На моей стороне

      Чёрная гладь озера манит к себе и, кажется, уходит в центр земли бесконечным коридором, ломящимся от наполняющих его звёзд. Если бы не тонкая полоса леса на самом горизонте, границу между небом и водой разглядеть было бы решительно невозможно. Молчаливое око луны тоже отражается в воде, разливая по округе свет не хуже, чем фонари спящего за их спинами Мондштадта. Но его отражение — лишь рябая тень, уродливый брат, не способный посягнуть на трон под облаками.       Кайя вздыхает полной грудью, тут же почувствовав, как нос щекочет свежий леденящий воздух. Он поворачивается, подливает себе ещё вина.       — Неплохо, а?       — Да, вид захватывающий.       Итэр сидит, прижав к груди колено. Даже в этом невинном жесте скользит готовность — нет, необходимость — защищаться. Вторая нога, то и дело беспокойно покачивающаяся, свешена с городской стены, на которой они устроили свой импровизированный полуночный пикник. Взгляд Итэра прикован к озеру, в голове носятся какие-то тяжёлые мысли. Он пытается скрыть это, вкладывая в голос побольше энтузиазма, но язык тела выдаёт его с потрохами.              Пусть волнение и написано у мальчишки на лице, мыслей Кайя читать не умеет и не представляет, что именно могло так выбить его из колеи. Кайя знаком со множеством подходов к тяжёлым разговорам, за его плечами не один допрос в стенах рыцарского штаба, будь то чистые стены рабочих кабинетов или отсыревшие камни подвальных помещений. Кого-то, чтобы развязать им язык, нужно припугнуть, иных — умаслить. С такими, как Итэр, Кайе тоже доводилось работать. Здесь давить нельзя, а то человек и вовсе захлопнется, ещё и пальцы своими створками вам прищемит. Поэтому Кайя не давит. Он легонько трясёт головой, отгоняя разом накатившие мысли о своих любимых методах выбивки показаний.       Это всё ни к чему.       Захочет — сам расскажет.       — Ну-ну, не преувеличивай, — Кайя беззлобно усмехается, — «Неплохо» — достаточно щедрое описание. Уверен, вы с Люмин в других частях Тейвата успели всякого насмотреться, чему эта картинка, — он кивает в сторону озера, — в подмётки не годится. Осмелюсь предположить, что пейзажи Мондштадта вам уже приелись.       Под конец фразы, утопленной в очередном глотке вина, голос Кайи всё же предательски проседает. Итэр, встрепенувшись, наконец отворачивается от воды, вместо этого вглядываясь ему в лицо. Он взвешивает следующие слова:       — «Подобно тому, как бабочка, севшая на край лепестка лилии, не отнимает её цвета, наличие в мире одних красивых вещей не умаляет ценности других». Или как-то так. Мне переводы не особо даются.       — Это ещё откуда?       Итэр пожимает плечами.       — Кто-то из мудрецов Лиюэ, видел в Гавани много изречений, высеченных на каменных плитах. Короче говоря, все вещи хороши по-своему. И ничего мне не приелось, — его голос звучит почти обиженно, с вызовом, — рассветы, закаты, звёзды одни и те же я, вон, вообще каждые сутки вижу. И что, думаешь, они от этого хуже становятся? Надоедают?        «Тогда почему перестал здесь появляться?» — набухает в голове по-детски капризная мысль. Кайе прекрасно известен ответ. Так уж вышло, что существование Итэра крутится вокруг постоянных кочеваний и работы, не оставляющей места для того, чтобы пустить корни. Весь мир — его дом, а значит, дома у него нет. Что же до Кайи…       Жизнь так и не научила глупца не привязываться.       А ведь последняя декада давала весьма многообещающие результаты.       — Да и потом, тяжело сравнивать. Мне редко выпадает возможность просто вот так посидеть и видом насладиться.       Итэр свешивает вторую ногу, пытается потянуться и размять затёкшие плечи, но опасно пошатывается на краю стены под очередным порывом ветра, тут же вцепившись в каменную кладку. Секунду-другую он переводит дыхание, а затем кивком приглашает Кайю обратно на помост, и сам идёт усаживаться на край расстеленной на полу скатерти. Кайя бросает последний взгляд на озеро. В темноте этого не видно, но он знает, что дальняя его часть затянута тиной. Берега со всех сторон обнимают песчаная насыпь да скромные перелески. Зелень стелется по земле от самого края воды, набирает силу, подбираясь к городу, и её языки облизывают кирпич, взбираются по стене вьющимся плющом, упрямо врезаются в мёртвый камень, цепляясь за каждый выступ и трещину, покрывая серую махину пятнами цвета. Кайя срывает с добравшегося до вершины стены вьюнка лиловый бутон, в ночи кажущийся иссиня-чёрным, подхватывает бутылку и стакан и спускается следом. Лишь когда он усаживается рядом — ближе, чем того требуют правила приличия, но дальше, чем хотелось бы — и показывает, что готов внимательно слушать, Итэр продолжает:       — Мы… Мы обычно сломя голову носимся, одно поручение, другое… Эту страну спаси, ту, — он невесело смеётся, — в общем, все пейзажи как-то незаметно мимо проносятся.       — Что же это получается, вы совсем не отдыхаете? А по Паймон и не скажешь.       Кайя поправляет цветок, вставленный в опустевшую бутылку, и лукаво улыбается. Подначивать маленькую спутницу путешественников он просто обожает, но Итэр знает, что это не со зла. В конце концов, каждая колкость на невидимой чаше весов мироздания непременно уравновешивается каким-нибудь гостинцем, по счастливой случайности припасённым капитаном специально для Паймон. Итэр, нежная его душа, редко составляет о людях резкие суждения, но к тем, кто заденет его семью, у мальчика жалости нет совершенно. А потому надо быть полным дураком, чтобы переходить дорогу его сёстрам — родной ли, названой ли.       Иногда Кайе подобного не хватает.       К счастью для него, Итэр на шутку не обижается, лишь вновь легко усмехается и откидывается назад, упирает ладони за спиной. Из-под прикрытых светлых ресниц он увлечённо рассматривает ночное небо. Не соврал, значит. Звёзды его меньше интересовать не стали. Оголённые руки и живот на морозе покрываются гусиной кожей, и горло Кайи вздрагивает от очередного жадного глотка. На месте его удерживает сила воли, неведомая богам.       — Отдыхаем конечно. Я просто, — он запинается, — не знаю. Люмин это проще как-то даётся. На месте сидеть, в смысле. Расслабляться. А я, наоборот, нервничать начинаю, если подолгу не занимаюсь ничем.       — Боишься, что что-нибудь важное пропустишь?       — Вроде того. Да даже если и не особо важное. Рядом всегда найдётся кто-нибудь, кому нужна помощь. Или какая-то работа, которую нужно выполнить. Время — и без того валюта ограниченная, всего не успеть. Куда ж его ещё и на ненужный отдых тратить?       — У меня к твоим размышлениям две претензии.       — Ну надо же. Удивите меня, капитан.       — Во-первых, с чего ты решил, что это всё твои обязанности?       — … Почему бы и нет?       — Это не ответ. Ужасный ты человек, голуба, — Кайя наклоняется ближе, подпирая щёку рукой, и голос его звучит весело, но Итэра, кажется, не на шутку пугает перспектива оказаться злодеем в чьих-то глазах, — делаешь людей зависимыми от своей помощи, а что потом, когда ты уйдёшь? Будут с трудом вспоминать, как жили раньше? Или всё их сообщество, так и не перестроившись, придёт в упадок? Существует тонкая грань между продуктивной поддержкой и чрезмерным контролем. Знаешь, вот, как говорят, дай человеку рыбу…       — Знаю, — обиженно бурчит Итэр, впервые притрагиваясь к собственному напитку, — дай человеку рыбу, он скажет, что никогда ничего настолько вкусного не пробовал, и тебе придётся снова катить на рыбалку аж в Сумеру. Ты преувеличиваешь. Действия одного человека судьбы цивилизаций не определяют, мы не в театре.       — Ты даже старую притчу умудрился превратить в наглядную демонстрацию своей нездоровой потребности к контролю, я восхищаюсь твоим упрямством! — белозубая улыбка Кайи разрезает ночную тьму своим сиянием. — И это не преувеличение, скорее, доведение ситуации до абсурдной крайности в целях демонстрации её возможных последствий.       — Одно и то же. Длинные слова тебе не помогут.       — А что до вершителей судеб, — Кайя бессовестно игнорирует чужой укол, — кто бы мне об этом рассказывал, голуба. Самому себе-то хоть не ври.       Итэр тяжело вздыхает и расслабляет плечи, а потом и вовсе ложится на спину, сцепляя ладони под головой. Кайя, помедлив секунду, вытягивается рядом, подпирает голову одной рукой. Они обмениваются долгим безмолвным взглядом.       — А вторая претензия?       — «Ненужный отдых». Нелепость какая.       — Я не собираюсь выслушивать советы на эту тему от человека, который половину рабочего времени проводит в таверне.       — А следовало бы. Дай-ка угадаю, «нужными» ты считаешь перерывы на сон и еду?       — Ну… Да, — неуверенно соглашается Итэр, правильно предполагая, что наводящие вопросы на этом не кончатся. Преступники на допросах тоже не любят соглашаться со своими приставниками: знают, что добровольно ступают в ловушку.       — Как насчёт времени, проведённого с друзьями? С Люмин? От него можно смело отказаться ввиду ненужности?       — Нет, — преступник видит, куда его пытается завести блюститель закона, и начинает судорожно искать оправдания, — это совершенно другое, не смешивай.       — И каким образом оно отличается?       — Когда мы с Люмин или с кем-то ещё отдыхаем, мы всё равно проводим время с пользой.       — Потому что получаете от этого удовольствие, положительные эмоции и извлекаете ценный новый опыт? — как по заученному сценарию интересуется Кайя.       — Вот именно! Ты сам на всё и ответил. А от бесцельного просиживания штанов толку ноль, оно ненужное.       Преступник победоносно улыбается, прикрыв глаза, думает, что избежал ловушки. Но он совершает просчёт.       — Ты считаешь свою сестру лучше себя?       — … Прошу прощения? Ну, в каких-то аспектах, несомненно…       — Нет, в принципе.       — Я не… Нет. К чему это всё вообще?       — Значит, хуже?       — Да нет же!       — Но факт остаётся фактом: и её, и всех остальных ты не то превозносишь на какой-то пьедестал, не то ставишь ниже себя, позволяя им расслабляться. А порой и настаивая на этом. А от себя самого требуешь постоянного движения в темпе вальса. Хороши двойные стандарты.       — Никого я никуда не ставлю, — Итэр копирует его жест, перевернувшись на бок, и смотрит на Кайю со смесью гнева и отчаяния.       Нужные слова никак не приходят ему в голову, и Кайя в очередной раз отсутствующе сочувствует мальчишке, ведь на стороне капитана преимущество пользования родным языком. Впрочем, сочувствие это мимолётно, и он не ослабляет напор:        — Сколько раз ты ахал и охал, когда Действующий Грандмастер закапывала себя в работе? Сколько раз требовал, чтоб она себя контролировала и делала перерывы?       — Но она действительно делает куда больше, чем того требует её позиция! Она себя загоняет.       — Ты тоже.       — Вовсе нет! Она ужасно устаёт. По ней видно.       — По тебе тоже.       Эти слова, холодные и хлёсткие, убивают в Итэре последнюю частицу сопротивления. Что-то у него внутри надламывается, выходит из горла задушенным стоном, и он роняет голову на помост, закрывая лицо рукой. «Дурак, — думает Кайя, — Какой же дурак!» Он ведь обещал себе не давить!       Чуть погодя, Кайя склоняется у Итэра над ухом, перехватив чужую свободную ладонь.       — Хэй, — он мягко сжимает пальцы, — я же просто за тебя переживаю. Я вовсе не хотел тебя расстраивать. Но если тебе можно читать нотации Грандмастеру, не вижу причин, по которым я не могу читать их тебе. Ради твоего же блага.       Кайя с облегчением ощущает, как его ладонь осторожно сжимают в ответ. Голос Итэра совсем тихий:       — По мне и в правду заметно?..              — Не принимай слишком близко к сердцу. Актёр из тебя неплохой, но трудно игнорировать, когда у тебя конечности начинает от усталости потряхивать или взгляд делается совсем отсутствующий, словно ты спишь на ходу. Да и тёмные круги под глазами никто пока не отменял. Хотя вот от этого могу посоветовать неплохие краски для лица, сам из Лиюэ как-то заказывал. Свою, правда, одолжить не могу, а то, боюсь… Эффект будет ровно противоположный.       Итэр прыскает от неожиданности и всё же убирает руку с глаз, делаясь похожим на цыплёнка, недоверчиво выглядывающего из своей скорлупы. Он тяжело вздыхает.       — Я правда очень устал. Но я так боюсь, что… — трясёт головой, — не важно. Просто не могу сидеть без дела.       — А что насчёт какого-нибудь хобби?       Итэр пожимает плечами:       — У меня никаких нет.       — А что тебя интересует? Готовка, чтение, шитьё?.. Составление букетов?       — Очень смешно. В следующий раз, пока Люмин с Паймон будут ехать на попутке, буду пешком плестись за ними и собирать ветряные астры.       — Ладно тебе! Готовка была неплохой идеей. Паймон бы однозначно обрадовалась.       — Неплохой, вот только если я буду спускать всю нашу мору на ингредиенты, снова мы с тобой увидимся разве что на моих похоронах. И вообще, у тебя самого-то кроме хождения по барам увлечения есть?       — Хм. Ну, в детстве стихоплётством увлекался. Получалось довольно скверно, Дилюк всегда говорил, что слишком уж тексты вычурные и неискренние. Подумать только, время идёт, а претензии ко мне не меняются… Но тогда он был прав, — Кайя наигранно прислоняет ладонь ко лбу, — Юная душа горела страстью, наплевав на оковы смысла. Полетела к звёздам поэтов, но на цепи повисла.       — Если стихотворения у тебя тогда были такие же…       — Ещё хуже.       — … То критика мне понятна, — Итэр добродушно смеётся, — но я бы их всё равно послушал.       — Сейчас сходу вряд ли что-то вспомню. Нужно будет поинтересоваться у Аделинды, не сохранились ли на винокурне мои старые тетради. Если их, конечно, не выкинули. Или не сожгли.       Повисает неуютная пауза, но Итэр находится первым и перехватывает инициативу в свои руки:       — Знаешь, на самом деле, я задумывался насчёт рисования. Как-то упомянул об этом при Альбедо, он тут же подскочил с предложением дать мне несколько уроков письма маслом.       Он неуютно ёжится, прокручивая воспоминание в голове, и у Кайи отчего-то начинают чесаться кулаки.       — А мне казалось, затратность по времени и ресурсам была одной из твоих главных претензий к моим идеям.       — Так и есть. И именно поэтому я тогда отказался. С мольбертом по десять часов я стоять не смогу. Но вот быстрые зарисовки мест, которые мы посещаем, делать было бы неплохо. Заодно и пейзажами смог бы наслаждаться, просто позже, когда мы на перевалы останавливаемся.       — Ведь вот так посидеть у тебя обычно возможности нет, — подводит Кайя, завершая оборот колеса их беседы.       — Точно. Выбираюсь, только когда друзья позовут.       — Но сегодня что-то изменилось.       Итэр замирает. Кайя знает, что обещал себе не давить. Это — его версия сделки с совестью: утверждение вместо вопроса, будто бы и не обязывающее к ответу. Нечестно, но промолчать, глядя на то, какое грустное и потерянное у мальчишки всякий раз делается лицо, стоит случайной мысли задеть его разум, он решительно не может. Итэра беспокоит что-то, засевшее глубоко внутри, как не беспокоят обычные мирские проблемы. Обычно Кайе нет дела до чужих переживаний: он может давать советы или помогать тем, кто готов обратиться за помощью, но лезть глубже смысла не видит.       А в этот раз всё по-другому. Чужая боль, гасящая вездесущий свет, что мерцает у Итэра в глазах, в уголках рта, в жестах и походке, отзывается в Кайе острее, чем собственный эмоциональный груз. Глыбу воспоминаний, предательств и стыда тащить тяжело, спору нет, но это не так… Не так резко. И опустошающе. Точно у него сердце прокручивают в груди, вырывают и топчут.       Он должен узнать.       Кайя вспоминает, как сегодня днём Итэр сам подошёл к нему, украдкой попросив встретиться позже. Без объяснений. Только они вдвоём. Кайя тогда перехватил его руку, прежде, чем мальчишке удалось сбежать, взволнованно поинтересовавшись, рабочий ли это вопрос. Но Итэр лишь покачал головой, всё же вырвавшись и поспешив возвратиться к потерявшей его сестре. Кайя остался наедине со своими мыслями и решил интерпретировать «не рабочую» личную встречу по-своему, а потому теперь они сидели — лежали — подле множества лёгких закусок и выпивки. Он быстро понял, что в планах у мальчишки было что-то другое: удивление на его лице сменилось неверием, затем — стыдом, затем — благодарной радостью, а затем — чем-то ещё, чему Кайя побоялся давать имя. Больше цель их полуночной встречи они не обсуждали.       Итэр думает. Все его черты напрягаются, сходятся в единую точку, скулы подрагивают. За янтарными стёклами глаз бушует буря, сражение, которое он, очевидно, проигрывает. Помедлив, он протягивает руку, цепляясь за предплечье Кайи.       — Мы видели нашего отца.       Кайе не сразу удаётся осмыслить услышанное, но, стоит весу этих слов окончательно осесть, уложиться у него в голове, как он разгорячённо хватает Итэра в ответ.       — Ты серьёзно?! Как?! Когда?! — он ослабляет хватку, когда Итэр кривит лицо от боли. — Прости, но, во имя архонтов! Поверить не могу. Где он сейчас?       — Я не знаю. Не знаю, он ушёл — через… через какой-то портал — так же внезапно, как появился. Мы даже не успели ничего толком… Кайя, он сражается на стороне Ордена Бездны! Он ими руководит! — учащённое дыхание превращается в первый жалобный всхлип. За ним следует второй. Наконец, приходят слёзы.       Кайя подтягивает Итэра ближе, кое-как опираясь на один локоть, а второй рукой прижимая мальчишку к груди.       — Я ничего не понимаю, это же бессмыслица какая-то. Почему он… Он что-то говорил про войну с судьбой и про открывшуюся ему правду. Мол, мы с Люмин тоже обязательно поменяем своё мнение, когда настанет время. Бездна свела его с ума? Или кто-то его обманул? А вдруг он правда… — Итэр затихает: мысль слишком ужасающая, чтобы её завершать. — Что нам теперь делать? Дальше его искать? Пытаться спасти? А что, если он снова не захочет с нами идти, что, если не передумает? Вдруг нас и правда ждёт что-то ужасное? Я не хочу становиться как он, не хочу принимать такую же точку зрения, это же дикость, я не хочу убивать своих друзей! Я не понимаю, что будет дальше. Мне страшно, Кайя.       Слова, приглушённые, под конец превратившиеся в набор скулящих звуков, оседают на коже Кайи горячими выдохами, с ними в такт капают слёзы, скатываются ему под рубашку. Он держит Итэра так крепко, как только может, бездумно двигая пальцами в попытке погладить, и молчит. Его слова всегда всё портят. Они колючие и ядовитые. Ими хорошо резать, лгать, издеваться. Они не созданы для искренней поддержки. Но именно этого сейчас ждёт Итэр. Поэтому Кайя пытается.       — Голуба, послушай. Не знаю, что нашло на вашего старика, но, если кто и может с этим разобраться, так это вы с сестрой. Никто другой, ни человек, ни бог, не способен на то, что вы с ней вытворяете, и речь сейчас не о силах, а о вашем непрошибаемом упрямстве. Окажись я на месте какого-нибудь бедолаги, которого вы взялись преследовать — сразу наложил бы на себя руки. Хотя не удивлюсь, если бы вы такого и из-под земли достали. Я уверен, вы ещё непременно встретитесь, тогда и выбьешь из него ответы. В конце концов, вы на какого-то бога охоту ведёте, Бездна с ними со всеми борется. Дороги вынуждены пересечься. «Что делать»? Продолжать двигаться в том же направлении! Искать ответы может быть страшно, но ты не один, — «У тебя всегда буду я», — у тебя всегда будет Люмин.       Итэр всё ещё дышит часто, то и дело шмыгая носом, но теперь, кажется, начинает осознавать неловкость собственного положения, пристыженно пряча лицо в ворот белоснежной рыцарской рубашки.       — Но если… Если это не сработает? Если мы больше не сможем с ним путешествовать…       — Теперь ты, кажется, начинаешь спросить просто ради спора. Не говори глупостей. Не выйдет так — придумаете что-нибудь ещё. А путешествия… Ну, ты ведь всегда можешь остаться, — Кайя медлит, — здесь.       Со мной.       — В Мондштадте?       — В Тейвате. Где угодно. Ты знаешь, — Кайя чувствует, как глаза завлекает какая-то горячая пелена, но он не в силах себя остановить, — тебя ведь ничто не держит. Ты всегда можешь плюнуть на всё и сбежать, куда глаза глядят! Не думал об этом? Я вот много раз думал: бросить бы рыцарство, бросить прошлое и смотаться. Ты бы отправился со мной?       Итэр смотрит на него изумлённо, подняв красные припухшие глаза, а Кайя умоляет себя заткнуться. Но не может.       — Можно в Натлан, никогда там не бывал! Люди бы первым делом, наверное, подумали про Сумеру или Фонтейн, они ближе, централизованнее, но это — слишком очевидно. В Натлане не станут сразу искать. Впрочем, и это довольно закономерная цепочка рассуждений, потому что она наименее очевидна — простейшая обратная психология. Можно спрятаться на окраинах Мондштадта! Ферма, мелкий скот, тихая жизнь…       Кайе так хочется встать и сбежать прочь с этой стены. Можно даже прямо через борт и в озеро. Но тело не двигается.       — А можно всю жизнь кочевать! Я не против. И менять ничего не придётся. Уверен, Люмин бы тоже предпочла иметь возможность перемещаться. Естественно, расставаться вас бы никто не заставил. Каждый день — новое приключение, куда сердце позовёт, но вместе…       Ему хочется сказать, что это всё — одна большая неудачная шутка.       — На нашей собственной стороне. Понимаешь? Без рыцарей, без богов, без героев и злодеев, без Ордена Бездны, без фатуи и без, — он запинается, рана под повязкой отзывается фантомной болью, — да вообще без всех. Просто мы. Ты со мной, а я — с тобой. Обещаю.       Хочется сказать, что это — обман.       — Я не лгу.       — Я знаю, — впервые вставляет своё слово Итэр. Глаза его всё ещё широко распахнуты, но в голосе нет ни тени сомнения: — Я иногда не всему, что ты говоришь, верю… Но всегда доверяю.       Худшее, что он мог сказать, право слово.       Кайе кажется, будто он сам сейчас разрыдается, припав к чужому плечу. Только сейчас он замечает, как за время своей тирады, переросшей в лихорадочный полушёпот, развернул их, подминая Итэра под себя и нависая сверху, подобно голодному тощему волку, жадно вцепившемуся в последнюю обглоданную кость, поданную ему с доброй руки. На ней уже и мяса не осталось, а он всё равно скалит зубы на каждого, кто подойдёт слишком близко. Ему не хочется отпускать.       Ему тоже страшно.       Кайя открывает рот, но больше слов не находит. Итэр смотрит на его губы и невольно повторяет жест. Он наклоняется ближе.       — Кайя, послушай, я… — Итэр отводит взгляд, — ох.       Кайя смотрит в ту же сторону, на озеро. На горизонте занимается заря, окрашивая небо и воду всевозможными оттенками розового, красного и золотого. Светает. Одинокая птица начинает свою ежедневную молитву солнцу, подхватываемая нестройным хором своих сестёр. Природа просыпается.       А кто-то ещё не спал.       Кайя отстраняется, встаёт на ноги, отряхивает одежду и, как может непринуждённо, даже не смотря в его сторону, подаёт руку Итэру.       — Вам, кажется, утром уже уезжать? Тебе нужно отдохнуть. Люмин не обрадуется, если ты будешь клевать носом всю дорогу.       Он отмахивается, когда Итэр пытается что-то сказать, вместо этого подталкивая его к двери, ведущей на лестницу. Кайя заверяет, что сам приберёт за ними, и складывает посуду в корзину, которую, как идиот, выпросил у Сары в «Славном охотнике». Он отстранённо размышляет о том, как в детстве каждый рассвет встречал его запахом винограда. Сейчас же всё чаще встречает запахом вина. Разница, если подумать, небольшая. Когда Кайя находит в себе силы обернуться, Итэра на площадке уже нет. Цветок из бутылки тоже пропал.       До самого утра Кайя не спит, шляется по городу, наблюдая, как улицы постепенно начинает заполнять народ. Наконец, он идёт к главным воротам. Там уже маячит пара — тройка, с учётом Паймон — знакомых белобрысых голов. Рядом с ними вьётся и обнимается на прощание Эмбер, в обязанности которой — по её собственному заявлению — входит подобающий приём особых гостей столицы. Она же и замечает его первой.       — Посмотрите-ка, кто явился! — она сурово упирает руки в бока. — И, как всегда, на всё готовое! Я уже помогла близнецам со сбором провизии в дорогу, если тебе вдруг интересно.       — Блестящая работа! Меньшего от нашего драгоценного скаута ждать и не приходится, — он одаривает её своей фирменной белозубой улыбкой. Эмбер в ответ смотрит на него так, словно вот-вот швырнёт в горе-шутника своего фирменного зайца. — Голуба, можно тебя на пару слов?       Итэр медлит, что Эмбер, очевидно, принимает за опасение, и тут же уверенно начинает шептать ему на ухо. Хоть что-то в жизни остаётся стабильным. Даже если Кайя закроет глаза и проснётся через сотню лет, он не сомневается, потомки юной рыцарши всё ещё будут на дух его не переносить.       Закончив вразумительную беседу, Эмбер отстраняется и прожигает Кайю пока только взглядом. Итэр, не обращая на это внимания, подходит ближе, за локоть уводя Кайю в сторону. В петлице шарфа у него красуется лиловый бутон.       — По поводу вчерашнего, — тихо начинает он, — слушай, прости, я не…       — Да во имя ветра, не бери в голову, — Кайя машет свободной рукой, не спрятанной за спиной, — это мне извиняться надо. Перебрал вчера с вином.       Итэр смотрит недоверчиво, но не перебивает.       — Прости, всяких бредней наговорил. Ещё б ты всю дорогу об этом думал. В качестве извинений… — он вытягивает вторую руку перед собой, — прошу, Почётный Рыцарь, примите мой скромный дар.       В ладони у него зажата толстая записная тетрадь. Добротный потёртый кожаный переплёт и такая же застёжка с латунной кнопкой, а внутри — страницы из бумаги отличного качества. Марджори, пару часов назад продавшая ему эту красавицу, очень долго нахваливала товар и заверила, что никакие погодные условия ей не преграда. Идеально для путешествий! «Берите, — сказала она, — не пожалеете! Их с руками разбирают. Вот за сегодня вы у меня уже второй или третий клиент по счёту, хотя на дворе утро ранее». Отказаться было невозможно.       — А вот здесь, — Кайя тычет пальцем в перевязанную бечёвкой восковую бумагу, — угли. Осторожнее с одеждой только. Пачкаются сильно. Удачи в художественных начинаниях, голуба. Как знать, может скоро все коридоры штаба будут твоими работами завешаны... Мы квиты?       Итэр смотрит на подарок, будто не верит своим глазам. Сначала удивлённо и подозрительно, а затем — тепло, и вместо ответа заливается смехом, кидается на Кайю, заключая его в объятие.       — Спасибо.       Кайя, пошатнувшись, обнимает мальчишку свободной рукой, упорно не поворачивая головы в сторону ворот. Он ласково хлопает Итэра по спине.       — Ну ладно-ладно, будет тебе. Они до сих пор смотрят.       — Пусть.       — Тебе «пусть», а мне потом кое-кто ушастый голову отгрызёт, — слабо парирует Кайя, но первым не отстраняется.       Когда до невозможности дурацкая вещь под названием «общественные приличия» всё же заставляет их отцепиться друг от друга, путешественники покидают Мондштадт, махая руками где-то до середины моста. К тому моменту конечности у всех начинают затекать. Поэтому и они, и Эмбер отворачиваются и идут каждый своею дорогой. Только Кайя остаётся и смотрит им в след.       Потом стоять и смотреть становится совсем уж бесполезно, и тогда он лениво возвращается в штаб. Работа не волк, с волками приятнее и интереснее, но делать её всё же кто-то должен. Кайя заходит в свой кабинет, небрежно бросая накидку на диван, и подходит к столу.       На нём что-то лежит.       Наконец, смех Итэра, который Кайя ранее принял за обычную радость, обретает свой истинный смысл.       Со стола на него смотрит толстая записная тетрадь. В кожаном переплёте, с латунной кнопкой, добротной бумагой… Рядом лежит красивое тёмное перо для письма с позолотой на конце. А на тетради — записка.

       «Если старые не найдутся, можешь записывать стихи в эту.

Надеюсь, дашь почитать, когда я приеду в следующий раз!

— И»

      Кайя тяжело падает на стул и ещё очень долго, очень громко смеётся.