I'll be here

      Электронный замок гостиничного номера пищит коротким сигналом, уведомляя об открытии двери. В небольшой прихожей, отделённой от основной комнаты одной лишь полупрозрачной перегородкой из матового стекла, сквозными потоками гуляет ветер, и именно он, притягивая дверное полотно с характерным звуком, закрывает его громче, чем это необходимо. Вокруг холодно. Температура помещения, несильно отличающаяся от уличной апрельской, безошибочно подсказывает, что в комнате, как минимум, открыты все окна, и потому в номере такой жуткий сквозняк. Видимость же, открывающаяся сразу за стеклянной стеной, транслирует, что в этот раз Ёсану предоставлен более удобный вариант для того, что можно назвать его личным ритуалом или же медитацией — тут смотря с какой позиции это всё же лучше воспринимать и понимать. Проходя внутрь и снимая обувь у комода, заставленного разной гостиничной рекламой, Юнхо заученно находит в выдвижных ящиках последнего нужную сейчас табличку, смысл которой, своевременно помещённой на дверную ручку, уже неоднократно спасал их в подобных моментах. Все они были разными и случались всегда после продвижения или тура, когда в забитом рабочем графике едва хватало времени на сон. Они всегда были неизбежными, когда их личное друг с другом время планировалось на полгода вперёд.       В проёме оставленных нараспашку балконных дверей, закручиваясь по спирали и вздымаясь к самому карнизу у потолка, прозрачные белые занавески то приоткрывают, то скрывают за собой небольшой участок балкона, а вместе с ним и очертания тонкой фигуры, чуть склонившей свою спину и голову над тёмными коваными перилами. Шаг за шагом приближаясь к источнику усиливающегося ветра и по-весеннему пробирающего холода, Юнхо в который раз обдумывает то, что на жизнь одного человека выпадает слишком много несоответствий, чтобы всегда удавалось найти силы с ними справиться. Немного изломанные, хоть и тщательно скрывающие это, гнущиеся под давлением правил и обязательств. Линии этих плеч так редко выдают себя, опускаясь в глубину, под толщу человеческих переживаний, что всякий раз, когда это происходит, внутри Юнхо рушится что-то маленькое, беззащитно-наивное и искреннее. Всякий раз страшно, чтобы вот этот не стал последним, чтобы он не переполнил ту самую чашу своей последней каплей, опровергая всем известную фальшь, что неспособное нас убить делает нас сильнее.       Эти линии сточены, как стачиваются водой неприступные скалы, уступая свою силу течению времени и проигрывая у него. Человек тот же камень, и, на самом деле, ты никогда не узнаешь, когда именно тонкое сломается в том месте, где долгое время оставлялись сколы. Перехватывая прозрачную струящуюся ткань и оказываясь на продуваемом всеми ветрами балконе, Чон подходит к Ёсану со спины и, снимая с себя пальто, накидывает его на уже чуть подрагивающие и ничем незащищённые, кроме тонкого гольфа, плечи. — Не самый лучший вариант заболеть, м?       Его присутствие принимают полным вдохом усталости, сразу же подаваясь на сантиметры назад и подставляясь под тёплые руки. Юнхо же понимает это без слов. Не тратя минуты на ненужные обдумывания, аккуратную неспешность и обычно необходимое в этих ситуациях прощупывание чужих эмоций и привыкание, он просто незамедлительно притягивает Ёсана за талию к себе, прижимаясь к нему вплотную и зависимо вдыхая запах шампуня и лака с его чёрных, растрёпанных ветром волос. Это, принимаемое по умолчанию, между ними значимо. Чону не нужно спрашивать, не нужно ожидать ответов, он знает всё от и до, считывая это будто через согревающееся у груди тело и стучащее под его рёбрами сердце. Каждый из них может это промолчать, но сохранить тишину так всё равно не удастся. Ею, особенной, можно дышать, и именно так на каждый вдох получать всё, что нужно.       В груди Юнхо теплится радость, что в этот раз Ёсан откликается без сложности, и у него нет необходимости по кирпичам выстраивать между ними мост, по которому дальше пришлось бы продвигаться по миллиметрам и аккуратно, чтобы не разрушить их эмоциональную связь. Кан, бывает, закрывается очень сильно, и в такие моменты равноценно страшно его как и оставить, так и давить настойчивее в попытках пробиться сквозь ледяную броню вокруг него. Сейчас же он рядом, и каждая клеточка его тела льнёт до очевидности открыто, прося каждым незначительным движением, чтобы это было взаимно.       Смещение порывов ветра, дыхание, щекочущее кожу, и наклон головы, мыслительные процессы в которой беспрекословно поддаются чужому присутствию. Склоняя её, Ёсан просит беззвучными знаками, синхронизироваться с которыми Юнхо удаётся одним только своим желанием, вросшим под основание в сердце и разделяемым теперь на двоих. Он опускается на изгиб чужой шеи поцелуем, ухватывающим полный вдох в лёгкие, и не может остановиться после, начиная ощущать под своими руками то, как расслабляются у Ёсана плечи. Долгими и будто вдумчивыми, ласкающими прикосновениями губ, которые обоюдно они смогли бы назвать простыми, не перешагивающими какие-то немыслимые границы близости, ведь последняя у них растянулась, сменилась понятиями далёкими от простого физического. Юнхо успокаивает его даже не своими прикосновениями, а теми чувствами, которые они дарят. Надёжностью, доверием. Тем, пониманием, что тебя не бросят, даже когда проблемы внешние и проблемы характера будут создавать между вами дистанцию. Это чувство не появилось между ними сразу и не могло вырасти на простой симпатии, оно выращивалось многочисленными попытками и временем, в котором они учились понимать друг друга. Оно забрало себе очень много эмоциональных жертв и уступок, и только так стало доступным для каждого из них.       Когда в этом больше, чем обычной необходимости, когда в этом смысл, который не сломается в других обстоятельствах и который всё равно останется здесь. На своём месте. Ёсан всегда мог бы сказать, что ему тяжело, и рассказать, как на самом деле это ощущается. Он мог бы признаться, что безумно устал, и что всё чаще ему становится сложно даже засыпать, ведь после этого всё равно приходится просыпаться. Ёсан мог бы открыться во всём этом, понимая, насколько разрушительными может быть умалчивание и попытки всё удержать в себе, если бы только это не пугало его меньше, чем собственная слабость. — Тебе ведь не нужно доводить до этого, знаешь? — пробирающим шёпотом и вдавливанием, с которым Юнхо ведёт носом вдоль виска и целует трепещуще-горячим поверх ничем не закрашенного родимого пятна. — Я всегда рядом, Ёсан. Всегда.       Его руки прячут в тёплом кольце объятий, прижимая на последнем слове крепче и делясь так невысказанным, тем, что читается в каждом глубоком вдохе. Что расцветает на коже новым поцелуем, заставляющим вслушиваться. Ни укоризны нотаций, ни разочарования, ни сожалеющих нот в голосе. Чистая эмоция, именно на смысл которой меняются все смысловые значения чувств и способов их проявления. Потворствующая и пресмыкающаяся слабость не смеет появиться осуждением только здесь. Только в этом моменте, в котором Юнхо его не жалеет, а открыто и бескорыстно любит. — Держи меня так.       Просьбой и требованием. Ведомым вжатием назад с желанием утонуть в этой близости, в которой у Юнхо не может быть равных. Он — это всегда безопасность. Он — это чувство защищённости и поглощающего тепла. Он — это любовь, которую Ёсан поставит превыше себя. Подставляясь под его руки и позволяя им неспешно вытягивать гольф из-за пояса джинс, Кан будет тянуться к чужой открытой коже на шее и хаотично прижиматься к ней губами, понимая, что этого просто не может быть достаточно. Даже если уткнуться носом куда-то между ключиц и дышать полюбившимся запахом под завязку — этого всё равно не хватит. Пока Юнхо будет рядом это всегда будет игрой в бесконечность, в которой не стыдно проигрывать раз за разом.       Его прохладные пальцы под шёлковой тканью, и последняя кажется лишней. Нежные и медленные перебирания, уравновешивающие в противовес несдержанное и собственническое, которое потом придётся закрашивать на шее тональником. И именно так это самое сладкое. Опускающееся по телу дрожащим желанием, выводящим мысли только к одному, пульсирующему. — Юнхо…       Его никогда не спасла бы близость так, если бы они не были влюблены друг в друга. Ни одно прикосновение не имело бы такое значение, если бы это был не Юнхо. — Мне бы сначала в душ…       Прерывающее до покалывания приятное скольжение по коже звучит с сожалением, и на него у Ёсана есть лишь недовольное мычание. Протестующе прокручиваясь в объятиях и оказываясь с Юнхо лицом к лицу, он смотрит на него с вызовом, непреклонно не принимающим что-то от «д» начинающееся и на «уш» заканчивающееся. На появляющуюся знакомую добрую насмешку во взгляде напротив, он неуступчиво машет головой и тянется к Чону ближе, становясь на носки и заставляя удерживать его со спины. — Даже не вздумай.       На выдохе прижимается к желанным губам и в закрепление проводится по чужому кончику носа, вспоминая каждую его неровность. Напротив улыбка, и она топит, плавит в смеси всех чувств, которые коптят внутри грудной клетки, предвещая их новый личный пожар. — Семь часов перелёта, Ёсан, — целомудренное, ласковое. Повторяющее потирание носа, и прикосновение к щеке свободной рукой. Из этой разницы и чувства собственной крохотности рядом с ним Кан никогда не мог выбраться. Это, наоборот, всегда разжигало сильнее, требуя протестующего, доминирующего. И, в конце концов, сдающегося в угоду своих чувств. — И каждый из них я хочу почувствовать на тебе.       Ставя точку в чужом рассудительном. Целуя мягкие губы, как делал это в самый первый раз — вновь изучающе, с рвущимся наружу желанием и отчаянной необходимостью быть любимым. И в этом Юнхо не сможет ему отказать. Как делал это тогда, так и будет до бесконечности после.       Он прижимает Ёсана к себе крепче, притягивая за поясницу и опаляя его кожу контрастом температур. Пальто опадает с плеч на пол, а синий гольф задирается выше, обнажая светлую кожу, потому что Кан ниже ростом, и чтобы его целовать, его приходится поднимать от земли. Тянуть ближе. Опускаться самому и, чуть сгибаясь в ногах, брать его на руки. Так относить в комнату. Это разжигает каждого в личных причинах, но все они сойдутся в одном притяжении, в прикосновении рук и в том, что они оставляют друг на друге. Поцелуи и шёпот с губ. Нежное распадающееся безумие, которое каждый не захочет останавливать ни на мгновение.       Ёсан хотел бы рассказать, как он любит. Юнхо и каждую эмоцию, связанную с ним. Его руки, которые держат так правильно и ограждают от остального мира. Его голос, звучащий низко и, до дрожи в коленях, звучащий по личному рядом, у самого сердца, там, где за всю жизнь был только он. Настолько близко, что ни одно касание кожи не передаст это чувство, с которым Ёсан понял, что значит быть одним целым. Юнхо обнимает его со спины, сразу опускаясь губами на свои любые места у ключиц, и согревает уже обнажённую кожу плеч и спины мягкостью своего свитера. — Сними…       Почти капризно, одёргивая пальцами ткань. Опускаясь коленями на кровать и заставляя следовать за ним, только периферийным улавливая в высоком зеркале, как белый свитер оказывается сброшенным на ковёр. А дальше, на выдохе, Ёсан тонет, и, если честно, не желает другого исхода. Тактильная перегрузка заставляет закрыть глаза, просто опускаясь в тёплые объятия Юнхо и растворяясь в гулком стуке его сердца. Звук и ощущения. Чувство защищённости, которое распаляется горячим дыханием и будто до миллиметров выверенными поцелуями. Правильными. Нужными больше, чем весь кислород в лёгких.       Ёсан ужасно хотел бы рассказать, как сильно он любит Юнхо, но ни одно слово не объяснит это так же правильно. Вместо этого он ведёт по рукам узорами, поднимается от предплечий к широким плечам и, зарываясь пальцами в отросшие волосы на затылке, подаётся назад, к чужим уже чуть покрасневшим губам. Оставляя на них признание вяжущим, влажным, забирающим все мысли и воздух, Кану не нужно ответных, чтобы знать, что это взаимно. Он это чувствует. В глубоком вдохе, в мягком и, таком особенном между ними, неспешном потирании кончиками носов. В том взгляде, с которым Юнхо на него смотрит, соскальзывая ладонью на пуговицы его джинс и расстёгивая их одну за одной.       Своё хныкающее придыхание Ёсану не удаётся сдержать даже с таким далёким теперь желанием не быть настолько нуждающимся. Пробирающее шуршание ткани, ленивое скольжение и обхват длинных пальцев на его возбуждении не оставляют других вариантов, кроме как прятать своё смущение, утыкаясь носом в ямку между ключицами, и дышать там рвано, на каждое прокатывающееся к низу и вверх, на любое движение уже изучивших все его слабости пальцев. Давление и нарастающий темп, который чередуется с дразнящими ласками и иступляющим ожиданием. Томление, которое растягивают целенаправленно, вслушиваясь в реакции тела, запоминая их и получая от этого что-то своё. Ёсан любит руки Юнхо по многим причинам, но в этом он точно никогда не признается. — Малыш…       Целуется у виска и плавится по телу горячим золотом, опускаясь между ног жаром. С этим становится неудобно. Этого сразу, под влиянием чистых рефлексов, становится мало, как и простых объятий. Разворачиваясь в них, Ёсан опадает на кровать руками и со всей возможной бесстыдностью призывно прогибается в спине, упорно игнорируя полыхающие от неловкости щёки. Чужого же низкого стона до алогичности хватает, чтобы ко всему ещё сильнее развести ноги. — Ёсан-и, — тёплое медленное, собственническое и жадное, сжимающее руками бёдра и притягивающее их к себе. — Ты уверен?       Голос Юнхо пересохший, глубокий. В нём неуверенность только на верхних нотах, а дальше одна поглощающая жажда. Ёсан знает это отличие, знает это несопоставимое противоречие, в котором его мягкий и добрый Юнхо в одночасье становится той опасностью, которая почувствует тебя лишь раз, а после никогда не отпустит. И один только Бог знает, насколько и до какого трепета Ёсан это любит. — Пожалуйста…       Провоцируя, толкая и себя, и его к краю. Зная, что за ним останется только желание. Он с покачиванием трётся о грубую ткань чужих брюк, подставляясь к ощутимо-сильному возбуждению. Надавливая с тихим стоном, которому вторит несдержанный хриплый вдох. Его подталкивают с грубостью, разливающейся по венам дрожащей потребностью подчиняться, и, только фокусируясь на своих руках, Ёсан осознаёт, что они действительно трясутся.       Фрикция и намеренно медленное скольжение между ягодиц, которые Юнхо не жалеет, оставляя фантомные следы и убеждаясь наверняка, что потом они разольются яркими синяками. Это его. Личное. Позволяющее и самому Кану понимать, кому он принадлежит. Чон придвигается ближе, шлепком заставляя на коленях смещаться к середине кровати и гнуться под движениями сильными, выверенными не более, чем то хаотичное смешение мыслей в голове. Металлический лязг ремня бьёт по последним холодом, отрезвляя разгорячённое тело, призывая его реагировать инстинктами и памятью. Ёсан чувствует, как с его члена капает смазка, пачкая простынь, и именно эта слабость кажется замещающей. Быть уязвлённым перед Юнхо, быть слабым и маленьким только рядом с ним. Нуждаться в его любви и ласке, позволяя своему телу брать от этого необходимое.       Ощущаемый кожей жар возбуждённой плоти сводит ноги и отдаётся импульсами по пояснице, с которыми ведомое прогибание и разведение коленей кажется правильным. Юнхо гладит его тело руками, опускаясь одной от живота к возбуждению, а второй обводит сжимающееся колечко мышц, подразнивая большим пальцем совсем немного разработанный проход. Ёсан ненавидит анальные пробки по нескольким причинам, но самая главная до боли банальная и очевидная. Тепло чужого тела пропадает всего на минуту, после которой по ложбинке растекается прохладная смазка, а поверх неё скользят влажные поцелуи с языком, проникающим в глубину и заставляющим задыхаться в удовольствии, подаваясь ему навстречу и сбито выстанывая чужое имя.       Юнхо это нравится. Отдавать Ёсану всё возможное, доводить до отчаяния и заставлять его распадаться от каждого прикосновения, реагируя на них как оголённый нерв. Ёсан чувствительный и требовательный. Каждый сантиметр его тела любит, когда его любят, а Юнхо не отдаст возможность видеть это наслаждение. Трясущееся, мягкое. Отзывчивое и просящее. Не принадлежащее никому другому — он оставит это в ярких поцелуях, покрывающих светлую кожу один за одним, и выгравирует в памяти теми эмоциями, которые Ёсан ощущает.       Потворствуя его маленьким фетишам, Юнхо растягивает намеренно медленно, задевая понемногу простату и позволяя прочувствовать каждое скольжение пальцев, с которыми комнату наполняют всё более развязные и просящие звуки. Мажущими притираниями и настойчивостью своего желания Кан прижимается к его бёдрам вызывающе, даже не пытаясь провоцировать, а толкаясь нетерпеливо. Жаждуще. Подставляясь под горячее возбуждение и сводя ноги, стараясь обхватить его. — Посмотри на себя, — угнетающе тихо. Сорвано до пугающей глубины. — Как ты можешь быть таким, Ёсан-и?       С звенящим молчанием Юнхо легко подхватывает его и усаживает на свои колени, прижимая к груди. Дрожащий по телу жар принимает каждое касание, отзывается на тепло ласкающих рук. Ёсан жмётся, цепляется за предплечья, тянется к чужой шее, чтобы оставить на ней поцелуи. В висящем на стене зеркале он видит себя в полной мере и то, как выглядит Юнхо рядом с ним. Насколько шире его плечи… — Как ты можешь быть таким красивым?       Обжигающей искренностью, и она оседает на кожу эмоциями. Ёсан не сможет описать ни одну из них. Всхлипывая, он тонет в любимых объятиях и целует Юнхо с той самой преданностью, которая так часто губит людей, привязывая их к своим чувствам. Но даже так Кан не боится, зная, что при любом исходе, все они будут этого стоить. Он отстраняется, всматривается в черноту родных глаз и, сжимая ладонь Юнхо, тянет её к себе. Мягкие губы целуют подушечки пальцев, обхватывают их и втягивают в теплоту рта. Ёсан видит, как дотлевает чужое терпение, когда бархатный язык проскальзывает по шероховатой коже, он прикрывает веки в блаженстве, чувствуя, как на него давят сильнее, заставляя полноценно сосать.       Резкое горячее прикосновение между ягодиц заполняет до края, выбивая из лёгких воздух. Пульсирующий жар внутри разгоняет сердцебиение, и последующее вжатие сбивает, срывая с губ стон, потому что Юнхо входит несдержанно, направляя бёдра Ёсана и не позволяя ему отстраниться. Настойчивое поступательное сладкое, разбивающее горящее внутри на мелкий раскалённый песок, который стягивает в паху исступление, и оно наливается кровью. С глубокими полными толчками Ёсан открывается, насаживаясь на всю длину и дрожа от того, как сильно Юнхо его растягивает, проникая в тугие стенки. Плотно, до соприкосновений, тянущихся влажно от количества смазки, и повторяемых с оттяжкой, срываемой полным заполнением. Юнхо всегда берёт его так — без остатка, оставляя силы только на то, чтобы держаться и позволять делать всё, что тот захочет.       Положение на бёдрах не оставляет других вариантов, кроме как принимать Юнхо полностью, чувствуя насколько глубоко проходит его член. Ёсан прикасается ладонью внизу живота и ощущает это, распирающее изнутри и до боли приятное. На каждое вжимающееся он давит сильнее, безумно желая успеть прощупать, осознать это физическое превосходство в полной мере. В повторяющихся проскальзывающих одно намеренное покачивание ловит задушенный всхлип, потому что Юнхо понимает. Потому что он подаётся вперёд, и, упираясь головкой в натяжение, накрывает руку Ёсана своими, прижимая их к выпирающему под нежной кожей. — Мой…       Неспешные и размеренные поступательные обостряют ощущения. Каждый миллиметр горячего нутра и каждая неровность. Пламя, которое уже увело за край, оставив только потребность и одержимость. Вдыхая запах Ёсана и сцеловывая солёный пот с его плеч, Юнхо прогибает его к матрасу и, удерживая одной рукой, входит в него грубо под другим углом. Вяжущие стоны и дыхание, скользящие по коже на соприкосновение тел и затирание мышц. Ёсан теряет равновесие, опадая на грудь, давит всхлипы в скомканном одеяле, и, подаваясь назад лишь сильнее, усеивает простыни под собой белыми каплями. Эта податливость сводит с ума, а мягкость не оставляет ни одной трезвой мысли. Только желание и горячая дрожь, сжимающаяся вокруг члена. Притягивая влажные бёдра и толкаясь глубоко внутрь, Юнхо сгорает вместе с Ёсаном и распадается в нём.       Потерянность и пустота сознания собирается только через минуты с холодными потоками воздуха, которые льются в комнату через так и не закрытую балконную дверь. Тёплая кожа и лёгкие судороги под руками восстанавливают дыхание и реальность, в которой Юнхо прощупываниями массирует возле коленей, расслабляя натяжку мышц, и опускается поцелуями по спине, подхватывая разнеженное тело от кровати и пряча Ёсана в своих объятиях.       Смешанный стук сердец и разделённый на двоих воздух. Ёсан не открывает глаз, но чувствует, как Юнхо расправляет его спутавшиеся пряди волос, убирая их с лица. Даже так он чувствует ту заботу, с которой на него смотрят. — Всё хорошо?       Голос немного охрипший, а усталость умиротворённо целует его плечи. Кан улыбается, понимая, что этот человек может быть таким только с ним, и никому больше недоступно это щемящее сердце чувство. — С тобой да, — поцелуем на ощупь, и он приходится чуть выше от кончика носа. — С тобой мне всегда хорошо.