пусть всё горит

Чуя осознает себя не сразу, мысли его, мутные и расплывчатые до этого, пеленой и дымкой затуманенные, возвращаются нехотя, медленно. Радужки, синие и глубокие, как воды морские, наливаются цветом, и его ясные глаза распахиваются шире, когда перед взором возникает не самая знакомая картина. Он никогда раньше не был в этом месте, но смутно припоминает обрывками фраз и мерцающими калейдоскопами-картинками воспоминания — кажется, в один из таких проблесков сознания он тонул в невероятно тяжелой воде, что заливалась в легкие и грозилась убить тотчас же. Тогда же он слышал знакомый голос, который знал и помнил столько лет, и каждую интонацию и изменение тона улавливал моментально. Что… что он говорил? С тобой я тоже прощаюсь, Чуя. Прощается — но почему же, не знает. Что-то его тогда разозлило, но эмоций не хватило, наверное, чтобы вырваться из оков дара вампиризма; дар этот сильнее ментального барьера, который взрастил в себе Чуя. Не помнит, но, видимо, что-то опять такое идиотское Дазай придумал, чтобы его гениальный план сработал. Чуя не знает — Чуя не помнит. Ориентируется быстро, и понимает, что вокруг белые своды тюрьмы для эсперов — той самой, европейской, защищённой — Мерсо. Теперь, когда что-то там, за пределами этой странной тюрьмы произошло, Чуя может вдохнуть спокойно, не выполняя приказы не своего босса, не чувствуя над собой невероятно душащего контроля, не наблюдая даже опасности возле себя. Только… Взгляд фокусируется на фигуре перед ним, сгорбленной и прижатой спиной к разломанной от пуль стене. Фигура эта неподвижно сидит, завесив лицо спутанными волосами, и вся белая тюремная роба его залита кровью. — Дазай?.. Он не отвечает. Зрачки Чуи расширяются ещё до того, как он понимает всю обстановку вокруг, и взгляд сам собой бросается ниже, к собственным рукам. Пистолет. Зажатый в правой руке пистолет с ещё дымящимся дулом, с ещё лежащим на курке расслабленным пальцем, пистолет, из которого минуты назад выпущены были четыре пули. А прямо перед ним, перед Чуей — его мишень. Да не может быть. Нет. — Дазай! — громче кричит он, плевав на все остальные размышления, и бросается на колени перед замершей фигурой. Пистолет отбрасывается в сторону, а дрожащие руки Чуи опускаются на окровавленные плечи Дазая. — Эй, ты… Кончиками пальцев, боясь будто, Чуя поднимает его подбородок — и ужасается. Кровь в его жилах холодеет, когда Чуя видит точно во лбу мертвецки бледного Дазая дырку от пули — и медленно, тонкой струйкой стекающую вниз дорожку крови. Она огибает его нос и сползает по подбородку каплей куда-то вниз, а Чуя не смеет отвести взгляда от лица его напарника. Он ведь… Они ведь столько лет… Дышать. Ему нечем дышать. — Дазай, блять, скажи что-нибудь, тупая ты скумбрия! Не смей тут подыхать, ты не можешь!.. Дазай никак не реагирует. Его тело завалилось бы набок, если бы Чуя его не придерживал за плечо. Его тело — холодеющее и неподвижное. Это ведь сделал Чуя. Собственными руками. Я убил Дазая. — О, господи, чёрт возьми, нет, — мотает головой Чуя и скатывается в шепот, едва слышный даже ему самому. — Я не хотел. Клянусь, Дазай, однажды я тебя убью! Его слова — его, вспышкой фейерверка, нет, хуже — вспышкой ядерной бомбы слова его такие старые взрываются в голове и набатом стучат, перекрывая все мысли. Я убил Дазая. Руки начинают крупно дрожать, холодный пот осознания обухом обливает всё его тело, пока Чуя пытается вспомнить, как дышать. Что ему теперь делать вообще. Что ему теперь делать? Собственными руками пустил ему чертову пулю в лоб. Убил. Не спас, не защитил, не помог агентству и их сотруднику. Провалился, черт возьми, по полной. Я убил Дазая. Коридоры Мерсо заливаются алым цветом — это сирены начинают вопить, предостерегая о вторжении, и кричат тревогой, как кричит того же цвета кровь на руках Чуи, пачкающая его перчатки, кровь, растекающаяся по стенам и по одежде Дазая. Он не реагирует на тряску, слова, ни на что, а его голова, простреленная точно в лоб, откидывается набок. Блять. Блять. Чуя погружается с головой в панику, не в силах остановить это. Он ведь обещал, да, и Дазай сам, вроде как, согласен был умереть только от рук Чуи, но ведь не сейчас — и точно не в этой тюрьме, и точно не в этот момент, когда на поверхности этого мира бушует война, бушует приближающийся конец света и толпы вампиров. Всё население может исчезнуть, раствориться, словно никогда и не существовало, а Чуя — он убил того человека, единственного, кто способен был понять Достоевского и его мотивы. Чей мозг мог сравниться с его по гениальности. Нет. Не может быть такого, он… Руки трясутся, как ненормальные, и Чуя сам себя ненормальным считает, идиотом полным — если бы он только знал, чем всё обернется… то что? Что бы он изменил, что бы он сделал? Он не мог избавиться от способности вампира просто так, но ведь мог попытаться потянуть время, сопротивляться приказам в голове, немного подождать, пока сознание не вернется к нему. Но было поздно. Дазай мёртв. Чуя стягивает перчатки и дрожащие руки кладет на шею Дазая, отодвигая бинты, пытаясь поймать сердцебиение. Его нет. — Нет, пожалуйста… Ты же притворяешься, да? Ты не мог так глупо умереть, вставай, господи, Дазай! Открой глаза и посмотри на меня. Пожалуйста. Посмотри на меня. Дыхание неровное, и Чуя через раз глотает воздух, не обращая внимание на самого себя и на собственное состояние. Он стирает большим пальцем каплю крови, что стекает до губы, и сам ужасается в очередной раз, что — черт возьми — в его руках мертвое тело Дазая. Что ему теперь делать? Он закусывает губу до боли, чтобы не сорваться и не заорать, и сам не понимает, почему. Ну, ты же так ненавидел Дазая, да? Ты же так хотел убить его своими руками, да? Что не так теперь, Чуя Накахара? Мысль, одна единственная и разумная, влетает в голову птичкой и так же быстро покидает — а что там с Достоевским и почему он ничего не сказал Чуе, хотя видел точно по камерам, чем он тут занимается? Да к черту его, плевать! — отмахивается и орет в мыслях Чуя, опуская голову ниже. Волосы завешивают глаза, падают на лицо, ограничивая обзор — и хорошо даже, он не хочет видеть этого. Шея Дазая ещё теплая, и под кожей у него ещё теплится кровь, медленно-медленно остывая. Чуя хочет кричать. Чуя замечает ползущие по запястьям узоры Порчи и ужасается сильнее — только не это. Если он не может контролировать свою собственную способность, теперь его некому остановить. Только успокоиться не получается. Чуя задерживает дыхание, рвано вздыхая, потому что не получается долго не дышать — а он бы так хотел. Он хотел бы не видеть этого. Не видеть спокойное умиротворенное лицо Дазая, нашедшего, наконец, покой в смерти. Обретшего то, о чём так долго мечтал — на его лице даже сохранилась едва заметная улыбка, но глаза всё так же закрыты, ресницы не трепещут и грудь не вздымается от дыхания. Порча раздирает грудь изнутри, цепкими когтями царапая ребра, легкие и сердце, но сильнее этого ощущения режет вина. Вина. Вина. Он виноват в этом, и никто другой. Я убил Дазая. Ладони, голой кожей соприкасающиеся с кожей Дазая, не вспыхивают голубой вспышкой его Исповеди, и алые узоры становятся всё ярче, никуда не исчезая. — Прости меня, прости. Прости, Дазай — я так чертовски не хотел этого. Прости, если сможешь. Если услышишь. Чуя жмурится, пытаясь не думать об этом, даже отскакивает назад, пряча лицо в коленях и обхватывает их руками. Никак не касаясь Дазая — его тело безвольной куклой откидывается обратно на стену, замирая в той же позе. Ему, наверное, было очень больно. Дазай ненавидит боль. А что будет с Агентством? Что они все почувствуют, когда узнают? Что станет с Акутагавой, когда он узнает, что его смысл жизни покинул этот мир, так и не дав ему долгожданного признания? Что будет с Мори, который в Дазае видел непутевого почти-сына, пусть и методы его воспитания оставляли желать лучшего? Что будет с Ацуши, для которого Дазай — свет жизни, тот, кто дал ему шанс и научил всему, что сам знал? Научил выживать и бороться? Что будет с Анго, который, даже предав, помогал Дазаю всё равно, который слушал его сердцебиение каждую минуту времени, пока Дазай находился в тюрьме? А теперь слышит лишь глухую тишину. Что будет с ним самим, с Чуей, у которого сейчас не получается даже сдержать чертового Арахабаки? — Почему ты умер, Дазай, почему я допустил это? Его глаза закатываются, и он больше не может сдерживать себя. Зрачки уменьшаются обратно, и глаза его становятся белыми-белыми, нереальными, а тело светится ярко таким же красным огнем, как и орущая мигающая сирена. Он не говорит ничего — но Арахабаки поглощает его сознание даже без заветного спускового крючка. Без слов активации. Чуя Накахара больше не осознает ничего, теряясь во тьме Порчи. Всё, что происходит дальше — для него этого не существует. Он — нет, Арахабаки — разрушает коридоры тюрьмы в пух и прах, и огромные куски стен и пола тонут, исчезают в черных дырах, срывающихся с кончиков его окровавленных пальцев. Он убивает охранников, работников Мерсо, эсперов, которые вырвались тоже на свободу в попытках сбежать, тех, кто пытается его остановить, убивает без разбору и разносит всех и всё вокруг. Ощущение времени теряется, и Чуя истекает кровью так сильно, что сам где-то в глубине чувствует, что долго не продержится, но плевать ему на это. Он хочет найти Достоевского и вырвать ему голову, вырвать собственными руками его сердце или что у него там вместо него, разорвать кишки и органы в мясо, уничтожить, утопить в черной дыре, чтобы и следа его не осталось. Он чувствует дикую ненависть и к самому себе, и к Федору, и к этому идиоту Дазаю, чей план пошёл по одному месту. К чертям всё — пусть весь мир горит в адском пламени, если в нём не будет тебя. Они даже не были никогда так близки. Они не были друзьями — лишь партнеры, доверяющие друг другу самое ценное — собственные жизни. Партнеры, которые даже разлучившись оставались верны и знали каждый шаг друг друга, читали по губам, наизусть знали даже все мысли. Партнеры, знающие друг друга лучше, чем самые близкие друзья. Знакомые незнакомцы. Он вспоминает сквозь замутненное сознание фразу, которую успел сказать Дазай до своей смерти — как она всплывает, не знает, но, видимо, не совсем он был затуманен вампиризмом. Чуя. Приди в себя. Наши судьбы не должны закончиться здесь, потому что нам суждено… Что им там суждено, Чуя не знает. Не слышит, не помнит, не верит. Всё его тело, кости, легкие раздирает от криков и от силы вырвавшейся наружу сингулярности, от силы бога, запечатанного в своём сосуде, который умирает прямо сейчас. Умирает-умирает-умирает, и забрать с собой хочет всех, кто устроил весь этот цирк. Кто приказал Чуе убить Дазая. Он сошел с ума и так сильно сожалеет об этом. Он убил своего напарника и так сильно сожалеет об этом. Чуя думает с безумной улыбкой и кровавым кашлем, что успел извиниться — пусть это не поможет ничем, но он сказал это в ясном уме. Пусть всё горит. Он кашляет снова и падает на колени, понимая — ещё секунда, и его разорвет, и он уйдет в мир иной за Дазаем, а Арахабаки вырвется наружу, покинет сосуд и сожжет всё вокруг в чертовом пламени. Кровь, здесь так много крови, она застилает белые глаза, пачкает белый пол и белые стены, и пыль вокруг серым облаком вздымается вверх, а потом — наступает, наконец, мертвая тишина. Такая глухая и тихая, словно кто-то выключил все звуки в мире. Или он оглох к чертям. Тишина, что тише даже ночного кладбища — ха, вся тюрьма теперь превратилась в настоящее кладбище, даже хоронить никого не придётся. Всё затихает в один миг, и алое свечение вокруг Чуи медленно погасает, а он падает лицом вниз без сил, ничего вокруг не видя. Мы ещё встретимся, чертов Дазай. На той стороне. И тогда я врежу тебе так сильно, чтобы знал, понял наконец, как я ненавижу тебя и твои планы. Как я ненавижу тебя за то, что ты умер так глупо. Так рано. Так невозможно. Ему хотелось бы, чтобы всё вокруг было сном. Но вместо пустоты и абсолютной черноты смертной он слышит тихий и хриплый голос, в котором едва-едва чувствуется усмешка. Слышит, и вместе с этим голосом чувствует знакомую ледяную ладонь на своей щеке. И ад заканчивается в этот момент. — Мёртв — не значит насмерть, да, Чуя?