Обратное зеркало

Он отдал своё тело; он принёс себя, свои кровь и плоть, в жертву; он расколол свою душу. Он помнит это. Боль, которая ему никогда и не снилась, всего на момент, а потом… он, кажется, падает. Всего одно мгновение, такое же, как смерть, и боль возвращается. Боль была первой; вторым — он открыл глаза; третьим — он услышал рычание; четвертым — чёртова дворняга пыталась съесть часть его ноги, и он чувствовал это. Мо Сюаньюй проснулся после своей смерти, ругаясь и крича, ненавидя всё в этом мире, закатывая истерику и отбиваясь от наглой тощей дворняги — та голодна и зла, но сейчас он намного злее. — Да будь оно всё проклято! — кричит он никому конкретному, просто в тёмное небо, ненавидя.

***

Довольно быстро он сдувается; он плачет, тихо и разбито, не сжимая ногу для предотвращения кровопотери; Мо Сюаньюй не хотел продолжать жить.

***

Ему требуется время, болезненно долгое, чтобы встать и понять, что он не в своём теле. Его тело было много каким, от непритязательного до уродливого, от костлявого до нездорового, но точно не низкое (разве это было не то, над чем смеялся Яо-ге? у него приятный смех). Мо Сюаньюй не узнал лица, которое смог подсмотреть в отражении воды в корыте для питья лошадей: слишком юное, даже младшего его племянника (любого из двух, что живого, что мёртвого, если бы а-Сон не был убит); с чистыми серыми глазами, не похожими ни на кого, кого бы он мог вспомнить, и абсолютно дикими волосами (ещё более непокорными, чем у Цзинь, а это говорило о многом). Мо Сюаньюй не знал, кто он; не знал имени этого ребёнка или почему проснулся в этом теле; он также смутно понимал, в каком городе находится, хотя ему никогда не доводилось бывать в Илине, но Могильные Курганы — не то, что можно не узнать, если ты когда-либо прикасался к тёмной энергии. За неимением каких-то других ориентиров, он движется к братской могиле.

***

Тёмная энергия также приветлива, как он помнит, как он читал из теорий Илин Лаоцзу об устройстве подчинения этой силы, как он слышал из безумия Сюэ Яна под боком, когда они делились догадками. Тёмная энергия проста, она построена на: отчаянии, горе и безумии, — чем лучше ты владеешь этими чувствами, тем легче она тебе даётся. Мо Сюаньюй клинически фиксирует ещё один факт, который ему хочется вписать меж строчек Илин Лаоцзу и кинуть Сюэ Яну в лицо: собственная смерть также помогает в контроле.

***

(— П-привет! — нервно говорит ребёнок, который мог бы повелевать ими; у ребёнка красные глаза и чужая изломанная душа, неподходящая этому телу; но ничего страшного, они знают, что этот ребёнок принёс собственное в жертву; они могут ценить справедливость такого обмена. — Я могу остаться здесь? — спрашивает это дитя; не то, которое они ожидали через годы, не тот человек, который мог очернять небеса одной своей мелодией; однако, не менее заблудшая и одинокая душа. Они принимают его. Кому, если не Могильными Курганам знать, что такое брошенность.)

***

Возможно, проходит время, много времени, но Мо Сюаньюй прячется среди мертвецов, выходя из безопасности трупов только за тем, чтобы добыть себе еды. Конечно, он не умеет играть на дизи, сколько бы Яо-ге не пытался научить его — собственные руки были больше созданы для рисования (в основном, талисманов и печатей, чем картин, но он был слишком увлечён ими ещё до того, как перед его столом положили сокровища истинного гения), но, вроде бы, призраки довольны тем, что он просто слушает их. И Мо Сюаньюй услышал больше ужасов, чем смог бы найти за всю свою бессмертную жизнь, даже с его слабым ядром. Могильные Курганы — это кладбище всех преданных и брошенных, полных ярости и несправедливости; и его душа разрывается за них, за каждого из них; любой из них заслуживал этого шанса больше, чем он. Мо Сюаньюй не мог понять, почему он, почему этот ребёнок, почему в тот момент, когда он решил уйти? Ответ пришёл в виде мужчины в знакомых фиолетовых одеждах, но совершенно другим лицом, чем он ожидал увидеть у лидера ордена Цзян; он едва не сбежал, если бы его не схватили за плечи, рассматривая его лицо (Мо Сюаньюй ещё никогда так не жалел, что рискнул всем, чтобы попытаться украсть чернила и бумагу.) — Вэй Ин, — говорит этот мужчина, которого он никогда не встречал раньше (что, чёрт подери, случилось с Цзян-цзунчжу, Саньду Шеншоу, который однажды бросил на него незаслуженный взгляд удивления, а потом встречал только с презрением). — Даочжан обознался, этот не мог знать такого важного человека… — пытается он, смотря в пол, растрёпывая волосы, пряча лицо, от своих попыток отойти от этого мужчины; его не отпускают. — Ты, наверное, не помнишь меня, — говорит мужчина в противовес, его улыбка такая вежливо-хрупкая, что у Мо Сюаньюй сводит губы, — но я друг твоих родителей. Я обещал им, что позабочусь о тебе. Пожалуйста, идём со мной. Мо Сюаньюй не знает его; он был уже в одном крупном ордене, и посмотрите, чем это закончилось; он хочет сбежать — руки мужчины на его плечах сжимают его сильнее, не оставляя выбора. Что, в конце концов, мог он сделать, если мужчина так уверен в том, кого он нашёл. Мо Сюаньюй подчиняется этому странному выбору, словно снова оказавшись в начале своего пути, не зная, где он.

***

Мо Сюаньюй, разумеется, задумывался о том, где он находится и кто он. Мо Сюаньюй просто не считал, что уместнее вопрос: когда. Мо Сюаньюй смотрит на лотосы и здания из старого дерева, он смотрит на девочку с лицом его племянника, которая вызывает в нём нежность, он смотрит на хмурого мальчика, которого никогда не думал встретить с чем-то, кроме страха от себя и отвращения от мужчины. Он никогда бы не помыслил, что может быть сейчас Вэй Усянем. Илин Лаоцзу.

***

У Мо Сюаньюйя не было истерики от своего открытия, но его желание пойти и утопиться становилось в разы ощутимее, когда он задумывался о своей ситуации, пока на протяжении шичэня смотрел на своё лицо с разных сторон. Ох эти наглые лжецы, которые утверждают, что Илин Лаоцзу был уродлив. Мо Сюаньюй мог бы легко упасть в ноги перед таким мужчиной, чтобы служить ему ночью, если бы у него был такой шанс. (Он помнит, как Сюэ Ян сказал, что сделал бы это, вне зависимости от того, насколько стар или некрасив Илин Лаоцзу, если бы он мог получить ответы на свои вопросы; и этот человек называл его легкодоступным; лицемерный мудак). Цзян Яньли — добрая и нежная; всё, что он мог получить от Цин-саоцзы до того, как от него отвернулся каждый; у неё мягкие руки и невероятно ласковая улыбка; он мог понять, что даге в ней нашёл, она чудесна в том, как легко располагает к себе людей; Мо Сюаньюй уже любит её и землю, по которой она ходит, когда она обнимает его, грязного уличного мальчишку, и говорит со всей искренностью: добро пожаловать. Цзян Ваньинь, вернее, пока ещё Цзян Чэн — громкий и вспыльчивый, но не злой, как он думал о нём взрослом; он скорее, как Цзинь Лин, один в один, и, честно, его слабое сердце болит, когда он думает о ребёнке, который сказал, что не хочет его знать; он неуклюж в своей попытке быть приветливым и знакомит его со своими щенками, что мило, но вызывает у него большое отторжение — его икры горят — однако, он давит импульс, Мо Сюаньюй взрослый человек, он не будет отвергать мальчика, которого никто не учил, как дружить; поэтому он гладит щенков и позволяет ребёнку представить их, рассказывая о том, кто что любит и кто как проказничает (Мо Сюаньюй безмятежно улыбается этому; он скучает по Цзинь Лину, не имея на то права). Родители детей, с другой стороны, неизведанная территория. Он понимает, что Цзян Фэнмянь смотрит на него и видит кого-то другого (разве это не иронично? будет ли кто-то скучать по настоящему Илин Лаоцзу? остался ли кто-то, кто бы знал его?), а Юй-фужэнь, возможно, взяла всё худшее, что он познал от своей иму, и умножила на сто. Иногда Мо Сюаньюй боится даже дышать в её присутствии, эта ненависть так знакома, это презрение настолько родное, что ему почти хочется чертить новый ритуал в надежде на что-то. Эта семья была опасной зоной, настолько, что он со всей искренностью скучает по Могильным Курганам, ибо те позволили ему остаться, не прося ничего взамен. Также, он не знает, что именно произошло за закрытыми супружескими дверями, но его появление вставило клин в этой семье, с ссорами ещё хуже, чем в его собственном поместье Мо. Чуть позже он услышал, между сплетнями и шёпотом, что он, Вэй Ин, мог быть внебрачным Цзян Фэнмяня, с учётом того, сколько яда пропитывает слова Юй-фужэнь, говоря о той женщине. Мо Сюаньюй не знает, смеяться ему или плакать; быть бастардом лидера ордена? Ещё раз? Какова его удача, если это так? (В чём он сильно сомневается; он не видит слишком много общего между собой и детьми Цзян, чтобы назвать себя их родственником; иногда ему казалось, что улыбка Цин-саоцзы похожа на его собственную, а её ямочки на Яо-ге). Орден Цзян был совсем не таким, каким он его себе представлял из рассказов Яо-ге (значит ли, что его брат теперь ребёнок; мог ли он ещё не быть тем ужасным человеком, которого он встретил в конце?); он знает, что был слишком мал, когда это место сожгли, и что Саньду Шеншоу пришлось отстроить его заново, но сейчас… это место полно памяти предков, Мо Сюаньюй может видеть это в некоторых узких скрытый проходах для слуг, и в том, как кое-где с дерева слезает краска — то, что имеет значения у чего-то старого, не разрушенного войной. Что отправляет его в новую спираль унынья и неуверенности — война с Вэнями. Было сказано многое на этот счёт, и то, как началось, и то, были ли на это первопричины, и то, кто больше всех сыграл в их победе: его отец, Цзинь Гуаншань, конечно, говорил, что Цзини были теми, кто вложил больше всего в этой войне; его отец стал таким смелым после кончины Не-цзунчжу, что на это было стыдно смотреть. Однако, Яо-ге, который был подосланным шпионом (был ли он им? не рассказал ли Яо-ге чушь, чтобы спасти свою жизнь? знал ли он когда-либо своего брата?) в тыл врага, говорил об этом иначе: его глаза были пусты и строги, едва отрываясь от своих документов, когда он ответил, что главной причиной был Вэнь Жохань, а главной победой были мертвецы и сила, что до сих пор снится многим в кошмарах; Сюэ Ян тогда посмеялся, крутя нож для писем, будто тот было игрушкой, его зрачки расширились, а улыбка заострилась, когда он склонился над его братом, слишком близко, слишком опасно близко с ножом у шеи Цзинь Гуанъяо, и попросил рассказать ему больше о биче мира совершенствования (Мо Сюаньюй бы никогда в этом не признался, но это, возможно, было самое сексуальное, что он видел своими глазами), его брат только поднял взгляд на Сюэ Яна, на три долгих вдоха, прежде чем отклониться и рассказать им о красных глазах, что не знали о пощаде, о смеющихся призраках, что цеплялись за чёрные одежды, о мелодии, что сводила вас с ума. Мо Сюаньюй не знал, что ему делать, как ему быть Вэй Ином, Вэй Усянем, Илин Лаоцзу — как быть человеком, чьё каждое последующее имя тяжелее предыдущего. Его будущее, прошлое мира, которое он никогда не видел смысла изучать, пришло за ним из его невежества. Он может лишь надеяться, что не сломает ничего окончательно своими вмешательством. В конце концов, тёмная энергия и знания Илин Лаоцзу всё ещё в его руках.