Труп твоего врага

Если долго сидеть на берегу реки, мимо проплывёт труп врага. Вон он, в тумане, загребает «лебедем». Как говорит тот, кто обитает в трупе моего врага теперь, «брассом». Что за дурацкое словечко. Туман сгустился над водой, тёплой и ленивой, речка здесь разливается широко и замедляется, берег полого уходит вниз. Звуки далеко разносятся над водой, искажаются, и когда плеск раздаётся вдруг совсем рядом, я... не вздрагиваю, нет. Даже не тянусь к Чэнлуаню. Зачем? Это ведь не враг. Я просто поворачиваю голову. Он выступает из белесой дымки — нечёткий, размытый силуэт, туман тянется за ним шлейфом, цепляется за плечи. На миг, если позволить себе забыться, покажется, что это тот, настоящий. — Лю-шиди! — ...иллюзия тут же развеивается. — Что ты тут делаешь? Ты меня ждёшь? Он смеётся, болтает, переступает ногами в воде. Перебрасывает на плечо и отжимает волосы. Смеётся снова. Конечно, киваю я. Конечно жду. Конечно тебя. Я должен: я бог войны этого ордена, главная ударная сила Цанцюн. Стоять между ним и любой угрозой — моя работа. Если долго сидеть на берегу реки... Так сказал Конфуций, а он был серьёзный мужик, учился на Байчжане и за слова отвечал. Ничего такого Конфуций, конечно, не говорил. Вздумай я это ляпнуть при враге, тут же и выслушал бы и про неудавшийся выкидыш у моей матушки, и про несчастливую наследственность моего батюшки, и про необразованное военное быдло, и про Байчжань, и про слишком частые удары по голове во время заданий. Я бы после этого вытер им все углы на Цинцзин, но не суть — это его никогда не останавливало. Тот, кто носит труп моего врага, как придворное платье, только неловко пожимает плечами. Улыбается. Я вспоминаю, как настоящий бил меня головой об тренировочную площадку, намотав волосы на кулак: раз, другой, третий. Это была наша первая или вторая стычка, когда я ещё не выучил, что на правила тренировки ему насрать, на белый день ему насрать, на свидетелей тоже, и драться надо, как в байчжаньских казармах по ночам. Юэ Цинъюаня могут ослепить чувства, Му Цинфана — уверенность в своём мастерстве, Вэй Цинвэя — вера в свойства Хунцзина. Но у меня нет общего прошлого с врагом, я ничего не понимаю ни в целительстве, ни в артефактах, а потому с первого дня увидел: что-то не так. Чем больше проходило времени, тем яснее становилось: я не ошибся, ошибаются все вокруг. Но если бы я попортил тело, наплевав на главу ордена и собратьев — как его потом чинить? Этот, чужак, был как драгоценная «львиная» кошка, в чьей шерсти рука тонет по запястье. Такие спят на подушках с шелковыми кистями и питаются лучше слуг. А тот больше походил на экзотичную западную тварь, подаренную некогда моей тётке — тощую, поджарую, лысую и злобную, с когтями в полтора раза длиннее положенного. В ней не было ни капли крови чудовищ, ни следа духовных сил, но я всё равно проверял её всякий раз, как видел. С земли она взвивалась одним безошибочным прыжком — и легко доставала до лица пятилетнего ребёнка. Дошло до того, что из покоев сестре приходилось выходить, вооружившись против подарочка палкой. Такие ухватки кошки приобретают либо на помойках, либо от избытка породы, и на выходе это чистая злоба и страх. Понятно, откуда такое мог притащить в себе человек. Есть привычки, которые получают либо в бандитских притонах, либо в императорских гаремах: в поместьях вельмож за высокими стенами творится порой такое, что даже у палачей из управы наказаний волосы встанут дыбом. Чужак наконец заканчивает болтать, купаться, одеваться. Боком подбирается ко мне. Я вздыхаю, наклоняюсь, подбираю с травы веер. — Ах! Лю-шиди! Я опять... Понятно, что опять. Враг своих вееров не терял никогда. Драться он ими не дрался, что бы ни болтали дурные ученики — единственный боевой веер в ордене хранился на пике Ванцзянь, был размером с осадный щит и прошит стальными пластинами, и двинуть им противника по башке было гораздо проще, чем пропускать через него ци, — но потерять просто не мог. Я знаю: его веера были случайным, забавным экспериментом с непредсказуемым финалом. Враг умудрился привязать их не к ци, не к крови даже, а к душе-хунь — и с тех пор вообще никогда не терял вещей... Я вкладываю веер в руку чужака: — Вот. Это, конечно, твоя любимая заводь, но лучше тут ничего не оставлять. Чужак благодарно улыбается, прячет лукавое лицо за расписным шёлком. В моей памяти враг склоняется над влажным прибрежным песком, ветка в его руке порхает, стремительной скорописью выводя: «крыша», «друг», «сердце», «коготь»... Это филологическая задачка, которой мучают новичков на Цинцзине, я знаю. И если враг сейчас оглянется, то воткнёт эту ветку мне в глаз. Но всё равно не могу оторваться: нечасто удаётся увидеть искусство пика Цинцзин во всей полноте, во всяком случае мне, а на движения вражеской кисти сейчас не смотреть невозможно, как невозможно не смотреть на главу Кусин, творящего печать, или главу Цяньцао, идущего среди раненых, поднимающихся за его спиной на ноги... Или на мой бой, наверное. — Лю-шиди так добр. Он всегда заботится об этом шисюне... Я снова киваю: конечно. Я буду присматривать за этим телом. Я выцарапаю его откуда угодно, живое или мёртвое, хоть из Божественных чертогов, хоть из Мавзолея Небесных демонов. Когда мой враг вернётся, оно ему понадобится.