Мерзкая стужа!

Изменения пагубно сказывались на моих поэмах Но, хотя, я не поэт Я лишь нищий без денег, сижу в одиноком месте И тихо так на ухо шепчу тебе «Без тебя я бы умер, ты веришь мне, нет?»

Мерзкая стужа. Мерзкая-мерзкая! Разбивает в дребезги сухие губы, подкашиваются ноги, неловкие от больших подошв на ботинках и толстого слоя льда. Хорошо только в маленькой комнатушке под nine inch nails, в окружении кучи плакатов. Фрэнк и Джерард просто целоваться любили. Любили и всё тут. По ночам, в комнате, пока никто не видит; или на кухне, рано утром, когда мама ещё не проснулась; или в коридоре вместо прощания. Это их маленькая привычка с детства. Джерард пишет поэмы. Любит читать их Фрэнку на ухо, целуя каждый раз, когда запинается, или запинается из-за того, что должен поцеловать. И как-то странно на душе, что это неправильно, но для них, таких неправильных, таких хрупких и любящих особенной любовью, не как у всех, абсолютно нормально. — Давай сходим к обрыву? — останавливает Джерард полёт своих поэм, самых чувственных и красивых на свете. Быстро накинув куртки, они выбегают из тёплого домика. Фрэнк смеётся, натягивая капюшон болотного цвета куртки на голову: -"Шапки для слабаков!» Он тычет средними пальцами в лицо Джерарда и дерзко закусывает нижнюю губу. Скрипит и мнётся под ногами снег. У Фрэнка на языке вкус лимонных леденцов. Он глубже залезает в капюшон — маленький лисёнок — и продолжает смотреть, затаив дыхание, лишь трясётся от промозглого ветра. — Вьюга настолько сильная, что, кажется, мы на краю мира, — лепечет Джерард, лезет в карман старой куртки Фрэнка, чтобы положить туда свою руку и «согреть» — просто нагло вцепиться и не отпускать до тех пор, пока кто-нибудь не покажется на горизонте. А горизонт слился с облаками, скрывал под своим белым боком низкие домики, на которые осыпал такую-же белоснежную шерсть. Все дорожки к озеру скрылись глубоко-глубоко. Даже они хотят согреться. Голые кусочки земли. Джерард засовывает вторую свою руку поглубже в рукав куртки, достаёт из него клубничную конфету. — Фрэнк, ухватись за второй край. Фрэнк берёт и дёргает. Глянцевый фантик развернулся и конфетка полетела за щёку Джерарда. Он шепчет что-то про красоту. А Фрэнк думает только о его красных волосах под шапкой-ушанкой и румяных щеках с веснушками, о тоненьких, красненьких губках и изумрудных глазах. И о зефире в какао. — Пойдём лучше попьём какао. Я замёрз, — из норы показывается красный нос и кончики длинных ресниц. — Ты не понимаешь, зачем я вожу тебя сюда? — в норку абсолютно нагло врывается чужое лицо, светятся изумрудные глазки. На языке у Фрэнка вкус лимонных леденцов, а на губах — клубничных конфет. — Я хотел показать тебе, что готов с тобой хоть на край мира. Даже если он не стоит на трёх слонах, а под их ногами не видно черепашьего панцыря. Джерард зашагал и потянул Фрэнка за собой. Они идут пить горячий какао с зефиром, кашлять от общей на двоих простуды и читать по очереди абзацы книг Бронте или Ремарка. А потом слушать завывания ветра, как под них поёт Джерард и температурить, лёжа в обнимку и целуясь.