Потерянный крестраж

      Неужели это свет в конце туннеля? Тот самый, о котором говорят в книгах, фильмах? Кажется, это конец, но Гарри не слишком расстроен. Жизнь у Дурслей, которая сейчас как сверхскоростное слайд-шоу проносится в сознании мальчика, была отнюдь не сказкой. Предвзятые дядя с тётей, жестокий кузен, тесный чулан и ни одного друга. Не о такой жизни мечтает ребенок, родители которого погибли, защищая его. Хотя, Гарри даже этого толком не знает. Фотографий родителей у него немного, а причину их смерти нелюбимые родственники называют лишь расплывчато. И, видимо, настал момент наконец-то расспросить об этом родителей лично.       Свет становится все ярче и окатывает мальчика с головой, пронзая зигзаг молнии на лбу острой болью, распространяющейся по всему ерепу, сравнимой с адской мигренью.       Вот только ожидаемый вечный покой так и не наступает и мальчик медленно открывает глаза, чувствуя скорее разочарование, чем радость. Перспектива возвращаться в каморку не слишком манящая. Белый потолок палаты кажется слишком чистым, а кровать слишком мягкой, не такой, к какой он привык. Писк аппарата искусственной вентиляции легких давит на мозг, при этом оставаясь тем самым необходимым якорем, удерживающим Гарри в реальности, напоминающим, что мальчик еще жив.       Лишь спустя добрые несколько минут мальчик замечает суетящихся вокруг людей. «Работники больницы,» — мелькает в его голове. Он хочет что-то сказать, возможно, даже заплакать, но не может этого сделать. Пошевелиться тоже не удается, как и открыть глаза пошире, чтобы хотя бы разглядеть лица работников. Все тщетно, никакие усилия не приносят результатов и он лишь лежит и все, что ему остается, это вновь закрыть глаза.       Гарри не имеет ни малейшего понятия, когда конкретно он окончательно пришел в себя, помнит только отвратительную еду в больнице и добрую медсестру, всегда трепавшей его по голове, взъерошивая волосы.       Еще помнит как тетя Петуния обсуждала его состояние с лечащим врачом. Они говорили полушепотом, опасаясь, что мальчик может услышать. Зря, он вре равно не слышал ни слова. Внимательно наблюдая за взрослыми в углу его палаты, Гарри видел обеспокоенное лицо врача и слегка подрагивающие плечи женщины. Он так и не понял, плакала она или тряслась от ярости, хотя склонялся ко второму варианту.

Шрам на лбу горит.

      Возвращение в дом Дурслей проходит подозрительно спокойно и даже кузен не роняет ни единого оскорбления в сторону Гарри, что поражает мальчика в очках. На время восстановления дверь в чулан под лестницей постоянно открыта. Гарри мог бы возмутиться отсутствию всякой приватности, но не стал искушать дядю Вернона вновь запереть его в темноте тесной комнатки. Ему позволено есть с Дурслями за одним столом и даже выходить на прогулки. Гарри был бы рад навсегда остаться в столь уязвимом состоянии после реабилитации, ему кажется, что он слишком быстро восстановился.       Постепенно у Дурслей иссяк запас доброжелательности в сторону племянника. И все же, рассуждая об этом позднее, несмотря на все поблажки со стороны родственников, Гарри решил, что клиническая смерть была скверным подарком на девятый День рождения.

Шрам на лбу по-прежнему болезненно покалывает.

***

      Годы обучения в Хогвартсе, несмотря на все опасности и неудачи, стали самыми счастливыми для Гарри. У него появились друзья, настоящие друзья, люди, которые о нем заботятся и даже поклонники. Особенно остро их появление он ощутил на четвертом курсе, стоило клочку бумаги с его именем взмыть в воздух на глазах у всех учеников Хогвартса и гостей.       Мальчик, который выжил участвует в Турнире Трех Волшебников! Заголовки газет кричали об одном и том же и не было ни дня, чтобы Гарри ни разу не увидел свою фотографию в очередном выпуске «Ежедневвного пророка». Особенно его имя полюбилось Рите Скитер — стоило ей засунуть свой нос в это скандальное дело, как она его больше оттуда не вытащила.       Гарри предпочитал игнорировать зачастую раздражающие выходки Скитер. Сам факт ее попыток навариться на его имени выводил волшебника из себя. Но одна из статей разлетелась по всему Хогвартсу за считанные часы: «Мальчик, который выжил. Культовый шрам на лбу юного героя — обман?»       Юноша, как и его товарищи, были в замешательстве, пока Гарри при каждом взгляде в зеркало не начал устремлять взгляд исключительно на зигзаг молнии у себя на лбу. Чем больше он на него смотрел, тем глубже в сознание проникала мысль, что от привычного глубокого шрама, больше напоминавшего вполне свежий порез, остались лишь бледно-розовые полосы, только издалека напоминающие то, чем являлся зигзаг молнии на первом курсе. Однако Гарри не придал этому значения — не так то и нужен ему этот шрам.       После смерти Седрика Диггори Гарри был разбит. Они не были близкими друзьями. Да что уж там, они и просто друзьями не были, просто знакомые соперники, но даже при таком раскладе Гарри не мог переварить факт смерти парня.       Мог ли он что-то сделать? Мог ли предотвратить катастрофу, настигшую их на финальном испытании Турнира Трех Волшебников? Мог. Гарри был уверен, что он мог это сделать и корил себя за свою слабость и бездействие.       Сколько бы Молли не убеждала юного волшебника в его невиновности, Гарри не мог выбросить из головы отчаянный, полный горечи и скорби крик Амоса. Слова «Мой мальчик!» врезались в самое сердце Гарри, которому довелось наблюдать сцену убийства пуффендуйца своими глазами и еще не раз лицезереть ее в своих худших кошмарах.       Гарри на некоторое время замкнулся в себе и отказывался говорить о случившемся даже с Гермионой и Роном. Они и не настаивали, готовые дать Гарри столько времени на восстановление, сколько ему потребуется. Но вовсе не сам факт смерти Седрика давил на Гарри больше всего.       Гарри отчетливо помнил его встречу с Тем-Кого-Нельзя-Называть на первом курсе. Острая, почти невыносимая жгучая боль во лбу едва ли позволила ему ясно соображать и одолеть темного волшебника той ночью. Но не в этот раз.

В этот раз боли не было.