовать — не думать об утопших, о свете, а мыслить более пространно —       о чëм-то странном.       маяк горел, но лишь из-за того, что он не знал других занятий, и наблюдал за птицей, отлипшей от него с безумием объятий, стремившихся к огню, теплу, лучам слепящим, но оборвалось всë,       а птица — по-двуликому настоящая,       рванула в небеса, сеча реальность лезвиями, и ринулась, распластав крылья, вниз, не зная, сколь суицидальными кажутся действия и виражи, и танец, и вконец —       ей стоило вести опасность под венец. она на грани смерти в бензиновом обличье играла с зажигалкой — а кто ещë так делал? кто принимал подарки, не зная самолично дарящего, кто клал шею под топор ни разу никого не щадящего?       возможно, тот палач — еë знакомый,       но даже так,       откуда она знает, что этот путь —       искомый?       маяк услышал — птицу кто-то звал, и стало так тоскливо — и одиночество своë он прежде не видал, ну а теперь…       ...теперь последнее покоится не с миром.       птица была дурацкой, маяк — потрëпанный, и где-то там луна их идиотами звала; когда ушли все волны, и замолчали воды, птица вернулась в дом, скрывая два крыла, маяк остался там же, пустой, холодный, мрачный —       а тут летала птица,       пронзала       как стрела.       еë любил кто-то — из низших, непременно, ведь и она не в бурю вполне мила была; красивая, красивая кошечка и скверная — любила тайфуны и то, что поняла. она носила донный жемчуг и свои перья, верным лебедем       направляясь к нему,       и пела: «мы»,       мешая светить забытому маяку.       маяк так долго был один, и долго было у него лишь «я», что зависть к птице, которой был ошеломлëн, взяла верх, как если бы над небом встала земля — поистине, он смущëн, убит и оглушëн.       но ждал еë средь туч, штормов и океанов на крохотной скале; светил, чтобы его и затмевала; любил за переливом крыльев еë смотреть и на то, как одолевала перевал морской за перевалом — царапины на мироздании разбитые оставляя и бахромой свой тëмно-светлый лик по ним пуская.       еë глаза — подобны космосу, соединению редкостных камней; два кристалла в плëнке черни возгласа, что раствориться ночью стремились поскорей —       и стать звëздами дна,       желая со стакана стенок испить последнего вина.       она как буревестник, словно чайка, пробила брешь реальности и пала вниз — но не смутилась и, расправив маховые перья, увязнувшие в нефти, позволила себе лететь и жить на полную катушку нити; непостоянная и ненавязчивая, похитила все мысли, оставив пыль, свинец и тиски.       и аммиаком поражает лëгкие еë свободный крик, просторный, а он, маяк, как будто бы старик, сидит, сидит и фонарëм сверкает, привлекая мошек, а сам ни цель, ни смысл назвать не может; они потеряны — по-своему, и они разные,       но, господи, какие же       глаза       у птицы       той       прекрасные.       он ей не нужен и даже — почти — не грустно; привыкнет отпускать с рассветом и ждать к девяти баллам; привыкнет забывать про чувства, становясь лишь светом, зданием — но, к сожалению, не для бала; да он и не желал бы.       привыкнет знать, что ей нужен другой,       красивый кот,       без крыльев, словно бы они всему виной. живой. и настоящий, если голос птичий не врëт. и вроде бы хороший, и всем, что надо ей, не обделëнный, но тот, про которого она поëт, и тот, что без оглядки в неë влюблëнный.       влюблëнный полностью,       наверное, ей нужно это, а не то, что может предложить маяк —       он любит же еë частями и кое-как.       маяк влюблëн в еë крылья, что не пускают свет огня дальше каймы ониксом перьев; в плавно изогнутый зубчатый клюв, такой жемчужно-костяной; влюблëн в еë глаза, что будто бы всему верят — и не верят; влюблëн в крошащие его привычную темницу острые когти, что бритвой режут камень, воздух, волны за волной; влюблëн в безумный свист и пение, и звук, влюблëн в отсветы пламени на еë шерсти, в дрожащий на ветру полумрак, влюблëн —       ужасно горько, и сколько не проси,       и как ни будет больно,       влюблëн и в песнь еë,       что звонко поëт:       «мы».