The dreamworker.

Александр устало упал на кровать, раскинув руки в стороны. Никогда бы он не подумал, что всевышние дадут ему такую странную и глупую работу - создавать людям сны. Люди ведь такие странные. Они так искренне верят в хорошие сны, и ставят обереги от плохих. Вроде бы и самые разумные, а вроде и не очень. Сняв с волос чёрную ленту, державшую кудрявый хвостик, капитан зарылся пальцами в локоны и сжал руки в кулак, стараясь вытянуть из своей головы весь накопившийся за это плавание негатив. Сколько же он перетерпел этих плаваний за последний век. А сколько таких веков уже прошло? Сколько имён и профессий он сменил? Он сам уже и не вспомнит. Это последнее. После него он сможет с чистой совестью вернуться обратно, к вратам, к поднимающейся лестнице, к всевышним. Но эти люди... Они что-то больше, чем просто люди. Они такие странные, и оттого притягательные. Он ведь спасал их собственными руками, отбивая от этих грязных отбросов. И ведь каждый из этой пятёрки какой-то особенный. Самому мелкому, Джиму, кажется его Александр запоминал так, всё так интересно, что он сам не понимает, что творит. Но благодаря ему Офаним сейчас на корабле. Потом плотник, Абрахам Грэй. Ему так мало требуется для счастья. Поле, ромашки да спокойный сон. Да, последнее не помешало бы и ангелу. Третий, вроде Треллони, говорит быстрее, чем думает. Но зато, если ошибся - значит признал. Смоллетту это всё ещё не под силу. Ливси кажется, рассудительный, но всё же зацикленный на ребёнке. Неужели так проявляется у людей дружба? Последний, кажется Бэн, читается как открытая книга. Но этот тоже честен - ошибся, значит признал. Бесконечный круг раздумий о них повлёк за собой медленное падение в сон. Он будет как всегда, черным полотном. Ведь это его работа - создавать сны, и никто больше этим не мается. Кто же станет творить сны снотворцу? Голубой глаз открылся там, где и всегда. Черная тьма, и ничего больше. – Твоя работа окончена, полагаю. – Послышался голос всевышнего со всех сторон. – Вероятно так. - кивнул Смоллетт, а после добавил. – Могу я попросить вас об одном одолжении, Отче? – Что случилось, Офаним? Собравшись с мыслями, Александр поднял глаз наверх. – Я не хочу возвращаться сюда, к вратам. Я не принадлежу ни одному Серафиму, так... Могу я остаться за земле? Последовала минутная пауза, длившаяся, вероятно, целую вечность. – Тебе нельзя было привязываться к людям, Офаним. Ты знал об этом правиле и помнил о нём. Ты нарушил его, ведь так? Смоллетт виновато вздохнул. – Теперь, даже если бы ты не попросил, я не смог бы принять тебя обратно. Что ж, живи. Спускайся и живи обычной жизнью. Но когда умрёшь, не надейся попасть в рай. Ты... - Я останусь у врат, я знаю. Но я слишком полюбил этих людей. Глаз захлопнулся, и Смоллетт проснулся. Он сел на кровати, вздохнув полной грудью. Прочувствовал все свои мышцы, сократившиеся от резкого вздоха. Да, это то, чего Александр действительно хотел. Теперь всё будет спокойнее. Спокойство... Такое странное чувство. Ты ничего не ждёшь, ты просто знаешь - всё будет хорошо. Чтобы ничего не ждать, нужно что-то знать, и что-то сказать... *** - Абрахам Грэй. Зайди в мою каюту, на пару минут. - такие простые слова, но сколько времени ему потребовалось, чтобы их сформулировать. Плотник заглядывает в каюту, прежде чем зайти. Прикрывая за собой дверь, он смотрит своими честными голубыми глазами прямо в глаза Александра. - Вы хотели меня видеть, сэр? - Да. Смоллетт пару секунд молчит, а позже протягивает Абрахама лист бумаги и отворачивается, только отдав. «Никогда бы не подумал, что что-то, что краснеет, так сильно чешется.» - думает капитан, борясь с желанием оторвать горящие от смущения уши. Грэй молча читает написанное на листе, всё больше расплываясь в улыбке. Выронив листок, он подходит к Александру, обнимая его за плечи и утыкаясь носом в шею. Бумага, с чихим шуршанием оседает на полу. На ней дрожащим почерком написано следующее: «Абрахам Грэй. Я не знаю, что ты скажешь мне после этого, но я больше терпеть не намерен. Я люблю тебя, и вижу в тебе покой. Согласишься ты остаться со мной до конца?» И он согласился.