smells like teen spirit

      Из динамика порядком потрепанного телефона Феликса льются достаточно резкие басы Nirvana «Smells Like Teen Spirit». Эта песня ассоциируется с чем-то свободным, но в то же время тяготящем душу. Впрочем, не суть важно, когда эти мотивы заслушанной до дыр песни проникают в тело, заставляя одну из ног, что лежит на другой, согнутой в колене, ритмично покачиваться в такт выученным наизусть строкам.       В комнате полумрак, за окном — начинающий проявляться рассвет. Однокомнатная, немного задрипанная квартира на окраине города сквозит сигаретами, свободной молодостью, чертовым альбомом «Nevermind», играющим, словно заевшая пластинка, и чем-то отдаленным, похожим на бессонницу или же просто нежелание спать. Сон — прожигание времени. Для Ли Феликса, который уже научился выживать на энергетиках, в купе с сигаретами и любимыми горькими поцелуями — более чем достаточно.       Парень лежит на сложенном диване, который не пойми когда последний раз выступал для него в роли кровати, прикрыв глаза, мол, так лучше усваивается музыка. Хотя, чему там вообще усваиваться, если он может наизусть прочитать весь текст, да еще и наверняка попасть в мелодию с закрытыми ушами. Сам Курт Кобейн, царство ему небесное, вероятно мог бы позавидовать беззаботности парня в данное время.       За окном рассвет уже вовсю начинает распускаться ярко-оранжевым. На несуществующих настольных часах — 4:45. Голова пуста, там лишь знакомые мотивы и ласкающий слух звук барабанов, виолончели и клавесина.       Внезапный стук в дверь, громкий, настойчивый и даже какой-то отчаянный. Феликсу не трудно догадаться, кто может прийти к нему в такое время. Лишь один человек обладает такой же тягой к бессонным ночам.       — Привет, — раздается поспешное. Хван Хенджин собственной персоной на пороге квартиры Ли. Феликс не успевает ответить что-либо, как чужие губы накрывают его в порывистом, несдержанном поцелуе.       Феликс на ощупь тянет тело Хвана на себя, не отрываясь от потресканных губ, не обращая внимание на то, что входная дверь с грохотом захлопывается от скозняка.       Хван льнет ближе, остервенело всасывая чужую губу в свой рот, словно это его единственный кислород сейчас — поцелуи, такие лихорадочные. Он запутывает свои длинные пальцы в чужом отросшем блонде на голове, немного оттягивая пряди назад, вырывая из парня напротив сдавленный рык, тонущий в их губах.       Феликс, поддаваясь порыву, забирается своими вечно прохладными пальцами под чужую ветровку, минуя футболку. Его подушечки проходятся по каждому выпуклому позвонку, распуская по чужому телу мурашки, заставляя Хвана лишь сильнее тело подавать вперед, навстречу своему кислороду, в лице веснушчатого парня.       Язык Хенджина на вкус отдает ментолом и остаточной горечью. Стопроцентно курил. Ли сплетается с чужим языком своим, немного наклоняя голову вбок, дабы удобнее было целовать любимые обветренные, суховатые губы, безжалостно терзая их и смачивая слюной, зная, что после этого те будут еще больше шелушиться. Хван не пользуется гигиеническими помадами, считая это слишком по-пидорски. Ну да, целоваться с парнем точно намного «натуральнее».       Они вновь и вновь сталкиваются в истошных поцелуях. Теперь по комнате разлетается не только «Нирвана», но еще и громкие чмоки соединяющихся губ из-за обилия слюны.       Однако всему суждено кончаться. Вот и воздух все-таки кончается, как бы Хван не хотел на самом деле думать, что его единственный натуральный кислород — Феликс Ли, гоповатый парень, любящий панк-рок, рассветы, сигареты и целоваться до потери пульса.       Они отрываются друг от друга, тяжело дыша. Зрачки расширены, словно после порции наркотика. Грудные клетки ошалело вздымаются, а губы припухли и немного зудят — только не понятно от чего: из-за ломки на жизненноважные поцелуи или из-за излишне остервенелых ранее действий. Слегка переведя дух, Феликс спрашивает:       — Что-то случилось? — говорит, заправляя чужую выбившуюся из хвоста прядь за ухо. Между ними все еще ничтожно малое расстояние, они не собираются его увеличивать.       — Как всегда, — флегматично хмыкает Хван. — Посрался с братом, — бросает далее, невнятно махнув рукой в воздухе.       Ли понятливо кивает, зная, насколько у тех натянутые отношения. Из-за многих причин — начиная ориентацией и простой бытовухой и, заканчивая, по словам брата Хвана, прожиганием жизни впустую.       На несколько секунд воцаряется пауза от разговоров. Теперь в уши льется все тот же плейлист музыки, который оба парня знают наизусть. Хван тоже. Он у Феликса живет чаще, чем дома. За окном уже почти светло, несмотря на то, что от начала рассвета прошло от силы минут 25…       — Пойдем на улицу, — молвит Хенджин спустя время, тут же разворачиваясь на пятках по направлению к двери, откуда ранее пришел. Он знает, что Феликс не откажет, так что даже не ждет чужого ответа.       Феликс хватает с тумбочки пачку сигарет и зажигалку, а со спинки дивана — олимпийку Adidas, с тривиальными тремя белыми полосками. Она ему как вторая кожа. «Нирвана» так и остается наматывать свои мотивы на стареньком мобильном, который Ли проигнорировал. Пусть играет, питает квартиру.       Минута, и они оказываются на улице. Прохладный, свежий, утренний воздух тут же пробегается по телу, заставляя обоих мелко поежиться. На улице ноль живых душ, абсолютно никого, только два помешанных парня.       Рука в руку, и вот они идут, цепляясь за сбитые костяшки друг друга. Вот оно, нечто, что в народе именуется «счастье». Оба могут с уверенностью заявить, что сейчас ощущают стойкое чувство радости. Они словно одни в этом утреннем мире. Они, багряный рассвет и молодость, просачивающаяся в каждую клетку тела и заставляющая окрыленное чувство расходится в груди.       Идут они не долго. На ближайшей детской старой площадке решают и остановиться. Садятся на заржавевшие от времени качели, рассчитанные на двоих, что тут же отзываются тонким скрипом, разрывающим мертвую тишину нового дня. Нового дня, что пока что наступил лишь для них.       Руки все еще сцеплены. Тонкие пальцы Хвана поглаживают чужие, ощущая тепло от дорогого сердцу человека. Где-то на подкорке сознания у Феликса все еще играет «Hello, hello, hello, how low».       Не долго они сидят без действия. Феликс выуживает из кармана пачку сигарет, замечая, что осталась всего одна. Он подает зажигалку Хенджину, дабы тот чиркнул ей и поджег никотиновую палочку, являющуюся вторым кислородом для каждого из них. Руки все еще сцеплены, словно боятся потерять друг друга.       Они размеренно курят одну сигарету на двоих, по очереди передавая ее из рук — в руки, из губ — в губы. В перерывах между тем, как серый дым вздымается ввысь, они целуются, ощущая такой родной горький привкус друг друга.       На улице уже совсем светло, время — 5:28. Последний заход дыма выходит изо рта Хенджина, воспаряя в воздух замысловатыми завитками. Тлеющий бычок летит прочь, в то время как губы парней по новой сливаются воедино. Этот контакт уже нежнее, чем все предыдущие, он наполнен какой-то легкой меланхолией, свободой мыслей, отрешенностью, но любовью.       — Я замерз, — молвит Хван, как только их поцелуй разрывается, смотря искрящимися глазами на Феликса. Нос Хенджина действительно покраснел.       — Пойдем домой, — мягко улыбается Ли, утягивая несопротивляющееся тело за собой с качелей, что тут же отзываются скрипом опустошения.

И снова рука в руке, губы на чужих родных, а на заднем плане Курт Кобейн на повторе поет вторую строчку всемирно известной песни.