inanition

      В Токио сегодня дождливо.       Такемичи ненавидит сырость и холод, но чувствует их абсолютно всегда, каждую секунду своей грёбаной жизни. По ночам — особенно сильно. Во сне — чересчур остро.       Поэтому Такемичи не спит — боится замёрзнуть насмерть, так и не выполнив свой долг.       Затхлый воздух номера закупоривает лёгкие какой-то гнилой мезгой. Холод беспощадно кусает за голые лодыжки, оставляя фантомные следы инея. Кожа потрескивает, вот-вот разойдутся трещины, знаменующие его проигрыш.       Его провал. Его крах. Его смерть, говоря проще.       Но Такемичи с каким-то нездоровым упрямством держится на плаву, хоть и расходится по шву стремительно, и уже не спаять его снова. Срок годности подошёл к концу.       Пока ещё — держится. По-другому не может, просто потому что любит. А любовь побеждает всё. Даже усталость. Даже истощение. Даже смерть.       Любовь побеждает всё — но не в его случае, наверное.       Такемичи не спит, и эта ночь для него — белая, длинная и серая, словно выжженная на сухом солнце кинолента.       Помещение неожиданно заливает лунный свет, искрящийся звёздами. Он обрисовывает тело Ханагаки, свернувшееся на кровати в позе зародыша. Такемичи мечтает слиться с холодной кроватью в единое целое, стать песком, мелко сыплющимся между деревянными перекладинами, и оказаться где-то у солёного моря. Такемичи даже вынесет его холод. Пожалуй, единственный, который он терпит после холода Майки.       Такемичи не смыкает глаз, и эта ночь кажется ему слишком белой и долгой, словно зацикленная на одном моменте киноплёнка самого тёмного оттенка сепии.       Луна на небе сияет ужасно холодно, безразлично, струя её ледяного сияния омывает фигуру Такемичи, который свернулся на кровати в позу зародыша. Он лежал так долго, что дождь уже миновал. Тычется подбородком в согнутые колени он совсем по-детски, бессмысленно, словно пытаясь слиться, раствориться в постели, — и отчаянно желая прямо сейчас оказаться пыльцой, мягко плавающей в полоске лунного света. Оказаться кем угодно, сделать всё, что угодно — лишь бы больше не существовать собой, стать кем-то, но только не Ханагаки Такемичи. Чтобы отчаянное чувство ответственности не давило на его грудину неподъемным грузом, а снующие вдоль извилин мысли растворились, как сахар в кипятке.       Он чувствует их, словно это не мысли, а ярко-красная сороконожка, не пойми как оказавшаяся в голове, и теперь сгрызающая всё на своём пути. Всё, но только не воспаленную кровавыми волокнами ответственность и желание спасти. Всё, но только не любовь или её подобие — просто Ханагаки не знает, держит ли его возле Майки любовь, или это просто больная одержимость им? Искажённое страданиями чувство долга? Что?       Что?..       Единственное, что помогает окончательно не сойти с ума — фотография, сделанная ими перед тем, как он снова прыгнул в будущее. Такемичи достаёт её из чехла своего телефона. Потрёпанная, покрытая паутинкой надломов, осыпавшаяся по краям. Он, Дракен, Майки, Чифую, Мицуя, Хаккай. После битвы с Тайджу, он точно это помнит. Тогда ещё глаза Майки были другими.       Тогда в них не было абсолютного ничего.       Тогда он ещё был Майки — настоящим. Человечным. Живым, в конце концов.       Сейчас этого Майки уже нет. Есть лишь глава «Токийской свастики», бессмысленно растрачивающий свою жизнь. Его дни не насыщены событиями, самое крайнее — приказ об убийстве. Не больше, не меньше. Манджиро ходит, смотрит, что-то тихо шепчет обветренными губами, что-то жуёт. Что-то — всегда бесцельное, не имеющее абсолютно никакого смысла.       Трахает Такемичи по ночам также безэмоционально, но тот жалко тешит себя надеждой, что Майки спрашивает его о свободном вечере не просто так — не для того,чтобы удовлетворить свои потребности, а потому что желает почувствовать хотя бы то малое в груди, что может дать ему близость с Ханагаки.       Майки просто существует, и вряд ли в его голове мелькает хотя бы мимолетная мысль о том, что он может выбраться из этого беспросветного ада, который он создал сам.       Не может — давно уже «не».       Ночь по комнате ходит босиком — он буквально слышит шлепанье его ног. Но не замечает и не слышит, как в комнату вплывает тень. Чёрные волосы, жгучая татуировка на шее и пустые глазницы. Белая кожа, чёрная душа и пустота в глазах. От фигуры веет смертельным холодом, и Такемичи, ошпаренный мерзлотой, неожиданно появившейся где-то за спиной, замер; не дышал даже. В темноте руки Майки — слепцы, и в темноте они его узнают легко.       Пока они его тела не касаются — Майки нависает сверху, глядя на него, как беспощадный палач, уже занесший над его головой холодное лезвие топора. Ханагаки в ответ не смотрит. Знает, что произойдет дальше. Он вроде как привык, но вроде ещё не готов. Никогда не бывает, если не пиздеть.       Всегда не — не готов принять смерть, чтобы потом его голова покатилась по полу, оставляя кровавый след.       Не потому, что пустая сторона кровати у него режется холодом — Такемичи ненавидит холод и сырость, но с нездоровым постоянством держит окна нараспашку, пока портативный обогреватель зря надрывается, пытаясь согреть воздух, промерзший отчаянно-сухой отупелостью — но даже не из-за этого Ханагаки не готов. Не потому, что ему одиноко без Чифую или других, кого убил Майки.       А потому, что глазницы у того пусты, словно в них вообще никогда не было жизни и искры. И Такемичи так глупо, до последнего надеется её разжечь, увидеть в гниющей топи проблеск разума и чувств.       Холодная слякоть подозрительно странных чувств хлюпает где-то в солнечном сплетении, отдалённо отдающее дрожью в горле и параличем раздасованности в сознании. Ханагаки чувствует, что он в одном шаге от передозировки, чувствует, что вот-вот свалится грязной тряпичной куклой — ничком, с отвратительным полым звуком мёртвой, уже начавшей гнить туши.       Майки — токсин, опасность, иррациональная ошибка его воспаленного разума, да и вообще — просто ошибка.       Которую Такемичи пытается исправить.       Руки Манджиро скользят по телу песцами, жадно ластящимися с боков. Он смакует каждое движение и касание, но не из-за того, что желает сделать ему приятно. Майки ведёт чисто физическая потребность, равная похоти — ему хочется удовольствия, и это вполне естественно, твердит про себя Такемичи. Это нормально, это естественно, это не вопиющее издевательство и надругательство, ведь ложится он под Майки сам, без принуждения.       Это нормально, это нормально, это нормально — каждое слово, которое произносит про себя Ханагаки, кажется ему грязной, отвратительной ложью, потому что удовольствия от этих жадно-скупых касаний практически не чувствуется. Ни внутри, ни снаружи — также пусто и липко, как в глазницах Сано. Было бы хотя бы всё равно — но нет.       Пусто, никакой, даже самой малейшей эмоции в этих раньше таких сияющих мечтой глазах.       Что бы сказал Шиничиро?       Что бы он сделал ради Майки?       Такемичи не знает, потому что он — не Шиничиро и даже не Дракен.       Поэтому терпит, вдыхая запах Майки.       Он ведёт откровенно пошлую линию от подбородка до груди, останавливается где-то между двумя грудными мышцами и тянет руку вниз, цепляя кромку белья. Такемичи задержал дыхание, как только сухая ладонь коснулась члена, пребольно касаясь крайней плоти — руки слишком сухи, нужна влага. Майки сплёвывает на ладонь и начинает проводить по члену, сжимая у основания. Для Такемичи эти ощущения неприятны — на самой границе дискомфорта и боли, но он привык к этому. Он готов сделать всё и даже больше, чтобы Майки было хорошо, будь это секс, будь это бесчувственная игра на его эмоциях — Ханагаки стерпит всё.       Майки недолго водит рукой по горячей плоти — последний раз оттягивает, разбавляет скупым поглаживанием по животу и линиям пресса. Он избавляется от излишек одежды и уже удобнее устраивается между разведёнными ногами — Такемичи буравит взглядом белый потолок номера, пересчитывает лампы и пытается сконцентрироваться на чем угодно, но только не на горячем рту парня, который приятно обхватывает его член скользкой поверхностью внутренней стороны щёк. Майки удовлетворяет свою физическую потребность, пока Ханагаки выть готов от отчаяния.       Манджиро даже не греет смазку между пальцев, касается колечка мышц и тело невольно вздрагивает от неприятного склизкого холода. Но тот даже не обращает внимания, растягивая его уже изнутри на манер ножниц — Такемичи вздыхает от странного тянущего чувства. Длится это до смешного мало, потому что совсем скоро его наполняет член — Такемичи отключается от реальности окончательно, чувствуя притупленное внутренними переживаниями удовольствие. И нравится, и не нравится одновременно. Шлепки бедер о ягодицы, загнанное дыхание Майки, глухие хрипы, изредка прорывающиеся из горла, и уличный гул, просачивающийся через раскрытое окно разбавляют сумрак номера, окрашивают её в цвета Майки — потолок становится чёрным, мрачным, а, возможно, это чужие растрёпанные волосы мелькают перед глазами. Такемичи уже ничего не понимает — чувствует, что Майки в опасной близости от простаты и чувствует, что совсем скоро сдаст. И внутри, и снаружи.       Эта ночь белая, длинная и тягучая, как патока. И на несколько мгновений Такемичи кажется, что Майки совсем не холодно-отчужденный, как обычно. Он кажется тёплым, мягким и нежным. Ханагаки даже подаётся навстречу, обнимая и вжимаясь носом куда-то в яремную впадину, целует в щеку, ласкаясь.       Но это только кажется — потому что Майки смотрит на него равнодушными дырами своих навечно уже мёртвых глаз.