Часть 1
30 августа 2023 г., 13:20
Ладья великого Амон-Ра, что вёз солнце по небесной глади реки Нил, ещё не проскользила и до середины своего пути, когда это произошло. Небо не успело потерять божественный свет, наливаясь багрянцем, свидетельствующем о скором приближении неотвратимой битвы великого Ра со змеем хаоса в мире мёртвых. Храм Тота полнился голосом проповедующего жреца, светом и жизнью. Прихожане ещё не забрали с собой шёпот молитв, расходясь по своим домам, покидая храм вслед ладье Ра по небосводу. Не унесли прочь в усталых телах искры божественного дара — тепло своих бессмертных душ.
Намджун, жрец храма и главный хранитель этого места, читал проповедь из Книги мёртвых, убаюкивая чаянья людей и оглашая мудрость Богов. Стоя в отдалении, он являл собою образ силы и чистоты, выполняя ежедневный ритуал служения великому Тоту. Монументальная статуя божества возвышалась за его спиной, взирая на прихожан под своими ногами с покровительственным спокойствием. Намджун был всего лишь медиатором между ним и народом Египта, неся свою важную службу — быть проводником божественной мудрости в умы людей. Жрец заканчивал проповедь, приближая начало подношения даров к ногам Бога, когда это случилось. В самом начале поднялся едва ощутимый рокот взволнованных голосов в толпе, мешаемый с тяжёлой поступью шагов в отдалении, затем огонь в жаровнях задрожал от волнения людей в ближнем к нему ряду, и Намджун был вынужден прервать чтение, подняв от священного текста глаза. Его взгляд упал на облачённого в кожаную броню стражника с оружием в руках.
— Тебе нельзя переступать порог святого места. Остановись! Ожидай меня там, я сам к тебе спущусь, — предостерёг его от греха жрец, оставаясь совершенно спокойным снаружи, несмотря на едва не произошедшее осквернение храма.
Почтенно убрав божественное писание в специальную нишу и мысленно попросив прощения у статуи мудрого Тота за прерывание ритуала, Намджун обернулся к залитой солнечным светом храмовой арке, двинувшись навстречу послушно ожидавшему его стражнику.
— Слушаю, воин, что привело тебя в храм посреди богослужения? — внимательный взгляд скользнул в сторону, подмечая двух других стражников, которые удерживали под руки связанного юношу, чьи спутанные чёрные локоны ниспадали на глаза. Они стояли на почтенном расстоянии, не помышляя прорваться внутрь со своей ношей.
Лицо жреца мгновенно помрачнело. Он уже догадывался о причине этого внезапного визита, но до последнего отказывался поверить в то, что с этим посмели явиться на порог его храма, да ещё и посреди службы.
Юноша, ранее смирно стоявший между стражниками с опущенной головой, поднял на мужчину горящий огнём обречённости взгляд.
***
Празднества в честь возвращения Фараона из военного похода были в самом разгаре. На главной улице отовсюду слышались радостные усталые песнопения и крики — каждый хотел увидеть правителя своими глазами, поблагодарить за его усилия, в сердцах каждого жителя Эшмунена всё сильнее разгоралась едва не потухшая искра надежды на лучшее будущее. Фараон вернулся, значит, они смогут забыть про голод, а благодаря объявленным выходным наконец есть возможность провести время в кругу семьи, не пропадая сутками на стройках, в кузницах, у выгребных ям или за ткацкими станками. Чонгук, аккуратно, но быстро лавируя в толпе, приблизился к самой дороге — из-за угла выходила колонна во главе со стражей Фараона. Сам царь восседал на мягких подушках, глядя на своих граждан с высоты — носилки из золота и стеклянных украшений держали на своих плечах четверо крепких мужчин в белоснежных одеяниях. Пышная процессия медленно двигалась по улице, окруженная восхищённым народом, и в какой-то момент остановилась. Песни стихли. Чонгук пробрался ближе. Фараон, с нескрываемым чувством собственного превосходства, неспешно поднялся на ноги на своих носилках, чтобы его было видно отовсюду. — Мои люди, Боги благословили наш поход, и вот я вернулся с вестями — территория третьего нильского порога отныне и навеки принадлежит нашей великой стране! — довольно улыбнувшись бурным ликованиям толпы, он поднял руку, вновь призывая к тишине. — Наше государство будет самым обширным и цветущим, мы захватим близлежащие земли вплоть до морей и двинемся дальше, как того угодно Богам! Так попросим же Монту, чтобы и в дальнейшем сопровождал мою армию в победоносные походы, и… — Чушь! — раздалось вдруг громогласно в первых рядах. Зашептавшись, люди пятились, поняв, кто посмел перебить речь царя. Чонгук из последних сил держал себя в руках, но не смог более слушать эти слова. За правителем все эти годы он замечал лишь бахвальство, желание прослыть великим Фараоном, отношение к Богам, как к торговцам на Красном рынке — не более. Усмехнувшись, царь подался вперёд, пытаясь разглядеть в толпе мятежника. — Кто-то хочет возразить моим словам? Кто не согласен с волей Богов, что гласят моими устами? Чонгук, подняв голову, сделал шаг вперёд, игнорируя стражников, тут же окруживших господские носилки. Откинув с глаз чёрные, как смоль, вьющиеся волосы, юноша набрал в лёгкие побольше воздуха, понимая, что это могут быть его последние слова. — Скажите, правитель, воля Богов гласит о том, что нужно забывать про своих подданных? Народ голодает. Мы трудимся, не покладая рук, под испепеляющим солнцем и в бури, в холодные ночи, не видя близких, и ради чего? — его голос дрожал, но он уже не мог остановить свой поток мыслей. Кто-то из стражников попытался втолкнуть юношу обратно в толпу, но тот лишь завёлся сильнее, одёргивая чужую руку. — Еды не хватает на всех. Плодородные побережья Нила стали опасны — их грабят, на земледельцев нападают, потому что охраны осталось слишком мало — всех забрали в этот ваш поход, который даже не нужен! Боги правда хотят именно этого? Вы действительно заботитесь о расширении территорий, когда даже не можете позаботиться о народе, уже живущем в вашей власти? Это же глупо! Чонгук тяжело сглотнул, переводя дух после своей спутанной речи. Плевать, что его могут кинуть в темницу или сослать из страны. Он устал, просто устал от происходящего. Пока у него есть возможность сказать хоть слово, он будет говорить. В толпе, молчавшей всё это время, пошли перешёптывания. Кто-то толкал строптивого юнца, кто-то, наоборот, задумчиво согласно кивал. Поднимался гвалт. Тяжёлый взгляд Фараона опутал юношу, а рука в золотых перстнях поднялась, призывая народ к тишине. — Ты смеешь учить меня управлению? Да что ты знаешь об этом, мелкая ничтожная песчинка в огромной пустыне? Ты — ничто, а мне Боги дали свое покровительство! По-твоему, мне не хватает божественной мудрости? — мужчина сверкнул глазами, жестом подзывая к себе начальника стражи. — Что же, думаю, мы сможем это решить.***
— Это невозможно! — впервые за время всего разговора маска спокойствия и невозмутимости на лице жреца дала глубокую трещину, обнажив благоговейный ужас. Намджун выставил перед собой раскрытые ладони, будто в отчаянной попытке оттолкнуть слова стражника, ранившие его так глубоко. — Это невозможно, Тот не принимает человеческих жертв. Жертвоприношением моему Богу служат мумифицированные ибисы, то, о чём просит правитель, невозможно проделать в храме… — Хем Неттер Намджун, — стражник коснулся свободной от оружия рукой своей груди и уважительно склонил голову, — Это приказ Фараона, мы лишь простые гонцы его божественной воли, которой покровительствует сам Ра. Этот юноша должен стать жертвой богу Тоту, таково решение Фараона. Властитель уверен, что подобное возможно. Разве он может ошибаться? Глубоко вздохнув, Намджун вновь бросил на пленника тяжёлый взгляд. Он знал, конечно же, он знал, что это возможно, как знал то и сам Фараон, решивший нарушить правила. Людские жертвы в его храме были забыты множество лун назад, но подобному ритуалу его обучали, как и всем остальным, даже если те были давно пересмотрены и исключены из служения культу Тота. — Конечно, Фараон не может ошибаться. Передайте юношу мне и покиньте святое место. Здесь нельзя находиться с оружием… «Я служу Богам, но подчиняюсь людям», — разочарованно подумал Намджун, обращая взгляд к небу, уже начинающему постепенно терять солнечный свет. Мужчины с радостью отдали судьбу своей ноши жрецу, подведя юношу к нему и срезав верёвки на натёртых до крови запястьях. Они спешно покинули территорию храма, оставив их наедине друг с другом в полной тишине. Юноша вёл себя смиренно. Не пытаясь сбежать, закричать или навредить жрецу, хотя его руки теперь были свободны, а ноги твёрдо стояли на земле. Намджун ничего не говорил, глядя на юнца с мрачной задумчивостью, напоминая в этот момент храмовую статую самого Тота, взирающего точно так же на крошечных смертных у своих ног. Он смотрел строго, но в этом взгляде чувствовалась мудрость и бесконечное сочувствие. — Как тебя зовут? — наконец спросил жрец, и его протянутая к лицу юноши рука ласково убрала с его глаз прядь вьющихся волос. — Ты понимаешь, что случится? — Моё имя — Чонгук, — на выдохе ответил тот, прикрывая глаза. — И да, поверьте, я превосходно всё понимаю. Он откровенно устал. Просто устал от своей жизни. Родителей не стало уже давно, работать приходилось на износ, чтобы не позволить себе умереть от голода в старой хилой лачуге с истонченными ветром стенами. Он держался на ногах только благодаря своей вере в лучшее будущее, в волю Богов, наблюдающих с небес за его трудами и усердием. Но, увы, не все надежды имеют свойство сбываться. Всё, что ощущал юноша в последние годы — боль, гнев, тихую ярость из-за бездействия правителя, печаль из-за смиренности народа и страх. Однако, как бы то ни было странно, сейчас, после вынесения приговора, в шаге от бездонного Дуата, в руках этого жреца с тёплым взглядом, он чувствовал себя в безопасности. — Хорошо, Чонгук, я вижу, что ты уже принял свою судьбу. Моё имя Намджун, я являюсь «говорящим с Богами» и служу культу мудрого Тота, — помолчав, произнёс жрец, глядя в искрящиеся глаза юноши и чувствуя внезапный укол под левым ребром. Глаза Чонгука были подобны двум бездонным колодцам, до краёв заполненным ночным мраком царства Анубиса и россыпью тускнеющих звёзд надежды. Их почти не осталось в его душе. Тяготы жизни лишили этот юный взгляд света, и жрец ощущал, насколько Чонгук повзрослел не по своей воле. — Пойдём со мной, мне нужно отпустить прихожан и закрыть храм на время церемонии… Ведя его по каменной лестнице к храмовой арке, Намджун все больше погружался в глубокие мысли, нехотя отмеряя каждый новый шаг. Судьбы всех людей были предопределены, и он понимал, что является лишь тем, кто поможет пройти этот путь одному из смертных. Он ничего не решал в судьбе Чонгука, как и не мог знать своей. Но назойливые сомнения, подобно прячущимся в песке скорпионам, копошились внутри и жалили в самое сердце. «Что мною движет? Чего я хочу? Могу ли я думать о своих желаниях, могу ли сомневаться в воле Богов? Каковы мои пороки, мудрый Тот? Не дай моей руке дрогнуть в последний момент…» Намджун не обернулся, проверяя, что Чонгук не отстал, не сбежал, поддавшись человеческому страху, взметая под ногами песчаную пыль. Жрец знал, что юноша послушно следует за ним по пятам. Если тому суждено отдать свою душу Богам, то где бы он ни был — его это настигнет. Так пусть о нём позаботится справедливый Тот, чем разорвут на части крокодилы или испепелит жар разгневанного Амон-Ра. Передав своё распоряжение служителям храма — распечатать часть жертвенного комплекса при храме и наполнить купель, он обратился к прихожанам, сообщая о закрытии храма на один световой день и двое лун. Люди роптали, но послушно покидали его стены в смятении. Они спешно клали принесённые дары к ногам грозно взирающей на них статуи Тота, украдкой бросая косые взгляды в сторону Чонгука, ожидавшего в стороне. Когда храм опустел, Намджун подошёл к юноше, кладя свою ладонь на его обожжённое солнцем плечо. — Хотел бы ты попросить прощения за свой поступок у Богов? Жалеешь ли ты о содеянном, Чонгук? Если твоя душа отягчена, ты можешь оставить этот груз здесь, — ладонь соскользнула вниз, проводя по предплечью юноши в неумелой попытке поддержки. — Тебе будет легче. Золотая кожа покрылась мурашками от мягких касаний жреца. Почему от него веет такой лаской, таким комфортом? Это неправильно! Чонгуку должно быть страшно от осознания жуткой участи, настигавшей его судьбу. Ледяное дыхание смерти почти уже обжигало его спину, оставались какие-то жалкие часы до момента, когда он навечно закроет глаза. Так почему же его колени дрожат не столько от ужаса, сколько от неизвестного ему ранее чувства, будто он нашёл то, к чему так долго стремился? — Я… — юноша прочистил горло, однако взгляда не опустил, рассматривая тёплое сияние медовых глаз напротив. — Мне не жаль. Я прожил жизнь, смиренно веря в силу и мудрость Богов. Я делал то, что должен, и мысли мои были чисты, как притоки великого Нила. Сегодняшний мой поступок не является показателем моего неверия, невежества или дурных намерений. Я буду жалеть о содеянном лишь в том случае, если жертва окажется напрасной. Однако я надеюсь, что мудрейший Тот примет мою душу в обмен хотя бы на каплю рациональности Фараона. Если бы у меня появился шанс изменить то, что я сделал сегодня, поверьте, я бы ни на секунду не колебался, произнося Царю все те же слова. Моя душа чиста, я готов вверить Богам свою жизнь. — Тот не оставит твою душу без ответа, Чонгук, — твёрдо уверил его Намджун. — Он мудр и справедлив. Он покровительствует людям, слышит молитвы всех, независимо от их статуса в обществе. Боги направили тебя в этот храм совсем не случайно, ведь Тот является олицетворением правды. И если твои помыслы чисты и созвучны с сердцем, то он встанет за твоей спиной на суде Осириса. «Каждая душа призвана в этот мир подобно необработанной глыбе песчаника в руках Богов. Лишь они творцы её судьбы. Их рукам предстоит сколоть излишек кровавого камня. Придать очертания аморфным фигурам. Пока не останется… Одна лишь истина». К ним приблизился один из безликих служителей храма. Беззвучной тенью скользнул мимо Чонгука, потревожив только пламя в жаровнях у ног статуи Тота. Наклонившись к Намджуну, он шепнул о готовности ранее не использованной части залы для жертвоприношений. Жрец кивнул, отослав того прочь. Подойдя к нише в стене, он взял из неё Книгу мёртвых и обернулся к юноше, одарив того строгим, но вместе с тем тёплым взглядом. — Всё готово к церемонии, Чонгук, следуй за мной, — спокойно сказал Намджун, пронзительно глядя в доверяющие глаза напротив. Хотелось сделать что-то, способное хоть как-то усмирить ужас грядущего для них обоих. — Не бойся, я буду рядом с тобой на всём твоём пути, не оставлю тебя одного, пока Тот не поведёт тебя дальше… Он не показывал эмоций, и лишь Боги знали о том, как ужас соблазняет его человеческую природу. Как рвётся его живое сердце при взгляде на такого покорного Чонгука, вопреки вере в предрешённый исход каждой жизни. Наверное, это было нужно в первую очередь ему самому. Намджун стыдился своей слабости, просил Тота дать ему сил исполнить ритуал. Отгоняя от себя соблазн предать дело своей жизни, он не дождался какого-либо ответа, способного глубже расковырять рану, порывисто развернулся и повел юношу к выходу из храма. Снова отмеряя шаги, считая каждую ступень вниз, жрец погружался в тёмные воды своих мыслей. За всё время службы в храме Намджун не слышал ничего столь же рассудительного и отчаянного ни от одного человека, кто делился с ним своими душевными терзаниями. А людей за все эти годы он повидал множество. Те приходили за мудрым советом в храм Тота, проживая свои такие разные судьбы, каждая из которых была уникальной, наполненной обидами напополам с болью по-своему. Жрец осторожно перебирал их, как чёрные бусины оникса на самой тонкой из нитей, проживая раз за разом чужие жизни, не имея своей собственной. Сам он был лишён жизни в привычном её понимании, будучи отданным на обучение в храм в четырёхлетнем возрасте, и больше никогда не покидавшим его территории без веской на то причины. В двадцать лет Намджун закончил своё обучение, приняв пост жреца и главы служения культу Тота этих земель. И вот уже восемь лет он верно нёс службу своему Богу. Несмотря на всё это, как же тревожно и ново было ему спустя столько лет впервые ощущать столь трепетное чувство к чужой душе простого юноши, приговорённого к жертвоприношению, уводя его за собой в тайную часть храмового комплекса, куда не разрешалось входить никому, кроме служителей. Ноги неотвратимо вели их двоих по заранее отмеренному отрезку пути, по искрящемуся в кровавом свете заходящего солнца песку, мимо лежащей далеко внизу деревни вдоль устья Нила, родной для идущего рядом с ним юноши. «Это последний раз, когда он может увидеть и почувствовать их, сохранить в своей памяти — ощущения горячих песчинок, скатывающихся по коже, далекий звук кипящей жизни в родном краю, закат. Надеюсь, я дал ему достаточно времени попрощаться». Чонгук молчал, послушно шагая следом за жрецом, и старался дышать. Просто дышать, наполняя лёгкие воздухом — душным, знойным, но таким свободным. Его мысли летели вместе с ветром вдаль к горизонту, не останавливаясь на чём-то одном. Несмотря на презрение к царю, теснящееся в сердце, Чонгук всё же был привязан к своему дому, городу, к своей недолгой жизни. Каждая клеточка его тела дрожала и сжималась, волны панического ужаса накатывали на его разум. Это конец? Он как будто готов, но в то же время осознание того, что он вот-вот вступит в неизведанный мир, заставляло его сердце колотиться в бешеном темпе. Пытаясь избавиться от навязчивого страха, юноша перевёл взгляд на представшее перед ним строение. Храмовый комплекс, без сомнения, был великолепен, и от залы с колоннами, уходящими ввысь, с каменными изваяниями и вырезанными на стенах гравировками, захватывало дух. Лучше уж отдать свою жизнь здесь, в святом месте, чем в собственной хижине от голода или на берегу Нила от укуса беспощадного скорпиона. И, что самое главное, он будет не один. Присутствие Намджуна успокаивало, даровало какое-то необъяснимое душевное удовлетворение. Всё будет хорошо. Они шагнули на порог залы, и в полумраке Чонгук смог разглядеть гигантскую, упирающуюся макушкой в потолок, статую Тота, у чьих ног располагался каменный алтарь гораздо больших размеров, чем для обыкновенных даров у главного входа в храм. Факелы, издающие характерное потрескивание по углам залы, добавляли атмосфере таинственности, суровости, но при этом словно давали знак: путь жертвы в мир иной не окутан мраком. Проходя в глубину залы, Намджун восхищённо задержал дыхание. Он был в этой части храмового комплекса впервые, совсем как его спутник, разглядывающий окружающую обстановку. Ему рассказывали об этом давно забытом строении старшие во время того, как обучали его, поэтому для него это больше казалось мифом, чем реальностью. Удивительно, но всё прекрасно сохранилось с тех времен, будучи погребённым от разрушительного влияния солнца и людского присутствия. Всё выглядело так, словно ещё вчера здесь устраивались ритуалы: каменное ложе с желобами и раковинками, стол с инструментами для жреца, статуя Тота, словно и не пребывающего столько лет во тьме. Бог смотрел на входящих впервые с тем же чистым взором, нисколько не изменив ясности, словно только и ждал, когда люди снова вспомнят свои истоки. Гнетущее ощущение смерти и вместе с тем воодушевляющее обещание безмятежного существования души в ином мире. Встав у ритуального ложа, проведя по его краю ладонью, Намджун заметил въевшиеся рыжеватые пятна у стоков в головной части. Прижав к груди священное писание сильней, он представил лежащего на этой плахе Чонгука. Так ярко и беспощадно ворвалось это страшное предвидение, которое должно стать явью. — О, великий Тот, направь меня, твоего раба и ученика, не дай мне усомниться и отступить от воли твоей… — прошептал он, обращая свой взор на статую и сжимаясь под её назидательным взглядом. Обернувшись к ожидавшему его юноше, он отнял руку с книгой от груди, вздохнув: — Пойдём, нам нужно подготовить тебя перед встречей с Богами, нам сюда. Помня о том, чему учили его старые жрецы, Намджун прошёл в комнату, располагавшуюся сбоку от статуи. Здесь тоже было всё готово. Купель, сверху донизу испещрённая иероглифами, наполнена чистой водой. Курильницы расставлены по каждому краю, источая дурманящий аромат трав, способных ввести жертву в нужное состояние покоя и эйфории. — Тебе нужно снять свою одежду. Я её уберу. Ты войдешь в купель, и я смою с тебя всю грязь прошлой жизни, — он посмотрел на Чонгука, — Так нужно, это часть ритуала. Вдыхай глубже и доверься мне. Втянув носом воздух, юноша зажмурился, превозмогая стыд. Ему уже нечего терять, верно? Для священной церемонии он должен быть готов по всем правилам. Первым на каменную лавку у стены опустилось ожерелье. Ничем не примечательное, но доставшееся Чонгуку от отца. Наверное, это была самая дорогая и важная вещь в его жизни. Следом юноша избавился от схенти — белоснежная повязка, покрытая слоем пыли от долгой дороги по песку, также отправилась на лавочку, и Чонгук смущённо уставился в пол, не смея сделать и шага. Он был не из робкого десятка, но рядом с Намджуном всё представало в другом свете. Имела ли здесь значение разница в их социальных группах, или нетривиальная ситуация нагнетала эмоции — только Богам известно, почему сердце юноши так трепетало. Наблюдая за тем, как Чон избавляется от немногочисленной одежды и вещей, которые явно хранили важные для него воспоминания, Намджун положил книгу на стол. Его глаза были сухими от слёз, но душа плакала, смотря на худое тело, полностью раскрытое перед ним. — Это ожерелье… Оно многое значит для тебя? — сказал он, подходя к юноше, полностью обнажённому, и кладя ему руку на плечо. — Пойдём, осторожно, не оступись, входя в воду. Я помогу. Кожа покрылась мурашками от касания. Снова. — Оно… Да, это единственное, что осталось от отца. Теперь уже всё неважно, верно? — Чонгук хмыкнул, стараясь не показывать истинных эмоций, и сделал шаг к купели. От кристально-голубой воды исходил пар, и он едва ли не улыбнулся в предвкушении. Последние годы он полоскался в Ниле, боясь за свою одежду, оставленную на берегу, и за безопасность — крокодилы обитали дальше, но скорпионы часто выбирались на прибрежный песок. Сейчас же, в последние часы жизни, Чонгук чувствовал, что мог бы с лёгкостью привыкнуть к тому, чем был теперь окутан — хорошие условия, внимание Намджуна… — От отца, — жрец задумался, помогая юноше спуститься и расположиться в удобной позе в воде. — Это очень ценный предмет. Я своего не знал, или, вернее сказать, не помнил… Меня в четырёхлетнем возрасте отдали в храм. Мне ничего не осталось от моих настоящих родителей. Однако это в прошлом. Теперь вся моя жизнь посвящена только Богам, и это всё, что имеет значение. Устроив голову Чонгука на краю купели, он взял со стола ковш и вернулся, усевшись на коленях у головы юноши. Зачерпнув воды и выливая её на грудь, другой рукой он растирал влагу по чужому телу. Несмотря на худобу, тело Чонгука имело развитые мышцы человека, постоянно занятого тяжёлой работой. Греховно было так думать, но жрец любовался слаженностью юноши. Он был красив. Волосы, отросшие и ниспадающие до плеч, вьющиеся и чёрные, словно ночь над пустыней… А глаза… Намджун мотнул головой. «Нельзя, нельзя привязываться. Этот человек принадлежит не тебе». Это было… Нет, не странно. Удивительно и непривычно. Вот так чувствовать нежные касания чужих крепких рук на обнажённой коже — не в попытках удержать или ударить, не в дружеском жесте. От того, как мягко Намджун оглаживал напряжённые мышцы, от его взглядов у Чонгука кружилась голова. Он невольно и сам засмотрелся на жреца. Короткие светлые волосы и разрез глаз, как у мифических существ с храмовых фресок, завораживали. Он ещё не видел никого с подобной внешностью. Это очаровывало, несмотря на абсолютную нелогичность ситуации. Сильнее нависая над Чонгуком, стараясь лишний раз не смотреть тому в глаза, чтобы не ощутить снова стайки странных чувств, пробегающих по телу подобно прячущимся в песке змеям, Намджун распевал молитвы умиротворения духа, беря руку юноши и повторяя обливания водой. Его голос отражался от стен помещения, под потолком плясали тени от воды и огня жаровен, курильницы рассеивали ароматы, все это действо призвано было вызвать в Чонгуке состояние покоя и транса. Жрец взял его окровавленное из-за верёвок запястье второй руки, обливая водой. Его взор не удержался в отрешении, он поколебался в нерешительности, а затем коснулся глазами взгляда юноши. Голос дрогнул на какое-то короткое мгновение, но слишком очевидное, чтобы пройти незамеченным. Намджун прервал молитву, дав себе время успокоить всё нарастающий пульс. Жилка на его шее билась, заметно проступая под кожей. — Скажи, Чонгук, я бы мог… Исполнить что-то, чего бы ты хотел, но не успел в этой жизни, — выпалил он, не подумав, ставя ковш на пол рядом с собой. Юноша задумчиво застыл, по-прежнему глядя на жреца и пытаясь обдумать вопрос. Если так посмотреть, у него в жизни было всё — крыша над головой, пропитание, хоть и скудное, работа, приятели, иногда даже пиво — по большим праздникам. Только вот… — Я не успел почувствовать любовь, — едва слышно пробормотал Чонгук, тут же ужасаясь сказанному. — Не подумайте, я любил родителей, и свою жизнь, и родину, но… — он вздохнул, останавливая взгляд на чужой руке, по-прежнему покоившейся на его запястье. — Вот это чувство, когда ты готов жить и умереть ради человека, когда сердце должно переполняться теплотой и нежностью, когда крылья вырастают за спиной, этого никогда не было. Возможно, я чем-то прогневал Хатхор, и это моё наказание от неё, я не знаю. Но это единственное, чего я мог бы желать. — Любовь… — Намджун проговорил это слово, как неизвестное ему ранее, катая на языке, как вкус какого-то фрукта, который ему ещё не довелось попробовать. — Но как я могу тебе её дать, ведь я не женщина… Почему-то это в голове жреца шло друг за другом. Женщина — любовь, мужчина нуждается в ней, а итогом появляются дети. В этом смысл любви в учении божественного дара людям. Пусть сам он не способен когда-либо подарить её ни одной женщине, так как отдан всецело служению Богу, но что-то определённо в его душе зародилось с приходом Чонгука. Это было неправильно и противоестественно, но с другой стороны… Разве что-то иное было доступно ему сейчас? А этому бедному юноше? Да и эти ощущения, проснувшиеся вдруг в безмятежном сердце… Он обдумал слова Чонгука. Сейчас никто не смог узнать их тайн, они были совершенно одни. Даже несмотря на незримое присутствие в этих комнатах Тота, кто-то ещё не смог бы осудить его перед народом в осквернении правильного, принятого порядка вещей. Рука медленно скользнула по груди юноши, задевая напряжённые соски, обняла того за шею, разворачивая голову в сторону. — Чонгук, скажи мне, — Намджун наклонился к его лицу, касаясь губами чужой щеки. — Ты чувствуешь что-то рядом со мной? Он действовал по наитию, не пытаясь анализировать собственные движения. Просто наслаждался неожиданной близостью с другим человеком, к которому сейчас хотел проявлять нежность и страсть. Пальцы перебрались с шеи юноши на его подбородок. Горячее дыхание опаляло его губы, приоткрытые и зовущие, но ему нужно было убедиться в том, что он правильно понял желания Чонгука. Глаза встретились с ответным взглядом юноши. Этот взор сводил с ума. Он казался расплавленным угольком на дне жаровни, и Намджун был готов броситься в это пекло с головой. — Скажи мне… Ты этого хочешь? А что Чонгук мог ответить? Он был абсолютно потерян в эмоциях, палитра которых за этот вечер играла всеми существующими в мире красками. Сколько времени прошло вот так, пока он тонул в глазах напротив, вдруг оказавшихся так близко и сводящих с ума? — Я чувствую… Всё и сразу, — неловко пробормотал он, не в силах отвернуть голову. — Никогда раньше такого не испытывал, знаете… Спокойствие, но при этом каждая частичка моего тела будто в огне. Это странно, но в ваших руках я словно дома. Хотел ли он большего? Хотел ли ощутить касание чужих губ к своим? Нет, не чужих — мужчины, который относится к нему как к сокровищу, как к самому хрупкому хрустальному кубку из покоев самого Фараона. Мужчины, который каждым словом и действием будил в его сердце что-то доселе неведомое. — Да, — едва слышно шепнул Чонгук. — Я чувствую то же самое, — и эти чувства пугали все естество Намджуна, но вместе с тем давали силы. Он припал к губам юноши вначале с кроткой попыткой попробовать этот новый для себя вкус. Вкус любви, какой жрец узнавал её впервые, терпкой и невероятно мягкой. Губы Чонгука поддались его движениям, отдав ответный импульс в тело. Это рождало настоящую магию, двое тел слились в единую материю, действуя по единой неизвестной им чувственной инструкции. Новым движением губ Намджун сильнее раздвинул горизонты, наслаждаясь открывающейся его закрытым глазам вселенной. Тело приняло в себя новый импульс, разжигающий в каждом уголке обжигающие пожары. Ему хотелось полностью поглотить этого человека, забрать всего себе, не оставить Богам даже частички его души. Обнимая губы юноши своими собственными, он ощущал, как в нём просыпалась несвойственная ему ранее жажда. Совершенно неважно сейчас было то, что они оба мужчины, главное — душа, она не имела пола и дарила Намджуну пространство, куда он мог бы отдать все накопленные за это время чувства. Такие короткие мгновения, но оттого не менее переполнявшие сердце. Обнимая руками лицо Чонгука, так бережно и нежно, как не касался ни разу страниц священного писания, жрец целовал его губы. В животе Чонгука не трепетали бабочки, его сердце забилось чаще, но не взорвалось на мириады осколков. Просто было ощущение правильности. Он в нужном месте, в нужных руках. Всё так, как и должно быть. По венам разливалось тепло, разум окутала нега — это действие трав или поцелуя? Губы покалывало. Под крепко зажмуренными веками переливались яркие пятна, словно праздничные фейерверки. Если это — последние часы его жизни, он явно прожил свои годы не зря. Если великая Хатхор обделяла его ранее, он был благодарен ей за вот этот миг, за первое и последнее наслаждение близостью, ощущавшееся так ярко, так нужно. Юноша робко положил мокрую ладонь на руку Намджуна, словно стараясь удержать его, продлить это мгновение. Ещё немного, пожалуйста… Казалось, что время остановилось. Оно стало тягучим и ленивым, окружающие звуки превратились в что-то неважное, зыбкое, происходящее не с ними и не сейчас. Остались только удары взволнованного сердца и дыхание Чонгука, которое Намджун крал с его губ, отдавая взамен нерастраченную ласку. Жрец наслаждался моментом, как будто ему нет конца, словно близость с юношей являлось закольцованной сценой, и стоит прийти к завершению, как тут же начнется новый виток движений их губ. Тело само помнило каждое движение, каждое касание лица, плеч, ведя Намджуна по неизвестной доселе дороге по наитию. Он оторвался от сладких губ юноши, чтобы вдохнуть, обдав его лицо горячечным шёпотом: — Я и не знал, что это так приятно, — глаза, наконец-то открытые, вновь взглянули на Чонгука, но уже иначе. Теперь в них читалось сожаление. — Делиться с кем-то своими чувствами. Неожиданный укол стыда меж расправившихся ребер застал Намджуна врасплох. Он смотрел на раскрасневшееся лицо юноши, на его приоткрытые влажные губы, на хмельной взгляд под полуприкрытыми веками, и ему становилось стыдно. Невыносимо тошно. Целовать так, словно дорвался до кувшина с водой в палящей пустыне, целовать того, кого тебя призвали лишить жизни, провожая его душу в последний путь до реки Нил. Помрачнев, он отодвинулся, а затем и вовсе поднялся на ноги, отвернувшись от Чонгука. В голове мелькали воспоминания об этих недолгих мгновениях, показавшихся жрецу вечностью, перебиваемые осознанием того, что ему нужно было на самом деле сотворить. Раскрыв Книгу мертвых, он пролистал до нужных записей о ритуале. На самом деле Намджун прекрасно помнил все этапы, но мысли о Чонгуке лезли в голову, сводя с ума, душили. Он не мог избавиться от ощущения мягкости чужих губ, которые мог ласкать всю жизнь, ему нужна была передышка. Тяжело вдохнув уже начинающий терять свои дурманящие ароматы воздух, жрец попытался совладать с собственным голосом, который готов был сорваться: — Выходи из воды осторожно… На другой скамье лежит чистая схенти, надень её. Он старался не поддаваться эмоциям, не смотреть в растерянные глаза Чонгука, который ловил воздух ярко-алыми от поцелуя губами. Юноша не понимал ничего, он абсолютно запутался. «Я сделал что-то не так? Почему он от меня отвернулся? О, Боги…» Он чувствовал себя обманутым. Он испытал, наверное, самые яркие эмоции, голова кружилась от нехватки воздуха и затуманивающих разум трав, он бы отдал всё, чтобы продлить близость с Намджуном ещё хотя бы на миг. Почему тот так резко отстранился? Почему стал таким отрешённым? Посчитал ли жрец произошедшее греховным? Но ведь он сам предложил! Сам потянулся! Ему противно?.. Неловко поднявшись на ноги, юноша вышел из купели, чувствуя, как лёгкие дуновения гуляющего воздуха холодят влажную кожу. Наверное, так устроена жизнь — после тепла, комфорта и уюта наступает стужа. После погружения в чудесные воды неизведанного наслаждения наступает осознание реальности. Всё вставало на свои места. Намджун лишь выполнял его последнее желание. Без лишних домыслов и эмоций, без подтекста. Тогда почему Чонгук так уверен, что видел в чужих глазах огонь? И почему у него так пусто в сердце сейчас? Подойдя к скамье у противоположной стены, юноша наспех накинул схенти, краем сознания заметив, что одежда сделана из тончайшего льна, а пояс украшен золотыми нитями. Закончив с подготовкой, он вновь повернулся к жрецу, не поднимая взгляда выше чужого ожерелья. Он ждал — не хотел, но знал, что намеченного не избежать. Ожидая, когда Чонгук оденется, жрец уже около десятка раз перечитал одну и ту же строчку из книги. Стараясь как можно глубже уйти в себя и не думать о предстоящем событии, он не смотрел на юношу. Не хотел вновь попасть под очарование его глаз, утонуть в них и решиться на невозможное… «Что за греховные мысли одолевают меня? Не может быть, я не могу забрать его у Тота, он принадлежит ему и Фараону! Это искушение… Он зачаровал меня. Всю свою жизнь я посвятил служению Богам, в моем сердце не было ничего, кроме веры и надежд на светлое будущее. Но сейчас я готов преклоняться перед простым смертным, отдающим свою жизнь по чужому несправедливому желанию». Звуки с дальней скамьи прекратились, значит, Чонгук уже оделся. Не в силах противиться собственному любопытству, Намджун оторвал глаза от книги и украдкой взглянул в его сторону. Платье обречённого на принесение в жертву сидело на юноше как влитое, словно только и ждало этого момента. Дыхание вновь перехватило от вида золотых нитей на поясе, что так чудесно сочетались с вьющимися волосами. Ему так шёл золотой, как он мог пойти только сумеречному небу, переходящему в ночь. «Если бы только мы встретились при иных обстоятельствах… Ах, если бы». Что-то кольнуло в груди, стыд, обуревавший Намджуна ещё минуту назад, схлынул, уступив место былой нежности. — Подойди ко мне, Чонгук, — голос прозвучал с былой теплотой. Юноша заметил его взгляды. Он заметил эту интонацию, протянутую к нему руку, подзывающую ближе. И он окончательно потерялся. Почему Намджун так странно себя вёл — сначала дарил головокружительные эмоции, потом отталкивал, а сейчас снова притягивал к себе? Не зная, чего ожидать от мужчины, Чонгук сделал несколько шагов ему навстречу, наконец упираясь взглядом в глаза напротив и шумно выдыхая. Никто никогда не смотрел на него вот так, до подкашивающихся ног и замирания сердца. Почему его жизнь должна оборваться именно на этом? Хотя, возможно, так даже лучше. Он будет умирать, вспоминая эти нежные медовые глаза, эти крепкие руки, мягкие влажные губы, и ни о чём не будет жалеть. Кроме, разве что, неправильности момента их встречи. Всё должно было быть по-другому. Сделав ещё шаг, он поравнялся с Намджуном, почти не дыша. Дотронувшись до протянутой навстречу руки, жрец обнял юношу, притягивая ближе к своей груди, зарываясь своими пальцами в его ещё немного влажные на концах волосы. Он не должен был этого делать. Не должен был проявлять чувств по отношению к Чонгуку. Но в итоге, как жрец, он нарушил правило быть беспристрастным ко всему, выполняя волю Тота, за что и поплатился. Теперь в его душе роились сомнения, искушая безоговорочную веру, а сердце стало единой кровоточащей раной. Прижимая к себе Чонгука и чувствуя его живое тепло, он ловил ужасные мысли, закрадывающиеся в голову: «А если не исполнить жертвоприношение, если…». — Жрец, вы здесь? — послышатся голос из главного зала. — Жрец? Намджун вздрогнул, отстраняя от себя Чонгука, выходя вперед него и нос к носу сталкиваясь с прислужником храма. — Как смеешь ты прерывать священную церемонию? Хочешь навлечь на себя гнев Богов? — отчитывая его своим холодным менторским тоном, Намджун почувствовал присутствие ещё кого-то помимо необычно возбужденного прислужника. Не успел он задать уточняющий вопрос, как у статуи Тота возникло движение. — Так значит, ты еще не начинал ритуал, Намджун. Хорошо… Было бы жаль, если бы я опоздал, — взгляд насмешливых глаз, подведённых чёрным кайалом, скользнул мимо жреца на Чонгука, ведь эта фраза предназначалась именно ему. — О, я вижу, тебя наконец-то отмыли, глупец. Потеряв на какое-то мгновение дар речи, Намджун застыл от подобной наглости. Но, если бы его ритуал нарушил простой стражник, он бы его в два счёта выставил вон, пообещав наказание за такое поведение для всего пантеона. Но нарушил негласное правило нахождения в этой сакральной части храма не кто-нибудь, а сам Фараон лично. — Что вы… — Намджун прочистил вдруг осипшее горло. — О, Великий Золотой Гор, даже вам не положено здесь находиться и прерывать церемонию. Это таинство между жрецом Хем Неттер и Тотом. Я попрошу вас покинуть эту часть храма, чтобы не навлечь на себя гнев Богов. Безмолвный зал вдруг наполнился совершенно неуместным смехом. Фараон схватился за живот, вытирая глаза от слёз и не переставая смеяться. Намджун оставался серьёзен, смотря на посторонних в зале несколько враждебно, загораживая своей спиной юношу. — Я не уйду отсюда, Намджун, пока не увижу муки этого простолюдина, отдающего душу Тоту, — отсмеявшись вдоволь, возразил фараон, совершенно не смущаясь своего поведения. — Тогда вам Тот для этого не нужен, — жрец указал на висящий на поясе правителя кинжал. — Вы можете просто убить этого юношу самостоятельно. А если хотите преподнести его душу в качестве дара Богу, то прошу соблюдать необходимый ритуал. Ледяная дрожь пронзила Чонгука, пробежавшись вдоль позвоночника и ударив в голову. Вот он — конец? Вся былая дерзость, вся решимость, что была в его сердце с самого утра, улетучилась, оставляя место только страху. Только Намджун, закрывающий его собой, разделял юношу от приближающейся гибели. Намджун… Объятия выбили из лёгких весь воздух, нежные касания подарили надежду — вдруг ещё не всё потеряно? Но сейчас, видя из-за спины жреца хищный взгляд Фараона, он понимал, что это финал истории. Почему же жрец так яростно оттягивает момент? — Не говори мне про ритуалы, Намджун, — правитель хмыкнул, показательно укладывая ладонь на рукоять кинжала. — Я, как посланник Богов, не хуже тебя знаю, что убийство подданного, пусть и настолько нахального — грех, но жертвоприношение священно. Делай то, что должен. — Хорошо… — тяжело выдохнув и бросив быстрый взгляд в сторону молчаливой статуи, Намджун вновь посмотрел на Фараона, решаясь. — Ваш визит прервал исполнение ритуала. Я попрошу освободить храм до его полного завершения. Таковы правила, в момент принесения в дар души в храме не должно находиться никого, кроме жреца, жертвы и Тота. — выставив перед собой раскрытую ладонь, пресекая любые возражения, Намджун строго добавил: — Это не публичная казнь, мой повелитель, это древний священный ритуал. — Хем Неттер Намджун, не сочти это за недоверие, но я хочу видеть своими глазами, что мальчишка отдал свою душу, видеть последние минуты его борьбы за жизнь. Таково моё желание. Я буду смотреть за происходящим здесь, с расстояния, за порогом зала. Это же не запрещено? От жестокой улыбки, что разрезала рот Фараона подобно оскалу самого Анубиса, у Намджуна похолодели ладони. Он сжал пальцы, сложив их в замок, и кратко кивнул, смиренно опуская потухший взгляд. Ему и правда нечего было ответить на это, кто угодно мог смотреть за происходящим в храме, находясь за пределами зала с алтарём. Другое дело, что ни у кого до сих пор не возникало подобного желания. Царь удовлетворённо кивнул, удаляясь за порог. «Он и правда не доверяет мне или… — обернувшись к Чонгуку, жрец посмотрел в его глаза, чувствуя тяжесть на сердце. — Или ему просто доставляет удовольствие посмотреть на твои мучения, но почему? Как же ты сильно задел самолюбие правителя». — Пора, он ушёл. Пойдём со мной, тебе нужно лечь на алтарь перед Тотом, пойдём, я помогу… Как бы ни старался Намджун держать свои эмоции в узде, а голос всё равно норовил подвести, выдавая степень волнения самого жреца. — Мне страшно, — неожиданно даже для себя выдал Чонгук срывающимся шёпотом. — Это больно? Умирать вот так… Его трясло, загорелая кожа словно потускнела, а зрачки и без того огромных тёмных глаз расширились и дрожали в такт бешеному биению сердца. В голове почти не осталось мыслей. Это действительно конец. Боги, Боги, почему всё должно завершиться именно так? Юноша вцепился в руку жреца, оставляя на медовом бархатном предплечье следы-полумесяцы. — Я… Спасибо. За всё, что ты сейчас сделал для меня. «Зачем ты это делаешь? Зачем рвешь мне сердце? — злился Намджун на перепуганного юношу, хотя больше на самого себя за собственное бессилие. — Пожалуйста, перестань…» Они стояли в комнате с купелью, тут правитель не мог их увидеть. Конечно, его терпение не бесконечно, и вскоре он начнёт волноваться из-за их продолжительного отсутствия. — Чонгук… Если бы я мог что-то изменить, если бы я мог, — не сдержав собственный порыв, Намджун обхватил лицо юноши своими ладонями и притянул к себе, нежно целуя вновь. Волнение Чонгука передалось и ему, его дрожь, словно круги на спокойной глади воды, рождала в теле жреца бури и разрастающуюся пустоту. Она распирала изнутри, разевала черную псовью пасть, обещала проглотить его, не оставив ничего живого от души. Теперь лишь этот парень с глазами, полными звёзд, мог зажечь в его сердце огонь, способный отогнать пустоту. «Как я могу выполнить волю Богов? Тот, направь меня! Как я могу…» Нехотя оторвавшись от губ юноши, Намджун прижался лбом к его лбу, зашептав: — Нам нужно сделать это, Чонгук, мне так жаль. Если бы я мог все отменить или исправить. Но твоя душа уже обещана Богу. Единственное, что я знаю наверняка, Тот — справедливый Бог, мудрый, он услышит тебя. Я буду рядом, я буду держать твою руку до самого конца. Я сделаю всё быстро, а раскуренные в этой комнате травы должны притупить боль… Я буду молить богов о том, чтобы они облегчили твои страдания. А после всю ночь проведу в молитве о твоей душе, чтобы она не заблудилась по дороге к лодке Акена. Выпрямляясь и разжимая судорожно впившиеся в своё плечо пальцы, Намджун поднёс руку юноши к лицу, в последний раз касаясь губами побелевших от натуги костяшек пальцев, сжатых в кулак. — Прости меня, доверься. Намджун отпустил его руку, медленно выдыхая, возвращаясь к концентрации, которой ожидают от жреца. Развернувшись, он твёрдым шагом направился к алтарю, становясь напротив статуи Тота. Взывая к нему, произнося молитвы, тем самым давая Чонгуку ещё немного времени, чтобы собраться с духом и сделать шаг к своей плахе. Или в тёплые объятия Бога — в лучшем, чем этот, мире. Где больше не будет боли, голода, страха, несправедливости. Намджун всем сердцем хотел верить в это. Собравшись с духом, Чонгук последовал за жрецом, ориентируясь только на голос — глаза застелила влажная пелена. Он старался держаться ровно, не желая, чтобы Фараон насмехался сильнее, чтобы он действительно наслаждался, тешил своё безразмерное эго. Сморгнув непрошенные слезы, юноша осторожно сел на столешницу, кидая последний взгляд на Намджуна и ложась на алтарь, складывая руки на груди. «Великий Тот, прими эту жертву и даруй нашему царю мудрость, чтобы он больше не совершал ошибок. Чтобы мой народ жил в счастье, чтобы никого больше не постигла моя участь…» Предательская слеза скатилась по бархатной щеке, и Чонгук зажмурился, в последний раз вдыхая теплый аромат трав. Он не хочет смотреть в глаза жреца в решающий миг. «И пожалуйста, великий Тот, позаботься о Намджуне. Я буду ждать его там, на другой стороне реки». Положив свою ладонь на скрещенные руки юноши, Намджун завершал предварительную молитву, стараясь, чтобы голос звучал громко и отчетливо. Сложно было сохранять равновесие в эмоциях. Те метались в голове, подгоняемые взволнованным биением живого сердца, которое ныло от жалости к Чонгуку. Каменный Тот безразлично смотрел с высоты своего роста, застывший в одной позе над двумя смертными. Он как будто всегда знал исход этих двух судеб, наблюдая с терпением мудрого родителя, и это единственное, что помогало жрецу отпустить руку юноши, шагнув к столу с ритуальным клинком. Намджун замешкался, глядя на обнаженное в своём смертоносном великолепии лезвие, отражающее красные блики огней жаровен. «Вот и все. Осталось сделать главное — глубокий надрез на горле. Рука не должна дрогнуть, Намджун, чтобы жизнь вышла из тела без лишних мук. Сделай это быстро и твердой рукой, ради Чонгука. Ради него». Взяв ритуальный клинок в руку, жрец ощутил его тяжесть. Столь же тяжело было в груди — его собственная душа изо всех сил сопротивлялась воле Богов. Намджун медленно выдохнул, опуская руку с клинком вниз. Выхода не было — бежать от судьбы не имело смысла. Он обернулся к алтарю, ступая к нему медленно и стараясь не смотреть на покорно лежащего в ожидании юношу. Встав у изголовья, он положил руку на худое плечо Чонгука, словно держась за него, чтобы не упасть самому от избытка чувств, которые бушевали колючими песчаными бурями внутри, но не отражались ни единой эмоцией на застывшем маской лице. — О Великий Тот, мудрый и благосклонный к людям Египта, эта невинная душа приносится тебе в дар. Будь милостив к ней, проведи её в царство своё, — рука с зажатым в похолодевших пальцах клинком легла на другое плечо юноши. — Да будет эта жертва даром, да будет эта пролитая в святом храме кровь даром, да будет эта душа принята тобой в нашей искренней вере. Пусть ваши голоса, сыны Египта, воспевают славу Тота! Одним движением, быстрым и уверенным, жрец полоснул острым лезвием по горлу юноши и поднял нож в воздух. Статуя спокойно взирала на него. Подняв свой взгляд следом за зажатым в руке клинком, продолжая крепко удерживать плечо Чонгука, бьющегося в предсмертной агонии, он едва сдерживал собственные слёзы. Взгляд помутнел от склеившей ресницы солёной влаги, все краски смешались воедино: алый, окрасивший лезвие кинжала, золото одежд статуи, рыжие всполохи огней, черный лик Тота. «Пожалуйста, позаботься о нем. Пожалуйста, будь с ним милостив».***
Холодно. Всё, что ощущал Чонгук в этой беспросветной темноте, окружавшей его, лишь холод, пробиравший до самых костей. Костей? Юноша постарался себя ущипнуть, но пальцы, словно сотканные из теней, прошли сквозь воздух. Физически Чонгук чувствовал себя иначе — легче, свободнее, будто он может летать, только вот куда? Где он сейчас? Он помнил лишь боль, кровь, заполнившую рот, и то, как судорожно сжимались его мышцы, борясь с неизбежным концом. Сейчас же он не ощущал ничего подобного. Кто он теперь? И что ему делать? Он слышал когда-то, что его душа должна подняться над телом и семьдесят ночей парить в небесах. Ровно до тех пор, пока великая Исида не придёт за ним, и Акен на своей лодке не перевезёт его на другую сторону Нила, чтобы добраться к весам, где Тот и вся Эннеада будут судить его поступки и мысли, а после направят за врата Дуата — либо в прекрасный мир, либо на съедение Ам-мат. Почему же сейчас всё не так? Куда же он попал? Холод постепенно отступал, но тьма сгущалась. За спиной, сверху, сбоку послышался неразборчивый шёпот. — Это он? Он сам… Нет! Его вынудили! Всё не так. Откуда? Это он! Зачем он здесь? Это было забыто сотни лет назад! Тьма становилась теплее, а шёпот — громче. — У него сильная душа. И тот, кто за ним стоит, тоже силён. Нужно подумать, нужно обсудить! Я слышу…***
Чонгук затих, испустив последний булькающий хрип. Рука Намджуна, удерживающая его плечо всё это время, разжала окаменевшие пальцы, отпуская ещё тёплую кожу. Выронив окровавленный клинок, жрец вздрогнул, услышав рассекший мёртвую тишину звон металла о каменный пол. «Вот и всё, ты покинул меня, Чонгук. Я буду указывать твоей душе путь, не заблудись во тьме, ищи свет луны. Тот встретит тебя». За всё время ритуала жрец впервые решился посмотреть в лицо юноши, хотя что-то на уровне подсознания одёргивало его. Ему нужно было отдать последнее уважение телу умершего — закрыть его глаза, чтобы он мог видеть в загробном мире. Взгляд нехотя скользнул по лицу юноши, стремительно теряющему краски. Глаза распахнуты в ужасе, зрачки превратились в два чёрных колодца, расфокусированы, но обращены ввысь, к скрытому каменной крышей звёздному небу. Намджун провёл по векам подрагивающими пальцами, закрывая его глаза. Из глубокой раны на шее слабо толкалась остаточная кровь, но основная её масса стекла в специальные желоба по обеим сторонам каменного алтаря, наполнив ритуальную золотую чашу до самых краёв. Последний этап состоял в том, чтобы отнести эту чашу в ноги статуи Тота, что жрец и сделал, встав на колени перед своим Богом и опустив последний дар в глубоком почтении. Омыв руки и ритуальный клинок чистой водой, он забрал Книгу мёртвых из комнаты с купелью и поспешил покинуть это место. С нескрываемым неудовольствием обнаружив восторженного правителя, наблюдавшего всё время тайного ритуала у входа в комплекс, Намджун сдержанно поклонился. Жреца возмущало его поведение, которое являлось высшей формой неуважения к мертвым. — Повелитель, ритуал окончен. — Прекрасно, я видел все своими глазами! — он тяжело сглотнул, облизав губы, и Намджуну вновь привиделась уродливая голова Сета вместо лица Фараона. — Надеюсь, этот мальчишка испустил свой дух, помня о собственной глупости. — Тот — Бог мудрости — позаботится о нём. Доброй ночи, правитель, мне нужно идти и продолжить молиться о душе умершего юноши. В ответ он лишь неприятно осклабился, согласно кивнув жрецу. — Да, конечно. Ты хорошо выполнил свою работу. Я прикажу принести щедрые дары в храм завтра утром. — Благодарю, Боги оценят вашу щедрость. Не задерживаясь больше ни минуты, Намджун вновь попрощался и зашагал к лестнице в главный храм, где в дальней части располагались его покои. Оказавшись в одиночестве, он первым делом умыл лицо, словно вода была способна смыть все страшные воспоминания. Но воде было не под силу очистить память, поэтому, вскоре смирившись с образом Чонгука, будто высеченном навеки в камне его сердца, жрец оставил эти тщетные попытки. Всю ночь он не сомкнул глаз, читая молитвы, способные успокоить дух умершего и направить его по правильному пути во тьме Дуата. Намджун старался нащупать ту призрачную грань, за которой душа Чонгука блуждала в полной темноте, произнося слова громко и четко, взывая к Тоту, и отгоняя злых духов. Монотонно повторяя молитвенные тексты, он будто входил в некий транс, всё глубже погружаясь в воды своих воспоминаний. Намджун помнил, как впервые коснулся взглядом обожжённой солнцем кожи юноши, пробежался им по линии опущенных плеч, растрёпанным кудрям волос, не понимая тогда, зачем стража привела этого незнакомца на порог храма. Помнил, как потерялся в бездонном взгляде после, как услышал его имя — Чонгук, сказанное упрямо поджатыми губами. Как в груди начинал постепенно зарождаться интерес, что-то ранее неизвестное ему и пугающее. Набирало силу при каждом касании, слове, взгляде, словно опутывая беззащитное сердце внутри, толстыми корнями пробираясь сквозь клетку ребер глубже. Он читал молитвы и снова возвращался в момент поцелуя. Постыдный порыв, спонтанный, но бесконечно искренний. Стоило ему коснуться мягких губ Чонгука впервые, как в тот же момент чувства разорвали грудь и утащили несопротивляющееся сознание жреца в тёмные воды страсти. Ненасытное тело требовало ответных касаний, а пылающее сердце — проявления нерастраченных чувств. Намджун мог поклясться, что впервые почувствовал сладкий укол любви. Влюбиться так неожиданно и глупо — невозможно! В того, чью жизнь вскоре призван отобрать! Молитвы сыпались с пересохших губ хрипло, срываясь то на шёпот, то на бессильный глухой крик. Порез. Быстрое движение острым лезвием разрезало плоть Чонгука и его собственную душу в один миг, заставив сердце ныть и кровоточить. Так, случайно обретя чувства к другому человеку, своими же руками вырвать их из своего тела. Вырвать и бросить на кровавый алтарь, в дар своему мудрому Богу. В воспоминаниях раз за разом возникал образ Чонгука, замершего на каменной столешнице. Холодной и жёсткой, совсем такой же, как вскоре станет кожа самого юноши. Он был таким живым в памяти жреца. Или таким его делала все ещё теплящаяся в сердце любовь. Чонгук лежал неподвижно на своей каменной постели. Казался только что проснувшимся от кошмара, словно вот-вот бледнеющие губы шевельнуться, прошептав: "Мне страшно, полежи со мной рядом, обними... Пожалуйста". Широкий порез на его шее казался чем-то лишним, какой-то ненужной деталью, уродливым неуместным украшением. И это ожерелье подарил ему сам Намджун. Надел на него, как прощальный подарок, а теперь не в силах снять вновь. Горько. Пошло и неправильно. Но что сделано уже не обратить вспять. Грешно противиться воле Богов. Больше всего запомнились глаза юноши. Распахнутые с детской наивностью и ужасом, такой чистый искренний взгляд в бесконечную даль звёздного неба над спящим Египтом. В этих глазах его притягивала пустота. Несмотря на выразительность взгляда, в них отсутствовала жизнь, и это чувствовалось. Один глаз Чонгука заливала кровь, между красным белком и большущим чёрным зрачком едва просматривалась узкая каряя радужка, другой глаз был таким же как и при жизни, но во взгляде плескалась сухая пустота. Намджун отогнал от себя это наваждение, не на минуту не переставая шептать молитвы. Он не мог поверить. Неужели Чонгук и правда мёртв? Изумление проникло туда, где раньше находилась только горечь. Он никогда раньше не видел человеческую смерть, тем более не причинял её сам. Теперь юноша с глазами полными звёзд, его маленький храбрый ибис, жив в другом мире. Он жив там, его встретил справедливый Тот, провел до суда, где его чистое сердце взвесят и вынесут вердикт. Намджун знал, что этот вердикт будет хорошим. Чонгук будет ждать его в полях Йалу. Намджун продолжал молиться, понимая, что оставшийся росток любви в его сердце сохранит воспоминания о недолгих часах, проведённых с Чонгуком. Он навсегда останется в его сердце и памяти. Когда на стены забрезжили первые лучи солнца, он окончил чтение молитв, впервые позволив себе выпить воды. Раздражённое горло тут же отозвалось болью, как и тело, которое он попытался размять, затёкшее от долгого сидения в одной позе. Умывшись и скромно позавтракав, Намджун вышел в храм, поприветствовав солнце у алтаря Тота. «Надеюсь, ты уже под его присмотром, Чонгук. Не беспокойся, он проведёт твою душу, а я позабочусь о твоем теле». Взяв из ниши в стене погребальную ткань и необходимые масла, которые заранее заботливо приготовили для него собратья, жрец двинулся обратно в зал, где прошлой ночью оставил бездыханное тело юноши. Он шёл не спеша, усталость ночного бдения и пережитых эмоциональных потрясений давила на плечи, но правила исполнения ритуала и ответственное отношение к ним не позволяли Намджуну отступить, несмотря на усталость. Солнце заливало коридор, проникая в центр комплекса, подсвечивая алтарь так, что казалось, будто он парит над каменным полом. Намджун подошёл ближе, внезапно застыв на полпути. Не дойдя какой-то дюжины шагов до него, застыл на месте, не веря своим глазам. — Не может быть… — из ослабевших вмиг пальцев на пол упали принесённые из храма вещи. Пузырьки с маслом ударившись об пол, разлетелись глиняными черепками по всему помещению, и воздух мгновенно наполнился душными ароматами эвкалипта, ладана и кассии. Намджун не обратил на это никакого внимания, он схватился за голову, смотря во все глаза на опустевший алтарь. — Я брежу?! Каменная плита алтаря была совершенно пуста. О том, что на ней действительно когда-то находилось тело Чонгука с перерезанным горлом, свидетельствовали лишь засохшие чёрные пятна у изголовья. Жрец рухнул на колени, прямо в вязкую лужу из смеси масел, обращая обезумевший взгляд к взирающей на него с обычным спокойствием статуе Тота. Намджун смотрел в его немигающие чёрные глаза, беззвучно повторяя один лишь вопрос, неспособный больше вымолвить ни слова. За алтарём послышался шорох, и из тени статуи Тота вышел образ Чонгука. Живой. Почти невредимый — на его шее, там, где ночью утопал нож, красовался яркий размашистый шрам. Но сам юноша, бледный и босой, в алой от пятен крови схенти, стоял сейчас перед Намджуном, улыбаясь и неловко поправляя волосы.***
Сколько времени Чонгук провёл в темноте и тишине? Он не знал. Казалось, вокруг всё застыло. Почему всё не так, как в книгах? Возможно, описывались всегда только те случаи, когда душа уходила в иной мир самостоятельно, без жертвоприношения? Тогда… Что ждёт его впереди? Перед глазами замаячили огоньки, словно подзывая юношу к себе. Ближе, ближе! Следуя за светом, Чонгук чувствовал фантомную влагу под ногами. Из теней постепенно складывались образы, можно было различить невиданной формы цветы, уходящие с берега в реку, а рядом стоял молчаливый паромщик, одной рукой опиравшийся на нос лодки, но не приглашая душу на борт, словно ожидая чего-то. За спиной послышался хриплый нечеловеческий голос, проникающий, казалось, во все клетки, во все щели этого места. — Ты не отправишься дальше. Чонгук обернулся, пытаясь увидеть обладателя голоса, однако наткнулся взглядом лишь на бесконечный сгусток тёмного тумана, растекающийся везде, куда ни посмотри. — Ты не отправишься дальше, — повторил кто-то, снижаясь на полтона. — Я принимаю твою жертву, но не твою душу. Я вижу, что ты чист сердцем и разумом… — Но ведь я оскорбил Фараона! — вырвалось у Чонгука, тут же испугавшегося своей наглости. Он только что перебил… Великого Тота? — Твоя дерзость — лишь символ заботы о своих людях. Твоя душа безгрешна и полна любви, я вижу это. Твой царь силён, за ним стоит вся Эннеада, но твой заступник сильнее. Он был верен мне, выполняя долг вопреки собственному сердцу, и я это ценю, но дар не принимаю. Справедливость не в том, чтобы наказать невиновного. Причины жертвы мне ясны, однако решение о последствиях я вправе принять самостоятельно.***
— Моё тело умерло в стенах этого храма и теперь навсегда принадлежит ему, не может покинуть его пределы. А моя душа отныне привязана к твоей, — заканчивал своё повествование Чонгук, глядя чёрными глазами в упор на Намджуна. — Я навсегда останусь рядом с тобой. Прими меня, такова воля Бога, которому ты посвятил свою жизнь. Первой реакцией на видение, явившееся Намджуну в ярком свете утреннего солнца, был страх. Он облизал липким холодным языком затылок, вгрызаясь хищной чёрной пастью в загривок. Смотря на восставшего из мёртвых, почти нетронутого смертью Чонгука, жрец не понимал собственных эмоций. Чувствуя одновременно всю боль этого мира и не чувствуя ничего. Не будучи уверенным, что не сошёл с ума после пережитых потрясений. Видение тепло улыбалось ему, говорило с ним знакомым голосом, смотрело осознанно глазами, полными созвездий, какими Намджун их запомнил. Но это не могло быть правдой. Хотелось прикоснуться к юноше, но Намджун одергивал себя. — Ты… Кто ты? Я в бреду? — истерично рассмеялся жрец, не веря то ли своему счастью, то ли проклятию. — Это не может быть реальностью! — Эй, это я! — юноша подошёл к Намджуну, опускаясь на колени перед ним и ласково обхватывая лицо жреца холодными от большой кровопотери ладонями. — Это я, Чонгук! В глазах юноши плескалось непонимание. Его не рады видеть? Он вернулся из другого мира, он живой, Великий Тот сказал, что принял такое решение из-за взаимной любви, так почему же у Намджуна такая реакция? Всё было напрасно? Или это лишь страх и недоверие? — Я рядом, слышишь? — бормотал Чонгук горячечным шёпотом. — Всё благодаря тебе. Я жив благодаря тебе, наши сердца связаны, наши души теперь навсегда вместе, я буду здесь, пока ты жив, Намджун, понимаешь? Это я! Недоверчиво коснувшись кончиками пальцев прижатых к своему лицу прохладных ладоней, Намджун нахмурился, испытующе смотря в лицо напротив, затем переводя взгляд на зияющую рану на шее. Порез был совершенно сухим от крови, распахнутый наружу, как напоминание о том, что совершил сам Намджун. — Это правда ты? Правда? — слёзы неожиданно брызнули из покрасневших глаз, покатившись по щекам горячими солеными дорожками, словно бы ждали этого момента, чтобы излиться наружу. — Прости меня! Прости за то что причинил тебе боль! — порывисто обняв свою убитую любовь, Намджун расплакался, как испуганный ребёнок. Навзрыд, не стесняясь своей слабости. Он зарылся носом в кудри Чонгука, спутанные от запекшейся крови и удушливо пахнувшие событиями прошлой ночи. Но жрец глубоко вдыхал этот запах, не веря своему счастью и крепко обнимая юношу. Так крепко, будто бы боялся, что Боги вновь отнимут его. Словно в их жестокой насмешке, Чонгук растает дымкой, ускользнув сквозь пальцы. — Всё хорошо, я понимаю, … — юноша мягко поглаживал пальцами загривок Намджуна, сглатывая собственные слёзы. — Всё позади, я не держу на тебя зла. Ты делал то, что должен был, а Боги завершили это по-своему. Теперь всё будет в порядке. Чонгук и сам едва верил в происходящее — очнувшись на алтаре, он долгое время провёл на коленях перед статуей Тота, пытаясь понять, реальность ли это, периодически оборачиваясь, чтобы проверить, не лежит ли его тело всё там же на каменной столешнице, и дотрагиваясь пальцами до шрама на шее. — Всё позади, — прошептал он, спокойно улыбнувшись. Намджун здесь, он не отталкивает его, и слова Бога были правдой. Он действительно любит и любим. Вытерев слёзы ребром ладони, Намджун наконец-то принял удивительную правду воскрешения, выпустив Чонгука из крепких объятий. — О, Великий Тот воистину всемогущий и мудрый Бог! Хвала его великодушию! — поклонившись статуе, он вновь обратился к юноше. Теперь в его глазах не плескался былой ужас, только радость и беспокойство. — Тебе не больно, Чонгук? — он указал на рассечённое горло, получив в ответ отрицательный кивок. — Это хорошо… Надо смыть кровь с волос и тела, сменить одежду и тайно вывести тебя отсюда. Сейчас по правилам я должен подготавливать твоё тело к погребению, служители храма знают об этом и не будут мне мешать. Возможно, кто-то из них вызовется помочь позже в перевозке твоего тела на берег Нила, но я улажу это заранее… Допустим, изъявив желание сделать это самостоятельно ночью. По выдуманным приданиям из Книги мёртвых. Знаю её только я, они поверят мне. — Жрец, нарушающий правила? — сквозь тихий всхлип рассмеялся Чонгук. — Я бы не отказался вновь искупаться, да… — Да, ха-ха, это обычно на меня не похоже, я следую всем плавилам, даже если это противоречит моим принципам, — Намджун впервые за свою однообразную спокойную жизнь, чувствовал себя по настоящему живым и счастливым. — Но ведь это нельзя назвать нарушением правил! Просто небольшая ложь во имя тайны божественного вмешательства. Это не только для меня, но и ради людей. Подобных умозаключений от него не мог ожидать ни один из его старых учителей. Он был самым ответственным и послушным воспитанником при храме из всех. До влюблённости. Это чувство словно подарило ему крылья и любопытство к жизни. У него наконец-то появился смысл, его собственная тайна, которую он мог оберегать. Впервые за всё их знакомство, улыбнувшись Чонгуку, так искренне и открыто, как улыбаются дети, Намджун схватил его руку и потянул юношу в комнату с купелью. Конечно же, вода за ночь уже остыла, однако это вряд ли могло бы смутить только что вернувшегося с того света Чонгука. — По поводу твоих слов, насчет вывести, — вспомнил юноша, медленно опускаясь в воду без былого смущения. — Я привязан к храму, помнишь? Конечно, я могу прятаться в других помещениях, а не сидеть в этом зале, однако… — он задумался. — У вас есть маски? Если я скрою своё лицо и этот шрам, то смогу свободно ходить вместе с тобой и помогать, если нужно. — Решено! Так и поступим! Вот, спокойно мойся, не волнуйся, сюда никто больше не зайдёт. Правитель мгновенно потерял к храму интерес, стоило мне только завершить ритуал, — поморщившись на мгновение, вспомнив его плотоядный оскал, жрец мотнул головой, продолжив с прежним воодушевлением: — А я пока поищу, чем можно прикрыть шрам и твоё лицо. В храме есть и украшения, и ритуальные маски… Из комплекса жрец выходил вновь с непроницаемым лицом. Не спеша, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, он взошёл по лестнице и направился в молитвенный зал, тут же столкнувшись с удивлённым его внезапным появлением служителем храма. Передав указания подготовить ещё ароматических масел, а также не беспокоить его до завтрашнего утра. Так как завершить погребение тела он должен сам, и в лунные часы. С серьёзным видом сославшись на Книгу мёртвых, как гарант истины своих слов, Намджун отправился искать «недостающие ему вещи» для полноценного завершения ритуала. Впрочем никто ничего странного не заподозрил в его поведении. За время своей службы в качестве жреца Хем Неттер, он приучил всех безоговорочно доверять своим словам и решениям. Когда Намджун вернулся, Чонгук уже был чист и сиял — на его теле не осталось следов жертвоприношения кроме одного лишь шрама, который был бережно закрыт массивным золотым ожерельем. На лицо юноша водрузил такую же золотую маску, идеально гармонирующую с храмовыми одеяниями. Отныне и до конца своих дней он будет рядом с Намджуном, он будет дарить ему свою любовь и принимать такую же, кристально чистую, в ответ. До того самого момента, пока, десятки лет спустя, Хем Неттер не встретит свою последнюю луну, закрыв глаза навеки. Его найдут в своих покоях с улыбкой, застывшей на губах, а рядом — одеяния, ожерелье и маску вечно юного неизвестного храмового служителя, что всегда находился подле Намджуна. Маленький ибис стал моей тайной. Дар Богов, который останется со мной навсегда. Он будет наблюдать мою жизнь в расцвете и до самого момента её полного угасания, а затем его душа покинет этот храм, присоединившись ко мне в своей личной непокорной свободе. Таков мудрый замысел Тота.
