скажите.

— Михаил Юрьевич, скажите что любите меня. Пожалуйста. Саша на последнем издыхании. Он пропитан летней хандрой — Санкт-Петербург не привык к лету. Летом слишком жарко. Летом все носят гавайки и шлёпанцы. Летом люди слишком много улыбаются впустую и слишком мало думают по делу. Летом все разбегаются по закоулкам страны не прощаясь. Не всегда встречаясь по осени. Александр Петрович стоит, оперевшись руками на перила. Петербург живописен — зелень озарила почти весь город, наградив деревья богатыми кронами. Он сохнет, но не иссыхает — питается наконец заглянувшим солнцем. Внизу шумно — соседи перетаскивают старье к своей "Волге", чтобы отвезти на дачу, и ругаются в процессе. Они, вообще-то, всегда ругаются, потому что это их жизненное кредо — связать себя узами брака, а потом дёргать друг-друга в противоположные стороны. — Зачем, Саша? Московский поправляет летний галстук. Через несколько часов он уедет домой, и дом этот не в городе Санкт-Петербурге. Не город Санкт-Петербург. Не его живое воплощение. Саша разрешает себе страдать, потому что сейчас лето и у него хандра. Потому, что летом все уезжают и не обязательно возвращаются. Саша не отвечает. Саше паскудно и мерзопакостно, что Михаил Юрьевич его не поймёт, потому что Саша проснулся полчаса назад и стоит в домашнем халате на балконе, а Михаил Юрьевич уже готов. Потому что Саша полночи смотрел на него, не зная, когда они увидятся после. Они увидятся, обязательно увидятся после. Но когда же это самое "после" будет? Саша не курит даже когда у него хандра, поэтому он молчит в шумную улицу и выпрашивает хоть что-то, чего ему, разумеется, не положено. Через час они стоят на пороге и Александр Петрович — уже не "Саша", — в новых коричневых ботинках и кремовом костюме бренчит ключами, запирая дверь в квартиру, куда скоро вернётся, но уже один. До вокзала едут молча. Они даже не смотрят друг на друга, но Александр Петрович знает, что пожалеет, даже если не будет отрывать от Московского своего взгляда. Михаил Юрьевич платит таксисту, хлопнув на прощание по жёлтой крыше, и хватает чемодан, предлагая спутнику локоть, который тот небрежно принимает дрожащей рукой. Они молчат до самого перрона. До отправления остаётся чуть меньше двадцати минут и Московский поворачивается к Санкт-Петербургу. — Что ж, кхм, — он оттягивает летний галстук. Сегодня нет такого палящего солнца — видимо, погода провожает златоглавое чудо в таком же глухом состоянии, что и Александр Петрович. — Я ещё приеду. Или ты приезжай. — Да. У нас скоро общее собрание по закрытию квартала. Я помню, — Романов слегка улыбается. Людей мало: все кто мог — давно уехали. Ему холодно в своём костюме, хотя на улице сухое лето, а на нём самом длинные брюки. — Нет. Приезжай просто так, в гости, — рука Романова сжимается в чужих пальцах. Москва вздыхает. — Ну, Сашенька. "Ну, Сашенька." понимаете? — Хорошо, Михаил Юрьевич. Думаю, получится как-нибудь. Провести неделю вместе было плохим решением — всё то, что оба так долго прятали в себе, лопнуло первым же вечером в питерской квартире. Это жалко — так долго стараться игнорировать набухающее в лёгком справа, довольствоваться только замедленными касаниями и не думать. А они оба думали и становилось лишь хуже. Никто не помнил с чего началось. Лучшим решением было бы прямо сейчас всё расставить по местам, поэтому Саша вздохнул и начал: — Слушайте, Михаил Юрье... — Саша, я не... Они одновременно замолкли, но Московский первым возобновил речь: — Я не хочу забывать, Саша. Я бы женился на тебе ещё в первый день, когда всё началось. — Вышел замуж. — Что? Александр только сейчас понял, в каком ключе о нём думал Московский и откашлялся. — Я говорю, правильно "вышел замуж". Москва помолчал, кивая. — Да, думаю ты прав. Гудок поезда клишейно прервал их, предупреждая о начале посадки. — Так вот. Жду тебя через неделю — можешь раньше. — Это приказ руководства? — Нет, это настойчивое предложение от влюбленного в тебя мужчины. Приедешь, Саша? — Я подумаю. — Александр Петрович, я вас люблю. — Михаил Юрьевич... — Саша! Романов вздохнул, накрывая порозовевшее смущением лицо, и отмахнулся. В воздухе пахло яблоками и пылью, и он посмотрел в ясные глаза перед собой и на подхватившие его ладони руки. — Приеду. И я люблю вас, Миша.