Знаешь, у меня всё в порядке

Знаешь, у меня всё в порядке, насколько теперь возможно. С сыном твоим не сыграть уже в прятки — слишком уж сложно. За себя не волнуюсь, но о нём — очень даже циклично. Он молчит и молчит, если спросишь, то «это всё личное». Несущественное и неважное. Говорит, как ты. И порой мне бывает страшно — от каждой твоей черты, что сидит в нём, как вирус, как ненужный сорняк в земле. Моя жизнь сымитирована (боже!) во временной петле! Он взрослеет так быстро… как бы мне перестать смотреть: он рискует собой, подражая, а я вижу лишь смерть, что преследует каждый вдох и каждый безумный шаг. Даже если не нужно, он всегда сжимает кулак. Нелегко с ним бывает, и ему со мной нелегко. Каждый знает, как правильно, но действует всё равно по привычке, по правилам, наперекор — даже он. Тем более он. Как же жаль, что это не просто кошмарный сон. Как же жаль, что нельзя проснуться от яви... и увидеть тебя живым. Эту боль не изъять, не исправить; ничего не бывает простым. Оба знаем: не эта пуля, так любая другая потом саданула бы в тело, и осталась где-то там. Под ребром. Понимаю, что нужно расставить все точки над этим «и», — и тебя не тревожить, и себе повторить — живи. Будто не было ссор, будто ты отлучился на миг. Просто жить без тебя я за годы совсем… не привык. Сколько было не сказано, а сколько проговорил. Я порой задаюсь вопросом: зачем я тебя отпустил? Назло всем ветрам и грозам, нужно было вцепиться живьём. И остаться. Остаться. Остаться с тобой вдвоём. Проговорить спокойно: о чувствах, о долге. Семье. Может быть, ты б послушал, не пошёл бы по острие. Может быть. Может быть? Слишком много я говорю. Просто знай, что тебя я по-прежнему сильно люблю. Да и Игорь давно мне как сын, я забочусь теперь о нём. Не бывает нам просто, но как-то уж мы живём. О себе не волнуюсь, но о нём — постоянно. Первично. Он хватается за любую работу, да так методично, что порой я боюсь, что не справлюсь и не спасу. Руку не вытяну. Не спею. Не угляжу. Только он заверяет, что будет в порядке. Жив. Я волнуюсь, что он, неправильно всё сложив, до сих пор обвиняет себя в неизбежном твоём конце. Он порой так задумчив, с отчаянием на лице. Он порой так печален, и порой так бездумно глух. Его взгляд с твоих похорон обречённо потух. Он носит в себе вину, как старенький портсигар — пустой и ненужный хлам, за которым живёт кошмар, что ночью стиснет удавкой, и не даст спокойно дышать. От вины как бы скрыться, как бы так от неё убежать?.. Я стараюсь принять, что смерть — неизбежный факт. Что с тобой у нас был на счастье короткий антракт. Не волнуйся за нас. Жизнь расставит всё по местам. И придётся — и горе, и счастье, — мы разделим всё пополам. Все сомненья и страхи я тебе доверяю как встарь. Ну, а сын твой, как ты — настоящий теперь бунтарь. Я присматриваю за ним, как присматривал за тобой. Не волнуйся, я уж точно не встану к нему спиной. Чтобы я ни сказал и о чём бы теперь не вздыхал. О таком конце каждый из нас с тобой твёрдо знал. Я тебя не виню. Может, злился когда-то давно. Я ж хотел, чтобы сын, чтоб семья — всё, как должно. Но не вышло у нас. Это счастье забрал свинец. Так забавно, что я без детей, а всё равно «отец». Чтоб теперь не случилось — у нас будет всё хорошо. Мы тоскуем, скучаем, но прошлое… оно ж прошло. Впереди ждёт неясное, странное… зачем гадать? Прилагаем усилия. Что ещё можно тут сказать? В будущее я иду давно уже не один. Удавкой порой затягивает не в те мысли сплин. Но справляюсь по чести, и за Игорем прослежу. Что уж будет нужно — я всё ему подскажу. С тобой не прощаюсь — это выше моих же сил. Я прошлое, кроме тебя, всё полностью отпустил. И ступаю по жизни спокойно… и осторожно. Знаешь, у меня всё в порядке, насколько теперь возможно.