Вопрос освоения

Ему страшно. Обычно он ничего не боится — повидал ведь всякое дерьмо на своем долгом веку — но сейчас ему страшно. Сейчас он заперт в ловушке из собственного тела, и разум отчаянно хочет вырваться. А Келус рядом. Стоит и смотрит на него во все глаза, с шоком и каким-то детским любопытством. И восхищением. Дань Хэну отчаянно хочется, чтобы это было восхищение. Отчаянно хочется, чтобы это было не нечто плохое. Он не переживёт, если это — совсем противоположное. Келус тянет к нему руку в молчаливом вопросе «можно?», и он хочет ответить «тебе можно все» уголком одних губ, но они не слушаются. Тело отплачивает ему взаимной монетой на ненависть и не слушается. Келус касается его лица. Проводит самыми кончиками пальцев по мягкой щеке, и так хочется прильнуть к чужой руке, так хочется уткнуться в розовую ладонь. И сказать самое важное, то единственное, что постоянно вертится на языке на разных ладах, языках, ощущениях, вселенных. — Ты такой бледный, — бормочет Келус и тянет руку выше. Медленно. Касается длинных волос. — Красивый… Дань Хэн шумно выдыхает. Впитывает. Ловит каждый звук-вдох-шорох-взгляд. Мечтает сказать «касайся меня, не останавливайся, только прошу об одном — не останавливайся», но Келус будто не понимает. Он вообще далеко не все понимает и иногда ведет себя совсем как ребенок во взрослом теле. Что с ним делали на космической станции Герты? А Стелларон? И еще.? Келус наматывает на свой палец черно-бирюзовую прядку. Слегка тянет за волосы, но боль покалывающая, приятная, согревающая. А потом — отпускает и двумя руками зарывается в них, с чувством, со страстью. Замирает, глядя в чужие глаза. — Кажется, я увлекся. Дань Хэн хочет быть его увлечением. И когда Келус пытается убрать руку — ловит его за запястья и не пускает. — Можешь… — но останавливается. Можешь что? Он не знает, как это сказать. Боится напугать. Боится потерять то, что с таким трудом обрел. Поэтому просто стоит, молча держит чужие руки и смотрит на пепельные ресницы, обрамляющие золото глаз. Прикусывает губу. Келус хлопает ими, ждет, но его взгляд быстро опускается ниже. — Клыки? Дань Хэн не сразу понимает, чего от него хотят. Но не сопротивляется, когда по его губе проводят пальцем. Зубы прячутся за нежную кожу, Келус заставляет его открыть рот снова. И от этого появляется странное чувство. Он позволяет скользнуть дальше и коснуться ровного белого ряда. Келуса интересуют клыки. Четыре острых резца, способных прокусить кожу и жилы. Он касается левого нижнего подушечкой пальца с каким-то трепетом. Восторгом. И Дань Хэн не выдерживает. Прикусывает мягкую кожу. Нежно, совсем чуть-чуть, но и это — ощутимо. Хочет, чтобы под его зубами оказалась чужая шея. У Келуса она вечно открытая, беззащитная, всем на показ. Засосы и укусы будут очень заметны. Всем будет видно, кому он принадлежит. Келус нервно смеётся и убирает руку. — Понял-понял. Тебе палец в рот не клади. Ничего он не понял. Он вообще ничего не замечает. Дань Хэну кажется, что даже надписи на лбу не смогут ничего до него донести. Но Келус все равно к нему лезет. Все равно не отстаёт и с щенячьими глазами тянется к бирюзовым рожкам-веточкам. Гладит их, обхватывает рукой, щупает раздвоенные кончики. Еще чуть-чуть — запищит от восторга. Дань Хэн хочет, чтобы это прекратилось. Хочет взять Келуса за плечи и развернуть от себя, отправить куда подальше. Потому что еще чуть-чуть — и он не выдержит. Совершит ошибку и пересечет те тонкие грани, что между ними остались. Келус — его подопечный, новичок, хоть и сильный, но неопытный. Воспользоваться этим — все равно, что совершить преступление против ребенка. И он твердо произносит: — Хватит. И тут же жалеет. Келус смотрит на него недоуменно, обиженно. Грустно. Опускает руку и оглядывается, не зная, куда себя деть. Улыбается извиняющеся и как-то потеряно. — Прости… — Он с сожалением оглядывает Дань Хэна всего, полностью, с головы до ног. И снова — щенячий взгляд. — Но можно я чуть-чуть потрогаю хвост? Дань Хэн пытается выглядеть сурово. Пытается оттолкнуть, чтобы Келус оказался как можно дальше, в безопасности, в мире и спокойствии. Но не может. Это слишком больно — отталкивать его. Особенно когда самому хочется вечно быть рядом. Но он сдаётся. Кивает. — Только потом не жалуйся. Пытается разделить ответственность на двоих за собственные чувства. Жалкий недостойным поступок. Но поступить по-другому не хватает сил. Келус, очевидно, не понимает, на что может пожаловаться в перспективе. Поэтому без страха касается хвоста, обхватывает его руками и притягивает к себе, рассматривает. Трогает-трогает-трогает. Играется с кисточкой на кончике, вертит из стороны в сторону, чуть смеётся. Но поглядывает осторожно вверх, следит за реакцией. Будто прощупывает границы. Которых уже нет. И от неожиданности ойкает, так по-детски обескураженный, когда вдруг хвост вырывается из его рук и скользит за спину, обхватывает талию и резко тянет, ближе и ближе, пока Келус не прижимается к груди Дань Хэна. Его подбородок подхватывают длинные пальцы, а губы накрывают чужие губы. Дань Хэн целует его жадно, так, как давно хотел поцеловать. Ласкает чужой язык своим, пробует на вкус, изучает, осваивается, пока Келус еще не осознал, не оттолкнул, не… А потом — кусает. Клыки впиваются в нижнюю губу, ощутимо, почти до крови. Почти. А потом — зализывает, извиняется. Любит. У Келуса кружится голова, он хватается за чужие плечи, пытается не потеряться, не упасть, удержаться. Дань Хэн держит его, обнимает хвостом, хочет обернуться вокруг него, свернуться калачиком, чтобы его слабый человек был в безопасности. Но Келус смотрит на него странно. Поглядывает краем глаза на дверь. Его сердце бьётся слишком сильно. И страх. Нерешительность. Он будто пытается понять, что делать. Оттолкнуть. Или… — Я не буду жаловаться. Наверное… Дань Хэн выдыхает. Только сейчас понимает, что задержал дыхание, будто готовился прыгнуть вниз, в самую бездну. Келус молчит и стоит спокойно, почти не двигаясь. Его мозг пытается переварить то, что произошло. Дань Хэну кажется, что он слышит натужный скрип чужих шестеренок. Потому что Келус — он уверен — никогда даже мысли не допускал о том, что его напарник может чувствовать к нему нечто большее, чем дружбу. Но Келус открытый, громкий, что на уме — то на языке. Сразу покажет, если что-то не нравится. Съязвит, ударит в нос, демонстративно развернется и уйдет, громко хлопнув дверью. А сейчас замер. Стоит в чужих объятиях и не шевелится. Дань Хэну страшно его отпускать, страшно разжимать руки, страшно опускать хвост. Страшно. Просто страшно. Но быстрое дыхание Келуса касается его щеки, и, по крайней мере, это дарит надежду.