Словами через рот

      Среди шумной толпы, между книжной лавкой и кофейней с глупым названием, среди множества людей, что копошились как муравьи, они смотрели точно друг на друга. Кроули — ожидающе, с какой-то надеждой, Азирафель — со страхом, смятением, хотя ангел только что натянуто и странно улыбался, будто он понимал, что делает, а теперь… А теперь светлые глаза Азирафеля просили о помощи. Он не знал, правильно ли поступает, и не знал, как поступить. Он одним взглядом хотел что-то сказать, но ни Кроули, ни Азирафель не телепаты — даже им, всё это время понимающим друг друга с полуслова, теперь было нужно говорить. Им слишком многое нужно было друг другу сказать, и, что не мало важно, им нужно было услышать друг друга. Это нельзя было передать одним лишь взглядом. И когда Азирафель сквозь толпу так смотрел на него, Кроули чувствовал, что он совершает ошибку. Что они оба уже почти совершили ошибку. И как только ангел, по всей видимости поняв, что помощь к нему не придёт, отвернулся и сделал шаг в лифт, Кроули рыкнул. Нет. Демон за считанные секунды оказался у треклятого лифта, рывком забрав в шум улицы Азирафеля за секунду до того, как удивлённое лицо Метатрона скрылось за дверями кабины. Щелчок пальцев — время чудом остановилось. Азирафель непонимающе оглянулся, будто не мог понять, что произошло, но ничего не сказал — лишь смотрел своими невозможными глазами, с немым вопросом. Кроули вздохнул. Внутри Кроули — горели совершенно сумасшедшим пламенем боль, горечь, злоба, внутри Азирафеля — яростный шторм сомнений, страхов и боли. Но если они на друг друга разом всё вывалят, станет лишь хуже — затухшее пламя и вскипевшее море. Им нужно было поговорить, нужно было услышать друг друга, нужно было держать себя в руках. Это было тяжело, но оба были готовы постараться сделать всё возможное, что в их силах.       Кроули на секунду замялся, опустил взгляд, закусил губу, вновь посмотрел на ангела с нечитаемым выражением лица. — Нам нужно поговорить. Прости, что… Нам не удалось этого сделать раньше. — Кроули… — в этом ангельском море, в этих невозможных глазах, помимо сомнений и страха, была невозможная нежность и надежда, такая, что Кроули тонул и захлёбывался, — Я уже тебя простил. Так вот оно что. Демон судорожно выдохнул. Стало легче — те слова были не о поцелуе. Он нервно кивнул, снял очки, и посмотрел прямо в глаза ангела. В этих глазах было столько горечи, сколько не было в тех шести эспрессо в одном стакане, и теперь они задыхались оба. В боли, горечи и страхе. Кроули выдохнул, и начал говорить. — Я… Кхм, — он старался говорить ровно, но нервный внутренний огонь усложнял всё, — Я хочу сказать, что… Мы не выслушали друг друга должным образом. Я должен был… Обсудить это с тобой, но мы говорили о разных вещах, и… Я готов выслушать тебя. И готов сам объяснить, почему считаю, что ты ошибаешься, Азирафель.       Было до ужаса непривычно и сложно, непонятно. Они никогда так не говорили, и сейчас, когда это было остро необходимо, оба не знали, как. Кроули старался быть честен с собой и ангелом, старался сохранять спокойствие — и Азирафель отвечал тем же. Облизнул сухие губы, отвёл невозможные глаза лишь на секунду, нервно тряхнул гловой. — Кроули, я… Мне так много нужно сказать, что я не знаю с чего начать и как… — Словами через рот, ангел. Азирафель никогда не видел в Кроули демона, особенно сейчас, когда на лице его дорогого друга была ясно видна печаль и скорбь. Демоны не способны любить, не способны на милосердие, не способны на скорбь, но вот перед ним прямое доказательство обратного. И Азирафелю больно на него смотреть, хочется убежать, хочется начать сначала. И тяжело подобрать слова, тяжело начать — ведь не ясно, с чего. Столько несказанных слов за шесть тысяч лет обрушились на них так не вовремя, так неудачно, так резко. Но они старались. Кроули вздохнул. — Давай я начну. Азирафель кивнул, благодарно смотрел на самое дорогое ему существо во вселенной, а Кроули сам хотел рассыпаться, высказать всё, что думает о Небесах, Аде, Боге, что сжимает кулаки до боли и дышит судорожно, боясь допустить ошибку ещё большую. — Азирафель, мы… Ты выше этого. Выше ангелов и всего этого бреда про высшее благо. Ты… — Кроули жмурится, сдерживая слёзы, успокаивая пламя внутри него, что обжигало внутренности его сердца своим гневом, сменяя озлобленность и обиду на Небо своей безграничной любовью к Азирафелю. Демон выдыхает, сдаётся, и выдаёт как на духу свои чувства к нему, — Ты самое доброе и милосердное существо на Земле и Небесах. Ты чище всех ангелов на Небе вместе взятых. Ты… Помнишь, что ты сказал Адаму? Он нечто лучше, чем Небесное или Адское создание, он порождение человека. Твоя человечность и твоя исключительно чистая доброта делают самым особенным Небесным созданием, ангел. И я… Я просто не могу позволить тебе это в себе потерять. Не могу допустить, что бы эти… — Кроули не мог сдерживать злобу на других ангелов, и цедил слова сквозь зубы, — …Эти ублюдки, которые пытались тебя убить, которые и рядом не стояли с твоей добротой, получили тебя. Понимаешь?       Кроули почти плакал, когда говорил это. Так жалко и так не по-демонски, что ему было почти стыдно за такую честность и открытость, за такое обнажение собственных чувств, о которых он столько сам себе врал, что почти потерялся. Но гордость и самовнушённую ложь ему нужно было перешагнуть — иначе сгорит в собственной боли и злости. А Азирафель сгорал в этом пламени теперь болезненной для Кроули любви, сгорал, понимая, как же ему тяжело. Сгорал, понимая, как это противоречит демонской сущности Кроули, понимая, почему Кроули смог сказать это только сейчас, за все эти шесть тысяч лет. И ангелу было больно за демона. Было больно видеть, слышать и понимать, что всё это время жило внутри Кроули.       Ведь для демона любовь и сострадание то же, что и святая вода, лишь убивает медленнее. А Кроули продолжал. — Ангел, это эгоизм чистой воды, но я так боюсь потерять тебя, отдать тебя им, что просто не мог поступить иначе. Понимаешь, о чём я говорю, ангел?       И ангел понимал. Ангелы должны любить всё, что создала Она, не должны были любить кого-то больше или меньше, но Азирафель понимал. Понимал совершенно болезненно. Азирафель смотрел прямо в золото таких родных глаз и понимал как никто другой. Он кивнул, со слезами на глазах взял руку Кроули в свою — осторожно, будто она была хрустальной. Демон смотрел на это неподвижно, следя взглядом за руками и глазами ангела. А ангел отвёл взгляд, судорожно вздохнул, смахнул непрошенные слёзы, вновь посмотрел на Кроули, начиная говорить так осторожно, будто шёл по только покрывшемуся ледяной коркой пруду. — Кроули, дорогой… Я… Я понимаю тебя. И я хочу сказать, что… — Азирафель выдохнул, собирая мысли в кучу, стараясь выстроить их в верном порядке, — Когда я пошёл за Метатроном, я ещё не согласился на его предложение. Я хотел отказаться, но когда он сказал о втором пришествии… — Азирафель вздохнул, закусив губу, а Кроули наблюдал за ним внимательно. Азирафель был жутко озабочен всем, начиная Кроули и заканчивая мирозданием, и он так хотел, чтобы всё было хорошо, что не знал, как правильнее сказать то, что он чувствует и думает, — Я не хочу сбегать. Я не могу допустить, чтобы Небеса допустили второе пришествие. Я не на стороне ангелов. Я не верю в то, что Небеса правы в том, что нужно начинать Армагеддон, что нужно уничтожать Землю, людей, Вселенную, лишь ради того, чтобы сразиться с Адом. Ведь ты… Ты так старался над ней, — Азирафель тонул в собственной боли, море которой начинало стекать по щекам. Он подбирал слова, так осторожно, как только мог. Кроули так не любил говорить о том, что когда-то был ангелом, но Азирафель просто не мог солгать, что не видел с тех пор Кроули таким счастливым. Счастливым настолько, что теперь больно говорить и вспоминать об этом, — И люди… Ты ведь так любишь детей. Мы так любили жизнь на Земле, что я не могу допустить, чтобы её не стало. Не могу допустить, чтобы звёзды погасли, ради бесконечности мнимого величия Рая. И я так хотел… Так хотел, чтобы ты снова был таким же счастливым, каким был, когда создавал Вселенную.       Штормовое море Азирафеля затягивало его в бездну боли воспоминаний. В те, где Кроули, что ещё даже не был Кроули, был по-настоящему счастлив и ещё не был покалечен падением. Азирафель захлёбывался в боли за него — и не пытался спастись. А Кроули тонул вместе с ним в этих болезненных воспоминаниях о прошлом, не зная, как успокоить этот шторм. Кроули не знал, как отфильтровать это море от соли ностальгии, что лишь тянет вниз и не даёт жить настоящим. Но так хотел, чтобы его ангел понял, что это в прошлом, что теперь Кроули готов променять все звёзды и туманности вселенной за Азирафеля.       Кроули готов променять весь мир на вечность с Азирафелем — Азирафель готов умереть за мир, в котором Кроули счастлив.       Азирафель неровно выдохнул, слегка сжимая руку Кроули, золото глаз которого помогало не захлебнуться, не умереть прямо здесь и сейчас, продолжать говорить честно, как Кроули говорил, и он продолжал, разрезая себя без ножа — ангелам нельзя любить кого-то больше всего остального, нельзя ставить кого-то выше других, но вот ангел, что поставил одного демона выше Небесных правил, и теперь тонул. — Кроули, пойми меня правильно. Я не… — Слова давались так тяжело, что было больно. Он так долго не договаривал, так долго лгал самому себе, путая тёплое с мягким, что теперь чувствовал себя самым честным предателем, — Я не верю в ангелов, не верю в Небеса, но верю в Неё. Верю, что Её замысел непостижим. Ведь это Бог, Она бы не стала создавать мир, если бы хотела его уничтожить. Ведь Она знает всё и всё поймёт. Ведь Она — не ангелы, не Небеса, нечто выше, понимаешь? Она вездесуща. Если бы всё было так просто, как говорят ангелы, то ты не запустил бы Вселенную. Её замысел непостижим, но всё и всегда идёт по нему. И если бы он был постижим, если бы всё было так просто, если бы Она не была милосердна, Она не позволила бы тебе задаваться вопросами, не позволила бы нам встретиться в Эдемском саду. Если бы это было постижимо, Она бы не позволила, чтобы ты не убил детей Иова, не позволила бы, чтобы я солгал ангелам, не дала бы нам эти шесть тысяч лет, не позволила бы нам остановить Армагеддон, не позволила бы…       Азирафель запнулся, судорожно вдохнул — ему страшно это признавать. Он опускает голову, роняет слёзы на их руки, и говорит. — Не позволила бы мне любить тебя сильнее, чем что-либо ещё в этом мире, Кроули. Понимаешь?       Азирафель выдыхает, и поднимает заплаканные глаза на демона. Если ангелы должны любить всё и всех одинаково, кроме Бога, которого обязаны любить больше чем что бы то ни было, и демонов, которых они должны ненавидеть, то способны ли они любить вообще? Сердце Кроули пропускает удары, лёгкие забывают дышать, а глаза застыли, когда он понимает, что один единственный ангел, его ангел, уж точно способен. Ангелам нельзя ставить под сомнение замысел Всевышней — и если архангелы считали, что они ему следуют, а Кроули и Азирафель ему мешают, то Азирафель просто не мог поставить этот Великий План под сомнение, ведь он слишком непостижим, чтобы быть уверенным в нём. Азирафель так долго боялся это признать, что теперь это было одновременно больно и прекрасно — сказать то, что идёт вразрез своей ангельской сущности. Им обоим было страшно, но это то, что им было нужно — сказать то, что доказывает, что Азирафель — не ангел, а Кроули — не демон. И Кроули тает, плавится в собственном огне, наконец понимая своего ангела. Наконец понимая, кому и чему он был предан. Тает от благодарности всевозможным силам, что они смогли поговорить, что они смогли услышать. Но Кроули не готов принять правоту ангела — обида на то падение была слишком сильна.       А если бы не то падение, испытывал ли бы Кроули хоть малую часть того, что чувствовал по отношению к Азирафелю и миру в целом? Кроули наконец выдыхает, успокаивая огонь внутри себя, и желая, чтобы соль в море Азирафеля вся выкипела, обнимает ангела. Переплетает их пальцы, утыкаясь в его плечо, глупо улыбаясь и наконец давая волю слезам. Ангел обескуражен — сжимает ладонь Кроули в своей, закрывает глаза, позволяя слезам стекать по щекам, когда они оба начинают понимать.       Вот она — точка невозврата.       Они оба не знают, что им делать. Бог создала их такими — другими, одинокими среди ангелов и демонов, слишком непостижимыми, чтобы понимать, что будет правильно, а что нет. Иначе они не стояли бы здесь, заплаканные, честные. Иначе этого всего бы просто не случилось. Но что делать дальше? Божий замысел непостижим — и когда они это поняли, они перестали понимать, что они должны делать.       Когда стёрты границы праведного и греховного, Небеса и Ад перестают что-либо значить. И тогда становится невозможно поступить правильно или неправильно. — Что же нам делать, Кроули? — ангел разбит. Он не знает, что ему делать, он не знает, что должен чувствовать, и он был совершенно к этому не готов. Они все эти шесть тысяч лет шли к пониманию, что мир не чёрно-белый. И это были не только оттенки серого, это была ещё и огромная палитра красок, таких разных, таких, к которым их восприятие было не готово так, что просто непонятно, что им делать со всем этим. Кроули гладит Азирафеля по спине, когда их выстроенная кирпичик за кирпичиком ложь по отношению к самим себе рушится, когда это стала не просто их сторона, а нечто большее. Непостижимое. — Для начала… — Кроули отстраняется, держа Азирафеля за руки, наконец улыбаясь и успокаивая огонь и шторм, — Остановим второе пришествие. А затем…       Кроули знает, что любит Азирафеля уже шесть тысяч лет. Азирафель осознаёт не больше века то, что любит Кроули. И им обоим нужно время, чтобы осознать, что они и кто они. Чтобы осознать и принять всё то, что только что сказали друг другу. И ради того, чтобы у них была бесконечность на друг друга — или хотя бы ещё шесть тысяч лет — они готовы помешать планам Небес и Ада. А дальше у них будет вечность на то, чтобы научиться любить так, как не мог бы ни один ангел, демон или человек. Любить друг друга и любить эту жизнь. -…А затем мы чертовски хорошо позавтракаем в Ритце.       Всё, что им было нужно все эти шесть тысяч лет, это поговорить. Словами через рот. Всё так просто и сложно одновременно, но настолько стояще, что было невозможно не улыбнуться.