teenagers scare the living shit out of me

Кавех — не маленький ребенок. Он взрослый, немного капризный и падкий на полудискуссии. Он делает все шумно и громко, по-детски расстраиваясь за каждую неудачу и по-детски искренне реагируя яркой положительной эмоцией на любой успех. Кавех — не маленький ребенок. Но аль-Хайтам не от чистого сердца порой произносит: — Как дитя, — он не отрывается от книжных переплетов. Он скользит дальше по монолитам из букв и слов, даже не поднимая головы. — Ты? И правда, дитя, — недовольно шипит Кавех почти сразу. — Любой взрослый человек точно бы развил хотя бы немного эмпатии к твоим-то годам! У него лицо кривится, словно на обед не он собственноручно готовил бирьяни, а заглотил за раз какого-нибудь подкинутого соседом скарабея, давясь ядом. Но не в интересах соседа таким заниматься. «И правда, дитя», — вторит в голове аль-Хайтам на эту детсадовскую забаву: перевешивание ярлыков с одного на другого. Кавех вспыхивает ярче любого пожара и быстрее, чем можно сделать щелчок пальцами — быстрее человек не способен. И ярче тоже, потому что загореться сильнее просто невозможно. По крайней мере, так рассуждает аль-Хайтам, лениво выглядывая из-под обложек книг, защищающих лицо от экспрессивных взглядов. И не успевает сгенерировать ответ, который вновь будет расценен как фактор раздражения. Как причина праведного гнева, как что-нибудь еще, о чем выйдет хороший будущий рассказ за столом коллегам. Потому что Кавех — пожар. Пожар стремительный, пылкий. — Я на всю ночь ухожу, — бурчит он себе под нос уже гораздо тише, сохраняя благоговение недовольства. — Все как ты любишь. Радуйся, — от улицы Кавеха отделяет только дверь. От аль-Хайтама, опускающего импровизированную книжную защиту вниз — теперь ничего. — Мне казалось, что твое хобби — впустую тратить время на всех прохожих, — едко и четко подмечает он, взглядом проводя по силуэту в проеме выхода. Смотрит почти без интереса, сухо. — Ночью их мало, Кавех. Их ночи всегда проходят по-разному: то аль-Хайтам вздыхает попыткам нарушить гостевую тишину, то Кавех шумит громче любой доисторической машины, близкой к развалу, что декламирование каких-то трактатов значительно снижает его работоспособность по новому проекту. Но их ночи проходят вместе. В разных комнатах, по разным углам и словно в разных плоскостях. В одном доме и под одинаковые ссоры, по пластинке проигрывающиеся раз за разом. Сценарии меняются, перелистываются страницы и обновляются текста, но перепалки остаются перепалками, а аль-Хайтам и Кавех самими собой. Кавех одет как обычно. Одежда на нем имеет свойство меняться: то корсет, купленный на аль-Хайтамовские деньги, добавляется к арсеналу, то что-то отнимается и ему на смену приходит другой гардеробный нонсенс. Но Кавех всегда выглядит красиво и утонченно, это его особенность. Кавех одет как обычно. Аль-Хайтам подмечает это почти неосознанно и почти с молекулой радости откидывает новость о возможном свидании в стопку хламовых мыслей. Нет, это точно не оно — и аль-Хайтам не знает, с каких пор его волнуют такие вещи. Но они волнуют. Заставляют читать не открытую книгу чужого поведения, а под микроскопом постскриптум, заставляют выдыхать. — Ты прав, в отличие от тебя, у меня есть какие-то хобби, — Кавех открывает дверь, заставляя ночной ветер скрестись по полу непрошенным гостем. — И я нашел жертву, на которую могу потратить время, еще днем. — Кому же так не повезло? — аль-Хайтам грубый, безразличный. В глазах Кавеха. В глазах Кавеха он не интересуется, а издевается, и это самая настоящая ложь. С которой самым настоящим образом аль-Хайтам не в силах бороться. — Не твое дело, — и лучше бы Кавех привычно бросил книгой в его сторону, заставляя недовольства выплясывать изо рта словами сами собой. Физический бросок ощущался бы не так терпко-неприятно как бросок словами. — Разве ты не должен порадоваться, что я сегодня свалюсь на голову кому-то еще? — Хотел ему посочувствовать, — Кавех в ответ молчит. Строит многозначительную мину, едва различимую в темноте комнаты, и захлопывает дверь. Поворачивает ключом туда-сюда: в этот раз не забыл. И уходит. Аль-Хайтам — персонификация рациональности. В нем тонна логики и ни грамма чувств, он взвешивает их ежедневно, проверяет. Но сегодня на грамм оступается, когда Кавех не приходит в два, в три. В четыре и в пять не стучит в двери дома, потому что открыть в пьяном состоянии — не его компетенция. В шесть и в семь уже наступает утро, и аль-Хайтам добавляет себе плюс к характеристике эмоций. Он совсем немного взволнован и каплю раздосадован, прикрываясь листами очередной диссертации, не смыкая сегодня глаз. Кавех — не ребенок. Он шумный и громкий, он проблемный, но Кавех — не ребенок. И обычно он все же знает, что делает. Кавех не глупый, в его черепном тайнике разума гораздо больше, чем у многих ученых, но это не мешает ему ввязываться в ежедневные неприятности. И лучше бы они ограничивались разбитой случайно кружкой или аль-Хайтамовской нервной системой, чем чем-либо другим. Кавех умный, правда умный, и аль-Хайтам никогда бы не стал с этим спорить всерьез. В привычных перепалках или в попытках поддеть — возможно, но не вкладывая в это хотя бы секунду искренности. Кавех — умный, сообразительный и единственное их отличие — угол видения мира. Аль-Хайтам смотрит под призмой собственного «я», Кавех проглядывает сквозь потребности окружающих. В этом их разница. Здоровый эгоизм и нездоровый альтруизм по мнению аль-Хайтама. Нездоровый эгоизм и абсолютно верный реализм по мнению Кавеха. И даже в этом их углы не накладываются один на другой. Кавех шумный, в этом его прелесть. Аль-Хайтам привыкает к постоянно стоящему в доме гулу, вдыхающему что-то настоящее в безжизненные книги. Спокойный интерьер комнат не вяжется с яркими макетами Кавеха и его творческий беспорядок, кочующий из спальни в гостевую, а порой и на кухню, не имеет ничего общего с привычной структурированностью и организованностью помещения. Сейчас его шум кажется важным почти до такой же степени, как любому растению вода. Но аль-Хайтам еще не в той стадии чувств, чтобы сравнивать себя с цветком, а своего соседа — с жизненно-необходимой частью своего существования. Пока что — немного дорогой и чуть-чуть недостающей. В одиннадцать комната не озаряется завываниями солнечного Кавеха, а в двенадцать не опаляется его знойными словами. К часу дня аль-Хайтам вслушивается в шаги у дверей: то ходят соседи, там пробираются прохожие. Сапоги с небольшим каблуком не цокают по камням и не предвещают совершенно ничего. Он не любит посторонние звуки, выбивающие из колеи чтения, но исправно слушает дальше. Как и не любит шум, но постоянно слушает Кавеха. Аль-Хайтам противоречит сам себе. Он противоречит здравому смыслу, логике и чему-либо машинному, когда встает с насиженного места в сторону исходящих от двери стуков. Потому что он готовится повторять свою почти мантру: «На ногах не держишься», упрекать за количество алкоголя. Даже не пытаться вразумить, довести за руку до мысли, что никакая «Полуденная смерть» — не путь к успокоению. «Так перепил, что не смог воткнуть ключ в замок». Аль-Хайтам не из тех людей, которых можно настигнуть врасплох. Он сдержан, собран и его лицо неизменно спокойное. Частица эмоции не может проникнуть в эту идиллию, ее нарушить, но его глаза выглядят на незаметную часть себя округлее обычного. Голос звучит как обычно спокойно, руки скрещены на груди в недовольном жесте. — Что это? — он недоверчиво смотрит на Тигнари. Смотрит еще более недоверчиво на содержимое его ладоней. Содержимое его ладоней… Оно шумное. Пальцы сжимают ребенка аккуратно, не позволяя выпасть, а дитя довольно улыбается, в своих руках прокручивая ключ. У маленького создания выразительные глаза и ослепительное выражение лица. У него заколото перо и аль-Хайтам не может перепутать небольшую катастрофу с чем-либо еще. — Это Кавех, — подтверждает Тигнари. — А это — ключ от дома, с которым он решил поиграться и не захотел отдавать… — Я понимаю, что это Кавех, — кивает аль-Хайтам в недвижимом положении ног. Он все еще замирает в проходе, еще более недоверчиво вглядываясь в детские черты. — Что с ним? — уточняет вопрос. — Его тело стало под стать его мозгу? — Кажется, ему что-то подмешали в коктейль, — качает головой Тигнари. — Мы обязательно выясним, кто это был, но пока что он — твоя ответственность, — и передает ребенка. Передает так, будто в этом нет ничего необычного. Будто каждый день Кавех становится не просто занозой в заднице, а занозой ростом не выше взрослой ноги. И будто каждый день кому-то что-то подмешивают в коктейли. Аль-Хайтам не умеет обращаться с детьми. Ему тяжело даются диалоги со взрослыми, он не видит в них смысла и искра желания угасает в начале своего рождения. С маленькими людьми еще сложнее — они не понимают его больше, чем не понимают окружающие, близкие по возрасту. С маленьким Кавехом это должно стать преддверием конца света. Он структурирует в голове. Кавех опять ввязался в неприятность и аль-Хайтам опять несет за это ответственность, пожинает плоды чужих поступков. И потом он — вредный сосед, непонимающий человеческого чурбан и прочий синонимический ряд, близкий по смыслу. Аль-Хайтам этого не заслужил — он вздыхает, но на руки забирает аккуратно, совсем неумело. Кавех молчит. Пока что молчит — смотрит на Тигнари осторожно и с гораздо более довольным взглядом оказывается у аль-Хайтама, только теперь улыбается еще сильнее. Сжимает крепче ключ, но молчит, не перебивает. Взрослый он бы давно вмешался в диалог, ответил бы колкостью на колкость и прыснул бы ядом. Но маленький Кавех только ждет, пока другие договорят. Не его дело. — У меня дел больше нет, кроме как работать нянькой? — устало вздыхает он, крепче удерживая ребенка. — Надеюсь, вы решите это как можно скорее, — и закрывает дверь перед чужим лицом, не дожидаясь ответа. Он не может сказать, что Кавех — не ребенок. Не теперь, когда крошечные руки обвивают шею, вынуждая ключ шумно обвалиться на пол. Кавех — полный ребенок, каждая неприятность оказывается катастрофой и каждая попытка продемонстрировать свою гордость — трагедией. Кавех не глупый, нет, но в такие глупости почему-то попадает только он. — Тот дяденька мне не нравился, — он говорит полушепотом, наклоняясь к уху. И аль-Хайтам от неожиданности вздрагивает, чуть не заставляя ребенка последовать примеру ключа. — Мне пришлось от него бегать по всей комнате, а потом он меня поймал! Мама говорила, что с такими общаться нельзя! Кавех жалуется. Он жалуется достаточно искренне и, кажется, эта привычка к бурному повествованию начинается с самого детства. Корни дерева разговорчивости плетутся под землей и проявляются тонко даже сейчас, когда Кавеху около лет десяти. С виду. Аль-Хайтам мало смыслит в возрасте детей, он в детях не знает совершенно ничего. Аль-Хайтам — ходячая библиотека знаний. Он расскажет об истории этого здания или возразит на любой предоставленный аргумент, заколотись только в его сердце желание. В библиотеке знаний нет места книгам по уходу за маленькими людьми. Маленькие люди — неопознанный объект, с которым приходится сталкиваться впервые. И пополнять коллекцию книжных корочек катастрофически поздно. — А я тебе что ли нравлюсь? — он усмехается, сажая Кавеха на диван. Опускается, чтобы поднять ключ и уложить к себе, предъявить претензию об ужасном эксплуатировании позже, уже взрослой версии соседа. — Конечно! — улыбается Кавех, кивая. Кивая так активно и так активно улыбается, что скоро сведет скулы. У него. Или, быть может, у самого аль-Хайтама. — Но тебя ведь отдал мне тот плохой дяденька, — он по крайней мере пытается перейти на детский манер, упрощенный. Без заумных слов, с глупыми сокращениями или уменьшительно-ласкательными. В этом аль-Хайтам совсем бездарен. Ему проще пройти по ненужной карьерной лестнице, чем оставаться наедине с маленьким человеком. С маленьким Кавехом — это добавляет очков в копилку непонимания. Непонимания того, что делать дальше. Как долго с этим мириться и как Кавех умудряется собирать на себя магнитом все вселенские беды разного масштаба. — Но ты мне нравишься. Ты красивый и высокий, — проводит рукой над своей головой, словно имитируя разницу в росте. От Кавеха тяжело дождаться искренности. Как и от аль-Хайтама. Скорлупа яда прячет чувства, а едкость слов совершенно не позволяет облачить порой желаемую к произношению нежность. Такие у них отношения, так сложилось. Так сошлись звезды на небесах или так решила сама Селестия. — Будущая версия тебя меня ненавидит, — сухо констатирует факт он. Кавех не глупый. Даже в возрасте десяти лет он понимает, что к чему. Он вслушивается в диалоги, анализирует и делает выводы. Потому что великими архитекторами не становятся простофили и обыкновенная уличная шпана. Потому что это — Кавех, даже если меньше. Даже если ребенок. — Значит у него есть причины, — улыбка на его лице прекращает веселиться. — Но у меня нет. Ты, красивый большой дяденька, я хочу еще посидеть на твоих руках! Аль-Хайтам давно находится в прострационном состоянии. Его действия, его слова, его касания — он совершает их, полагаясь на уровень инстинктов. В голове каша, но он — не Кавех, гораздо хуже в кулинарии, и совсем не знает, как сделать смесь съедобной для переваривания. Маленький Кавех слишком искренне признает свою симпатию к нему, и аль-Хайтам вздыхает. Он выглядит счастливым, шаловливым и не сидящем на одном месте. Шумным, взрывным, действительно громким взрывом. Этого не отнять, это не забрать, характер Кавеха неизменный, но сейчас более бойкий. — А если я тоже окажусь плохим? — аль-Хайтам не спал всю ночь. Он никогда не скажет о глупой причине поступка, но он устал и ему нужен сон, и вместо этого на голову хрупким грузом падает крошечная ноша. И с этой крошечной ношей ему нужно обращаться гораздо трепетнее, чем с будущей версией. — Не окажешься, — демонстративно крутит в разные стороны головой. Туда-сюда, как юла. — А если окажешься, то я тебя поколочу! — Ого, — усмехается аль-Хайтам. — Это звучит как действительно веская причина оставаться хорошим человеком. Кавех — самое настоящее солнце. Он светится, а аль-Хайтам не носит солнечные очки, чтобы защититься, поэтому слепнет. Меркнет от улыбки, тает от детской наивности и невинности. В этом Кавехе еще нет боли утрат и на его плечах не лежит груз ответственности. В его теле нет горечи принятых решений и петель выбора на шее. И аль-Хайтаму нравится такой Кавех. Солнечный так по-настоящему, так чисто. — Вот и договорились! А почему я с тобой живу? Где мои мама и папа? Он не сидит на месте. Срывается с дивана, разглядывает заваленные чем-то столы. Там все: там макеты, чертежи его будущей версии. Там книги на другой половине, брошенные самим аль-Хайтамом. Тут бардак и путаница, в которых разбираются лишь они вдвоем. Кавех с интересом зависает рядом с изображением какого-то здания. Все линии ровные, порой проглядывают нестертые погрешности от наброска. Красивые декорации умещают в себе практичность, но ребенок, кажется, покупается на яркий внешний вид в первую очередь, очарованно тыча пальцем в сторону бумаг. — Это я делал? Я ведь? Ну я? Я стал архитектором?! Кавех шумный, он всегда таким был. Но обычно между его вопросами пауза, в которую можно включить ответы на длинные предложения с разными интонациями. Аль-Хайтам трет точку между глаз, подходя поближе. — Чтобы стать архитектором, тебе пришлось уехать от мамы и папы, — он лжет. Он лжет откровенно и нечестно для ребенка, но по-другому у него не получается. Потому что он знает, что было на самом деле. И знает, как Кавех переживал это. Знает, как топил в бокалах вина горечь, не перекрываемую полусладким вкусом и знает, насколько Кавех был сломлен, вверяя свои слезы на щеках в его ладони. Вверяя эту пелену своего прошлого. Аль-Хайтам помнит боль, которая не утихала месяцами. Может быть, к его годам в его теле действительно не умещается даже хотя бы несколько грамм эмпатии, но он убежден: маленьким людям не стоит рассказывать многую информацию. Их мир невинный и хрупкий, коснешься — рассыпется. Единственный строитель в их коалиции меньше ростом и его крошечные руки едва ли смогут сконструировать новую вселенную, поэтому аль-Хайтам не рискует. Он не умеет обращаться с детьми, но берет Кавеха неуверенно на руки. Кавеху нравится, он опять улыбается, прижимаясь ближе. — Чтобы быть архитектором, обязательно жить с тобой? — хлопает ресницами. Аль-Хайтам может ответить на любой аргумент, на любой выпад в свою сторону. Его реакция мимолетная, пожелает он — и скажет, разобьется об холод слов чужая реакция. Но перед детской искренностью он слаб, перед детской галактикой — слаб еще больше, ставя цель сохранить ее. — Нет, просто… «Просто у тебя, кажется, не было выбора». — Значит взрослому мне ты тоже нравишься? Раз он сам захотел с тобой жить! — Все гораздо тяжелее, — качает головой. Кавех постоянно жалуется на соседство. На то, как его утомил скверный характер или то, что его раздражают эти глупые и бесполезные книги. Они вступают в дискуссии, они режут друг друга без ножа, они друг друга терпят и на этой терпкой основе строится их рутина. Все гораздо тяжелее. Потому что Кавех — это Кавех. Это неразгаданная загадка при всей любви аль-Хайтама к кроссвордам, к непостижимому. Аль-Хайтаму нравится поломка мозга, но Кавех вызывает полный диссонанс. Свои жалобы он смешивает с приготовлением еды — платит, свои колкости с не сразу понятной заботой. И это аль-Хайтам обосновать не может. Он — сама рациональность. Но Кавех — полная хаотичность действий. Комок эмоций, комок чувств. Хочешь распутать — найди начало, а чтобы найти — сначала прикоснись. Это Кавех ни в коем случае не позволит, нет. Он держит на расстоянии вытянутой руки, вперед позволить пройти не даст. Аль-Хайтам бы объяснил простую истину ребенку, если бы мог вывести по формуле ее сам. — Тогда я не понимаю! «Я тоже», — Вырастешь — поймешь, — только и говорит он, заставляя Кавеха надуться. Да, Кавех действительно не меняется. Демонстрирует свое недовольство, вводит в тупик. Только говорит больше обычного и искреннее первоначального устоя, но за остальным порядок дел остается неизменным. Кавех — это Кавех. И он такой, к которому аль-Хайтам давно привык. — Не делай вид, что умнее меня только потому, что старше! — Но если я старше, значит, у меня было больше времени, чтобы пополнить свои знания. Значит, я умнее? — аль-Хайтам отвечает честно. Он все еще плох в разговорах с детьми, но он пытается. Эта проблема не решается за несколько диалоговых фраз, а усталость нависает над его душой сильнее, чем когда-либо еще. Аль-Хайтам держит на руках Кавеха, который начинает мельтешить. Пинаться ногами почти неощутимо, чисто для вида. — Мне не нравится, когда ты прав! — сообщает он. По таким вещам можно понять, что Кавеха никто не подменял. Что это действительно он в своей уменьшенной версии. Самый настоящий, вредный. Который не любит признавать свое поражение и не любит, когда аль-Хайтам оказывается в выигрышном положении. — А мне не нравится, когда меня пинают. Если не прекратишь, то я тебя поставлю на пол, — и мельтешение тут же находит свое окончание, обрываясь недовольным выдохом. — Ты вредный. Теперь я понимаю, почему взрослый я тебя не любит, — и это опять слишком честно для ребенка. Аль-Хайтам вздыхает. Его отношения с Кавехом приобретают привычный расклад даже со второй попытки и даже с соседом в виде маленького человека, с которым проблем должно было быть в несколько раз меньше. Он вздыхает, потому что он не нравится Кавеху. И это не нравится ему самому. К собственному поражению. — Потому что я прав? Аль-Хайтам не уверен, что его ум в порядке. Потому что он спрашивает это у ребенка, потому что он хочет получить ответ. Потому что, возможно, он сможет в этом разобраться и, возможно, это что-то могло бы поменять. Он не уверен, что его ум в полном здравии, потому что желания менять что-то обычно не присутствовало даже на дне бокала мыслей, но, смотря в глаза маленькому Кавеху, внутри него переворачивается вверх дном пустыня непонимания. — Даже если ты прав, люди не всегда хотят это слышать! И, о, это звучит логично. Аль-Хайтам говорит то, что каруселью крутится в его голове. Он говорит остро и, может быть, для кого-то неприятно, но никогда не задумывается, что правда режет, колет. Потому что титул «зазнайки» издавна по праву его, потому что так дразнит его Кавех. — А что люди хотят слышать? — Что-нибудь хорошее, ну! Тебя что, не учили дружить? Ничего, я тебе все расскажу, — и с видом учителя кивает, кивает. Будто действительно знает гораздо больше, чем аль-Хайтам. У аль-Хайтама и правда плохо ладится с людьми, но он и не пытается, чтобы было лучше. Ему не нужно. У него под боком есть противная катастрофа, персональная, и ее хватает, чтобы зарядить и разрядить ежедневную социальную батарейку. Кавех годится на рассказывание историй, на конфликты, на обеды. Кавех может заменить других людей рядом. Его проблема заключается не в дружбе, а в дружбе с Кавехом. И его проблема не была проблемой еще сегодняшней ночью, пока на его руки не оказалась возложена детская ноша. Все еще маленькая, все еще говорливая. Солнечная ноша. — Расскажешь, — соглашается он. — Но сначала нужно пообедать. Аль-Хайтам все еще не отклоняется от традиций. Он звучит коротко, говорит по делу, предпочитает риторике факты. Единственное изменение в речи — необычная мягкость, обращенная к ребенку. Это дитя, оно маленькое. С ним нужно бережнее, чем с хрустальной вазой. Это Кавех, поэтому обращаться следует даже трепетнее. — Ты приготовишь мне что-нибудь вкусное? Тогда ты опять будешь мне нравиться! — Весьма корыстно, — комментирует аль-Хайтам, направляясь в сторону кухни. Он зевает, он устал. Ему стоит скорее покончить с обедом и найти возможность занять детские руки и детский рот чем-то, кроме разговоров. — Я таких слов не знаю, — недовольно звучит Кавех, тут же переключая тему. Кавех не любит зацикливаться на плохом. — А ты всегда хорошо меня кормишь? — Обычно это делаешь ты, — ставит на пол, когда оказывается на кухне. Готовить и так трудно. И точно невозможно с занятой рукой. — Взрослый я вкусно готовит? — …Гм. Достаточно. Аль-Хайтам не делает комплименты. Он не говорит честно, не уходит от правды. Они не обсуждают такое в принципе и их это устраивает. Кавех делает еду, аль-Хайтам отведывает ее на завтрак, обед, ужин. Порой и сам становится за готовку, шумя посудой, размешивая специи. По негласному правилу это тоже никак не комментируется. — Надеюсь, ты его часто за это хвалишь! У аль-Хайтама нет совести. По крайней мере, он был уверен, что ее не оказывалось в наличии каждый раз, когда та требовалось. Судя по всему, обеденный перерыв закончился и сейчас совесть была на своей смене, отрабатывая пропущенное, упущенное. — Почему ты молчишь… — Кавех стоит, думает. Он округляет глаза, пока аль-Хайтам тянется за чем-то из ингредиентов блюда. — Неужели ты его не хвалил! Ты… Ты… — он принимает позу «руки в боки», демонстрируя недовольство. Кажется, желает даже обратиться по имени для пущего эффекта, но вспоминает — ему никто не представлялся. — Аль-Хайтам, — облегчает задачу он. — Ты! Аль-Хайтам! Когда я стану… Стану взрослым… Ты обязан мне сказать, что я хорошо готовлю, понял?! Для ребенка он звучит слишком угрожающе. На аль-Хайтама не действуют угрозы или провокации, но хороший эффект оказывает возникшая совесть. Если это — путь к нормальным взаимоотношениям с Кавехом, то он обязательно подумает над таким вариантом. В далеком или недалеком будущем, когда его проблемой станет вновь шумный не ребенок, а не маленькое дитя. Сейчас у него проблемы поважнее. Эти проблемы хмурятся и ждут ответа на свои слова, пока аль-Хайтам завязывает фартук. — А если не скажу? — он не может позволить себе привычную манеру общения. Это Кавех, но гораздо младше. Он не поймет, не уколет в ответ, и дерзость позволяется только игривая, мягкая. — То я… На тебя обижусь. — И что с того? — С того… Да тебя что, правда ничему не учили? Нельзя обижать тех, кто младше тебя, — нарочито заявляет, топая ногой. Маленький, несносный. В этом есть свое очарование. — Я это обязательно запомню, — кивает аль-Хайтам, продолжая возиться с чем-то на кухне дальше. Кавех внимательно смотрит за каждым действием, увлеченно поднимает взгляд. Он наблюдает, как руки что-то делают, куда-то двигаются. — Ты запомнил, что тебе нужно будет сделать? — с теми же учительскими интонациями, нравоучающими. Проверяющими невыполненное домашнее задание, но аль-Хайтам был достаточно хорошим учеником, чтобы его обычно это не касалось. — Похвалить взрослого Кавеха, — просто соглашается он, отвлеченный на приготовление еды. — Все верно! Только попробуй об этом забыть. Аль-Хайтам не думает, что попробует. По крайней мере, не думает сейчас. Его нынешняя компетенция в кастрюле и с этой вещью из списка дел нужно поскорее расправиться.

***

Аль-Хайтама всегда интересовал Кавех. Интересовал в исключительно научном смысле. Кавех не поддавался никакому из жизненных правил, по которым жил аль-Хайтам. В первую очередь он думал о других и только потом — о себе. Тащил со дна океана утопающих, грозясь погрязнуть в пучине и самому, так никого и не приведя к спасительной точке. Велся на провокации и краснел от гнева, вел себя искренне и картинно одновременно, делая несовместимое сочетаемым в одном только себе. Аль-Хайтам крутил головоломку туда-сюда. Туда. Сюда. Он пытался говорить и обжигался, он пытался дискутировать и получал непозволительный холод. Он пытался протянуть руку, доставая уже Кавеха из океана, но Кавех совсем не был согласен с тем, что он тонет. Он отнекивался, откашливался и задыхался. Делал что угодно кроме того, чтобы протянуть руку в ответ, сжать. Опереться и спастись. Когда Кавех позволил удержать его за запястье, вытягивая чуть ли не из самой Бездны, аль-Хайтаму причудилось, что после этого станет проще. Не стало. Кавех — это Кавех. Он невыносимый, он тяжелый. Он труднее всех письмен на разных языках, старинных и древних, посыпанных песками Сумеру и в них ползущих веками. Кавех — это Кавех. И его невозможно отгадать без ключа. Ключ сейчас стоит перед ним, маленький, яркий. Все еще по-солнечному светится и улыбается так светло, как никогда не улыбался до этого. — Ты такой крутой, когда не бурчишь! И готовишь очень вкусно! И вообще ты классный. — Пару минут назад ты говорил мне совсем другое. — Ну вот опять ты это делаешь, прекрати! Аль-Хайтам не понимает, что именно он «делает». Он ведет себя как обычно по меркам своего типичного поведения. И если в категорию «прекрати» входит понятие «не веди себя как аль-Хайтам», то это… тяжелая задача. — Ох, — только и произносит он. — Лучше скажи мне, чем обычно занимаются дети. Я тебе это куплю. «Ты крутой, классный». Аль-Хайтам не может воспринимать это полноценно из уст Кавеха. Потому что Кавех умеет только выражать недовольства в его сторону. Бурчать не меньше, чем он сам, разъедать солью слов вроде «ты самый ужасный сосед, который у меня только мог быть». Это совсем не вяжется с тем, что он слышит сейчас, поэтому аль-Хайтам предпочитает игнорировать. Ему приятно. Безусловно приятно, но его сознание понимает это не до конца. И ему было бы в сотню раз приятнее, услышь он это от сознательного и взрослого Кавеха вместо привычных «почестей». И его сознание понимает это медленно, неторопливо. Еще дольше, чем что-либо еще. — Я хочу строить дом! — Тебе нужен детский набор с замком или вроде того? — уточняет аль-Хайтам, записывая в блокноте головы мысль. — Нет, я хочу строить настоящий дом! Кавех точно проблемный. Он вызывает проблемы даже своими едва выполнимыми запросами, над решением которых приходится задумываться. Секунду, две, три. Аль-Хайтам в прострации, не отвечает, думает. Он зависает будто, загружается и находит какой-то путь исправления ситуации. — Ты уверен, что таким занимаются все дети? — не верит, но и не спорит. — Но если ты этого хочешь, то сделай рисунок и по нему действительно можно попробовать что-то построить. — Я шучу, я шучу! — спешно добавляет ребенок почти испуганно, засматриваясь на чужую задумчивость и серьезность. — Аль-Хайтам, тебе стоит научиться понимать шутки! — Но я могу организовать что-то такое, если ты действительно в этом нуждаешься. — Так ты еще и богатый дяденька?! И как только ты с будущим мной стали жить вместе… Аль-Хайтам не задумывается о своих деньгах. Они есть и есть, они лежат и порой тратятся на то, что хочет Кавех. На потребности тратятся, на продукты, на что-то еще, необходимое для дома. На что-то, что пригождается по работе, но это самый редкий случай. Кавех не любит поблажки, не любит подарки, но аль-Хайтам кидает ему в лицо новую дорогую блузку, не оставляя выбора. Может быть, он действительно богатый дяденька. — Так получилось. Так что ты хочешь? — Я хочу… Хочу сидеть с тобой и дальше! — Я спрашиваю, что я могу тебе купить. — Тогда мне ничего не нужно. Кавех не любит поблажки, не любит подарки. Поэтому аль-Хайтам ведет себя так, что отказаться невозможно. Неосознанно давит, неопознанно впихивает в самые руки что-то заветное, дорогое. Уже без ценника, чтобы не вызывать конфуз, и уже не подлежащее возврату. Шипит что-то вроде «если не нравится, то выкинь», и смотрит, как Кавех прижимает «подарок» к себе покрепче, отказывается. С ребенком так не получится. Аль-Хайтам иначе не умеет, не умеет и вести долгие диалоги, но спрашивает. Пытается общаться и почти что успешно, за несколько часов видит очевидно положительные результаты контакта с маленьким человеком. — Ты не будешь мне что-то за это должен, — уточняет он. Аль-Хайтам давно подмечает — это проблема, беспокоящая Кавеха. Он ненавидит оказываться в долгу до дрожи, до мурашек. Аль-Хайтам думает, что это идет из-за Алькасар-сарая: несколько миллионов, если не миллиардов, заставили бы почти любого заминаться на теме денег. И Кавеха в первую очередь, но, кажется, это просто его характер. Такой он, любящий заработать на свое сам. Отплатить. — Правда? — он недоверчиво смотрит, но выдыхает спустя пару секунд. Неслышимо выдыхает почти. — Но мне все равно ничего не нужно. Аль-Хайтам беспомощен, когда дело касается Кавеха. Потому что он опять оказывается в ситуации, когда совсем не знает, что нужно совершить, чтобы дело не приняло худший из возможных оборот. Решение проблемы с коллективным разумом давалось ему гораздо проще, чем решение проблемы с маленьким человеком. И это совсем немного щекочет стыдом. Немного. — Но я могу дать тебе что угодно, — он не понимает. Совсем не понимает и грузит своим непониманием этого маленького человека. — Как же ты не понимаешь! — почти что читает мысли Кавех. Он проницателен, так удивительно проницателен удивительными моментами. — Мне правда нужно только то, чтобы ты и дальше катал меня на руках и говорил эти странные вещи! — Так мне говорить их или нет? Он заминается, произносит не сразу. Он действительно не понимает, не знает, куда нужно проложить линию, ведущую к сердцу Кавеха. С научной точки зрения. Как к объекту наблюдения, долгого и внимательного. — Вот, именно так и делай, — улыбается Кавех. Ему весело, его веселит ступор аль-Хайтама. Аль-Хайтаму не весело, но он готов совсем немного потерпеть сегодня. И завтра тоже. И столько, сколько понадобится, пока не будет обеспечено возвращение в обычное состояние. И в обычном состоянии тоже.

***

У детей рано наступает тихий час. Тихий час сейчас больше всего желает и сам аль-Хайтам, потому что прошлая ночь по вине ожидания Кавеха оказалась бессонной. Такой же бессонной, как сегодняшний день: он хочет прикрыть глаза, погружаясь в Бездну. Всматриваясь в белые точки, возможно, звезд. Сталкиваться с одной незадачей за другой ему совсем не по душе. Кавех не хочет спать в своей кровати, он пытается вылезти, уйти. Свет горит недостаточно ярко, окна излишне закрыты. Под постелью точно прячутся монстры, а в комнате слишком одиноко для того, чтобы засыпать. Под боком нет любимой плюшевой игрушки и за ее замену может сойти только сам аль-Хайтам: так на одном дыхании произносит Кавех. И ему невозможно отказать. Не потому, что это Кавех. Точно не потому, ведь обычно сделать это проще рабочих докладов по маленьким делам. — Почему твоя кровать больше моей? Это нечестно! — Потому что это мой дом, все честно. — Нечестно! Это наш дом, ты сам так говорил! — Я не мог сказать такой глупости. — Но ты точно говорил! — Это не так. Аль-Хайтам позиционирует себя как достаточно взрослого человека, но встревает в перепалку с ребенком десяти лет. Он чувствует свой интеллект опущенным до такого же возраста, но почти не жалеет: в его ровном тоне звенят мелодично, но тихо, рассмешенные нотки веселья. Совсем негромкие, почти не поймаешь слухом, но постараться стоит. Он не знает, что именно его веселит: собственная глупость или персональное G2V вместо лампочки темной ночью. — Спокойной ночи, богатый и вредный дяденька. — Не называй меня так.

***

Кавех теплый, мягкий. Он крошечный и жмется к руке аль-Хайтама как к спасательной соломинке, и аль-Хайтаму приходится полежать в постели на несколько часов дольше. Потому что не в его компетенции будить ребенка. Потому что не в его силах спихивать чужие пальцы и выгружать из сладостных путей сновидений У него нет чувства такта, но совесть исправно продолжает свое функционирование, порой напоминая о себе. Как сейчас. Аль-Хайтам смотрит в маленького человека рядом с собой: он еще совсем юн и не знает, сколько ему придется пройти в будущем. Он смотрит на все удивленными глазами и веселится так искренне, как делает взрослый Кавех, но его взгляд никогда не затмевается воспоминаниями. У этого маленького человека все так хорошо, что он радуется большой кровати или вкусному красноплоднику. Аль-Хайтам с непрошенным теплом хотел бы продлить состояние Кавеха в таком положении: дать ему побыть ребенком, отдохнуть. Отсидеться в крошечном теле подальше от долгов и подальше от проблем с представителями человеческого общества, в том числе с ним самим. Но в Селестии нет ничего святого. В этом приходится убедиться, когда Кавеха будит стук в дверь. Тихий, негромкий, но достаточный для прерывания хрупкого сна. Аль-Хайтам выглядит особенно недовольно, когда открывает дверь. Его выражение лица никогда не бывает приветливым, но сейчас во взгляде читается минимальное количество из возможного дружелюбия. — И-извините! — запинается Коллеи, переминаясь с ноги на ногу, когда чувствует на себе почти праведный гнев. Она не виновата, нет, и аль-Хайтам смягчается. — Наставник сказал, что вам обязательно нужно посетить его. Кавех начинает топтаться рядом, привлекая к себе все внимание. Маленький. Шумный. Всегда таким был и будет. — Мы должны куда-то пойти с этой принцессой? Аль-Хайтам обнаруживает в Кавехе все больше навыков, данных детством. Природное обаяние и ласковое обращение топит сердце Коллеи эффективнее рассказов о чем-то Тигнари. — Все верно, я провожу вас, — она засматривается на эти горящие глаза. Аль-Хайтам полностью понимает девичьи чувства: этот ребенок заразительно светлый. Зараза не должна быть такой приятной, такой… Такой. Просто такой, точно не должна, он знает.

***

— Он будет расти где-то пару дней, — радует или разочаровывает Тигнари. Аль-Хайтам пока что не определяется, он держит на руках Кавеха, крутящегося в разные стороны. Кавех крутится, крутятся и собственные мысли, отводя каруселью от реальности. — Но постепенно. — Конкретизируй. — Сейчас ему около десяти. Но сегодня-завтра он окажется в возрасте в районе пятнадцати. Затем он вернется в привычное состояние, — Тигнари занимается чем-то своим. Коллеи вертится под его руками, увлеченная уже какими-то цветами. Чем-то еще не из круга интересов аль-Хайтама. — Я так быстро стану взрослым? Как круто! «Ничего «крутого», — думается аль-Хайтаму. Ни капли хорошего в бокале взрослой жизни Кавеха, невкусной ему самому. Горькой или кислой, точно не сладкой как из сахарных детских мечт. Десерт красивый только на вид, не на вкус. Аль-Хайтам разочаровывать не хочет, держит покрепче, вздыхает. — И правда, так быстро, — уныло соглашается Коллеи, отвлекаясь от своих похождений. Она замирает напротив Кавеха, улыбается, крепит ему на голову какой-то цветочный венок. «Вот чем она занималась», — тоже маленький человек, только немного старше. — Мне кажется, он такой душка! — Принцесса сделала мне такое красивое украшение! Я буду его хранить, — Кавех щупает цветы и стебли, убеждается в их реалистичности. В том, что они самые настоящие и вкусно пахнут и в том, что это было собрано точно для него. — Большое спасибо! Венок на его голове как изящная корона — те инкрустированы обычно дорогими сияющими камнями. Сияющими, яркими, все еще как Кавех. Янтари заставляют светоотражением загораться других улыбкой тоже и, будь аль-Хайтам более слабовольным, он бы поддался пагубному влиянию. Потому что с Кавехом сейчас иначе тяжело, взгляд на него — и улыбка лезет сама. Но аль-Хайтаму она не к лицу, не сейчас. Он сдерживает, держит лицо. — Тебе правда нравится? — Коллеи не сдерживает, она улыбается и сияет в ответ. — Конечно! Это очень круто. Скажи, аль-Хайтам? Мне ведь идет? Она точно какая-нибудь волшебница! Аль-Хайтаму приходится посмотреть на него опять, убедиться. Он и так знает, что Кавеху к лицу любая вещь. Драгоценная или красивая, уродливая или самая отвратительная — на нем мешок из-под картошки смотрелся бы как последний писк моды. «Но Кавех должен ходить только в самых лучших вещах», — заключает он. И запоминает, какие подарки могут порадовать, запомниться. Вызвать такую бурю эмоций, чтобы не как обычно, а пылко. Чтобы как сейчас. — Идет, — кивает аль-Хайтам, переключаясь на Тигнари. Тот отмалчивается, в чем-то копается. — Вы нашли зачинщика? — Конечно. — Мне потребуются подробности, — Тигнари сговорчивый, он соглашается, не препятствует. Они о чем-то еще коротко беседуют, пока Коллеи забирает Кавеха себе, занимаясь откровенно детскими делами. Аль-Хайтам взглядом родительской фигуры оглядывает обоих, порой вздыхает, выдыхает, поворачивается обратно к Тигнари. Кавех проблемный.

***

Кавех плетется по Большому Базару рядом с аль-Хайтамом. Он испуганно хватается за руку, чтобы не потеряться, а аль-Хайтам, ощущая детское тепло, вздыхает пуще прежнего. Он не убирает ладонь, сжимает покрепче и тащит за собой вперед, снижая шаг до более позволительного маленькому человеку. У торговцев приходится набирать побольше фруктов, которые едва умещаются. Все здороваются, шумят и галдят, и на улицах Сумеру льется тепло. Даже оно не такое сильное, как от дитя под боком. — Зачем нам столько всего? Это потому, что я люблю фрукты?! Ведь поэтому, правда? Именно поэтому. В обычных условиях аль-Хайтам ищет любое весомое оправдание: красноплодники важны для чего-нибудь там в крови, а персики зайтуны точно улучшают здоровье. Так и есть, точно так. Совсем не потому, что Кавех за обе щеки уплетает природную сладость, занимаясь очередным проектом. — Может быть, — только и поводит плечом он, не давая четкого ответа. Кавеху не нужен четкий ответ. Его воображение богатое, а фантазия справляется с целью без чьей-либо помощи: он придумывает продолжение реплики, поддержка не требуется. Так всегда. Что-то себе накручивает, что-то перекручивает, нечто переворачивает и делает свои, кавеховские выводы. — Тебе стоит быть гораздо честнее с будущим мной. — Мне кажется, ты слишком много командуешь. — Это только кажется! Аль-Хайтам достаточно честен, когда угрожает лишением ключа в целях профилактики. Он честен в подобных мелочах и невероятно лжив в своих дурных манерах, потому что рядом с Кавехом характер прокисает молоком на жаре. Потому что Кавех — солнце, но оно обжигает, не греет. Найти подход к светилу тяжелее, чем из зеркального лабиринта выход. Но ему стрелочками как в игре сейчас показывают, куда нужно идти, и он делает заметки в своей голове дальше, принимая. Запоминая как один из возможных методов решения проблемы с непониманием, как ключ к разгадке. — Ты как дитя, — по привычке качает головой он, дальше загребая какую-то красивую вещицу уже по инерции. Потому что аль-Хайтам не смотрит на ценники, но приглядывается к ненужным предметам на рынке. Это точно подойдет Кавеху, красивые серьги в его угловатом духе. Их взгляды на мир полностью противоположны друг другу, но «подаренные» блузы и кинутые небрежно на стол украшения всегда оказываются на архитекторе без лишних комментариев. В чем-то они похожи. — Я и есть дитя! — восклицает Кавех. С этим не поспорить. Один: один с маленьким человеком. — Вау! Какие потрясающие. Люблю такие цвета, мои любимые! — Я не знал, что тебе по душе бирюзовый. Аль-Хайтам меньше всего вглядывается в цветовую композицию. Он приглядывается к серьгам, рассматривает, проводя параллель с привычной шкатулкой украшений Кавеха. Сопоставляет и находит аргументы схожести и выявляет различия, вынося вердикт: в его вкусе. — Ты такой глупый! У тебя ведь вся одежда в таких оттенках. Конечно, мне нравится! — он щупает серьги на своих ушах, звенит. — Это ведь взрослого Кавеха? Смотри-смотри, тут тоже бирюзовый! Кавех выдает себя с потрохами. Он выворачивает себя будущего наизнанку, что-то рассказывает, бурчит о чувствах. Он совсем не знает, что во взрослом возрасте точно не сказал бы ничего в этом духе и ни в жизнь не произнес бы хотя бы об одной эмоции аль-Хайтаму. Потому что они странные соседи, живущие под одной крышей, но в параллельных вселенных. Аль-Хайтам не заглядывает в чужие внутренности, ему приятнее разбираться самому. Молочные пазлы так тяжело складывать и белесый цвет потом пестрит одним бессмысленным пятном, но в этом точно есть хотя бы сантиметр смысла. — И правда. Какой я глупый. — Не спорь со мной, ты… Ой, ты согласился! Все верно, ты глупый! Это признание веселит Кавеха. Аль-Хайтам вертит в голове мысль, развивает дальше. Может быть, он действительно делает лаконичный и единственный пока что шаг к пониманию. Но он его делает.

***

Аль-Хайтаму не тяжело найти повод занять свои руки или другие конечности. От него постоянно что-то и кому-то нужно, дела совета или Академии нахлынуть могут в любой момент рекой проблем. Но он не находится в воде, он стоит на земле на достаточном расстоянии, наблюдая за потопом со стороны. Аль-Хайтам не делает то, чего он не хочет. Он избегает ненужных ему сейчас дел и исчезает, когда работа на сегодняшний день не слишком лежит на пути у желания ей заниматься. Он исполняет, конечно, все нужное, все заветное. Немного позже и всегда точно в срок, делает это дома под бубнеж, под кавеховские недовольства. Поэтому если бы он действительно не хотел возиться с Кавехом, то… — Я точно вырасту, когда усну? Так сказал тот страшный дяденька? — Да. — Тогда я не хочу засыпать прямо сейчас. — Но ты ведь поскорее хотел вырасти. В Кавехе противоречий ничуть не меньше, чем в самом аль-Хайтаме. Он думает одно, говорит третье, а делает второе. Последовательность его поступков нарушена точно также, как и мыслительная цепочка, и именно это добавляет Кавеху индивидуальности. Его не разгадать, не проявить как видеопленку. — Я уже передумал. — Так быстро? — Именно! — И почему же? Кавех перестает жевать фрукт. Он соскакивает с дивана и проносится назад, резвится, оборачивая круги и сводя с ума этой вереницей. В словах проступает грусть. Аль-Хайтам на эмпатическом уровне не ощущает человеческих чувств, но маленький Кавех скрывает их гораздо хуже себя в своем обыкновении прожевывать тоску и проглатывать молча. Становиться поводом печали для ребенка — слишком уж подло со стороны взрослого человека. Он встает за Кавехом и пытается поймать, но активное и ребячливое солнце проскальзывает как Земля вокруг сутками. Аль-Хайтам не бегает, не торопится, но находит в себе ловкость и хитрость поднять на руки. — Отпусти! — Мне правда это сделать? — Нет. Кавех — ходячее противоречие. Но аль-Хайтам совсем не лучше, он это знает лучше научных догм. — Тогда почему ты передумал расти? Кавех отворачивает голову в сторону. Он не смотрит в глаза, не свергает красной шпинелью радужки. Надувает щеки, хмурится. Точно дитя, точно. — Вот и не скажу! Ему легче легкого делать комплименты и проще, чем разобраться в своих чертежах, вводить аль-Хайтама в ступор. Маленький Кавех отличается предельной честностью, контрастируя со взрослой версией по-весомому очевидно. Сейчас он заставляет окунаться в будущее невольно легким дуновением вредности. Аль-Хайтам силен в защите, силен в обороне. Он силен своими знаниями, разумом и неплох во владении глазом бога. И предельная слабость зашкаливает от любых слов Кавеха. С ним тяжело, с ним трудно и непонятно — аль-Хайтаму приходится отходить от привычных паттернов, заведенных кнопкой «по умолчанию». — Пожалуйста, Кавех. Метод волшебного слова оказывает воистину магический эффект. Кавех поворачивается, словно не веря. Словно желает повторения приятного сочетания с собственным именем. — Ты правда такие слова знаешь?! — хихикает он, не вкладывая в это ничего дурного. Аль-Хайтам не в силах на него злиться, сегодня и вчера в этом доме уже зашкаливает количество детей. Двух не переварить, нет. — Тогда, ну!.. — он мнется, неуверенно обнимает руками чужую шею. Прижимается опять поближе, цепляясь за одежду. — Я просто хочу провести с тобой еще время. Теперь аль-Хайтам сомневается в личности Кавеха. Инопланетный разум, быть может, обладает удивительной реакцией и способностью к мгновенной подмене на месте. — Вот как, — озадаченно произносит. Он потребует моральную компенсацию с Кавеха следующей неделей. — Можешь лечь позже. Такое решение тебя устроит? — Если ты поделаешь со мной всякие глупости! Аль-Хайтам и так делает сплошные глупости второй по календарному счету день. Он следит за ребенком, не занимается работой и перекладывает нужные бумаги на позднее, заставляя будущего не Кавеха, а себя, захлебываться в манускриптах. Вполне осознанно, точно не с разумом десятилетнего ребенка. — И какие же «глупости» ты имеешь в виду? — Дом из подушек! Этот мы точно сможем построить, — улыбается, улыбается. Как же чисто улыбается Кавех, и как же незаконно выглядит эта улыбка в отражении глаз. Так нельзя, просто преступно и совершенно нечестно быть очаровательным ребенком, отражающим лучи плавящим потоком в холодное сердце аль-Хайтама. Оно в Вечных льдах, нетающих обычно и сейчас обращающихся в самую настоящую воду. Делай так Кавех взрослой версией себя, то количество сарказма в аль-Хайтаме значительно бы сократилось. Потому что в этой арке его образ главного героя бессилен перед устрашающей силой красоты и очарования. — Раз тебе так угодно. Со всего дома собираются подушки. Кладутся одна на другую под четким руководством Кавеха, переваливаются вдоль, раскидываются поперек. Вот тут — стена, а чуть выше — крыша. Она плоская и совсем нереалистичная, почти падает, но Кавех поправляет. Находит, обо что можно опереть, делая конструкцию гораздо крепче и надежнее. Он — архитектор. Изобретатель, гений. Аль-Хайтам в этом убеждается опять, опять вслушивается в совсем не детский лепет, совершенно серьезно сооружая подушечный рай. — Не-ет, аль-Хайтам! Убери это отсюда, ну! Оно ведь упадет, — осуждает он и передвигает сам. Так, как нужно. Чтобы точно не развалилось, чтобы держалось и выглядело хорошо. Это забава под стать дитя, но аль-Хайтам относится важнее, чем к своей работе. — Понял теперь, как это делается? — аль-Хайтам кивает. — Вот и замечательно! Мы достроили! — И зачем мы это делали? — почти риторически вопрошает. — Чтобы сегодня мы спали там, в нашем доме! — Для чего требуется в доме еще один дом? — Просто так! Весело же было! Все, пошли туда уже. И ему, маленькому, гораздо легче пролезть в импровизированный вход. Не поломать конструкцию весомым движением, просто проползти внутрь и устроиться в подобии неплотной крепости. Аль-Хайтаму — настоящее испытание без препятствий безопасно погрузиться в сегодняшную кровать. Он длиннее, шире и не совсем подходит под возрастную категорию людей, которым стоит оказываться внутри. Но Кавех этого хочет. И ближайшие несколько дней аль-Хайтам бессилен против его просьб. Секретарь сумерской Академии, верховный мудрец или кто-нибудь еще — все его титулы отходят на задний план, впереди на авансцене только он: взрослый, стоящий на коленях и глупо карабкающийся в подушечный дом. Головой он ударяется о потолок, если не сгибается в три погибели и, ссутулившись из-за этого, оседает вниз. Кавех смеется. Колокольчики не такие мелодичные, не такие звенящие. Его смех переливается всеми нотами детской легкостью. — Что? Я выгляжу настолько глупо? — аль-Хайтам не скрывает негодование. Он пялится, думает, рассуждает. — Немного. Но это все равно классно! «Классно». Это слово совсем не вяжется с аль-Хайтамом ни в каком значении, понятии. Даже если прокрутить и полностью поменять смысл — не вяжется. Из уст Кавеха в его сторону тем более не шьется, не сплетается. — Надеюсь, теперь ты можешь лечь спать. Аль-Хайтам все свои вопросы опускает на дно колодца сознания. На них не дать ответ ребенку при всей детской искренности, потому что с какими-то последствиями своих необдуманных решений должен сталкиваться непосредственно Кавех. Непосредственно сосед, непосредственно тот, кто ходит по тонкой нити приключений круглые сутки. — Ну почему-у ты всегда такой серьезный? — дует щеки. Думает, крутит пальцем у виска и потом палец этот подносит к уголкам губ аль-Хайтама. Подносит второй, к противоположной стороне, а затем оттягивает вверх. — Улыбнулся бы хотя бы раз! — Обязательно сделаю это, когда появится веский повод. — Гадкий ты! — Не думаю, что это мотивирует улыбнуться. — Противный! Вредный! «Гадкий, противный, вредный». Это куда больше входит в вышивку его характера, в ткань его сознания. В швейные иглы, которые Кавех втыкает в кожу, описывая своего соседа. Гадкий, противный, вредный. И сегодня — делает одолжение — сговорчивый. По ребяческой просьбе отыскивает в рядах тяжелых для прочтения книг что-то близкое к мифологии (кажется, на полке Кавеха), соглашается озвучить какие-то из строк, глав. Аль-Хайтам читает монотонно, по-дикторски. Его интонации не подчеркивают важные моменты, они не подчеркивают ничего кроме ровной полосы низковатого звука. Но Кавеху нравится, и это ключевое, это главное. Он вслушивается в слетающие с языка буквы и прикрывает глаза, зевает. — Те сережки, — сонно произносит он, отчего-то вспоминая. В голове Кавеха библиотека мыслей перевернута. Шкафы разгромлены, а свитки дум лежат вверх дном. От сказочной тематики он переходит к драгоценности, давно закинутой на чистые хайтамовские полки. К драгоценности, которую он вручит когда-нибудь потом неаккуратным жестом, грубым и подлым. — С ними что-то не так? — Они бирюзовые, очень-очень красивые. — Ты это уже говорил. — Как твои глаза, аль-Хайтам! Точно не забудь подарить их мне в будущем… По отношению к аль-Хайтаму никогда не бывали скупы на комплименты. Богатство приятных фраз давно перестало им цениться, стабильные горы не денег, а слов «ты гений» и прочих стали обыденностью. Чем-то более рутинным, чем перепалки с Кавехом. Чем-то более обычным, чем глоток бодрящего напитка ранним пробуждением. Аль-Хайтам давно не коллекционирует комплименты, но все увлечения берут с чего-то начало. И оно было положено, прокопано, создано естественным путем. И если собирать из уст Кавеха яд — будни, то ловить с его губ терпкую пряность — новое хобби. — Уж постараюсь. Город засыпает. И архитектор засыпает вместе с городом. Он маленький, ему десять лет. Он несносный и буйный, полный комплект, противоречащий излюбленной тишине и манящему одиночеству. Полный комплект, с которым расставаться — в печаль, потому что аль-Хайтам давно привыкает к тому, когда буйно. С Кавехом не бывает легко, не бывает просто. С Кавехом только наоборот: через тернии к звездам. Его десятилетний возраст, кажется, самый спокойный жизненный этап, потому что дальше тринадцать. Поступление в Академию, начало конца. И аль-Хайтам не ставит гарантию на то, что он это вынесет.

***

Сон аль-Хайтама непоколебимее любой крепостной стены. Но он просыпается от плача, почти скулежа. Тихого, втягиваемого в себя и старательно подавляемого последними душевными силами: он чувствует. Аль-Хайтам не сразу открывает глаза, он соображает. Прогружает базу данных, поднимаясь на локтях и удивленно опуская взгляд к ребенку рядом. Уже не такому маленькому: лет тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. Аль-Хайтам все еще слаб на определение возраста с глазу на глаз, он бессилен в детях и тем более в определении диапазона маленькости. Кавех дергается во сне, он вошкается. Он ворочается и точно рыдает: по щекам стекает водопадье прозрачных слез. Очередная слабая для аль-Хайтама сфера деятельности попадает под неуловимый прицел. Кавех пинается. Он почти задевает ногой подушечную стену, чуть не разрушая сооружение. Царство кошмаров сегодня выбирает свою небольшую жертву. И аль-Хайтам не спаситель, но по сценарному ходу ему точно предстоит вызволить из плена нелицеприятных снов Кавеха. Аль-Хайтам едва касается чужой щеки пальцем, стараясь привести в реальность. Он надавливает осторожно сильнее и, определяя это действие как бесполезное, переходит к плану Б: чуть потрясти в стороны. Аль-Хайтам слишком осторожен по отношению к ребенку, невесомо дотрагиваясь еще несколько раз. Он не уверен, что когда-либо с таким сталкивался ранее на практике и не уверен, что хотя бы какой-то из приходящих в голову методов возымеет эффект. — Кавех, — аль-Хайтам начинает трясти сильнее, стараясь вразумить. Разбудить. Он зовет еще раз, два. Аль-Хайтам зовет немного подросшую фигуру в надежде отхода ее из царствия снов самостоятельно, лишь с небольшой группой поддержки в виде становящихся чуть активнее действий и почти неслышимых слов. — Кавех, просыпайся, — он вздыхает, вздыхает тяжко. Тяжело, неприятно, потому что наблюдать за плачущим Кавехом — отдельная ступень ада. В преисподней много ярусов, но личная камера пыток оказывается перед его глазами на расстоянии нескольких сантиметров. Утро раннее и солнечное, но сквозь подушки лучам не проскрестись, и тьма захватывает мягкие стены и потолок: освещение едва пробирается сквозь почти несуществующие проплешины. Личная камера пыток. Потому что Кавех не должен плакать. — Кавех, — аль-Хайтам зовет по инерции, держа маленькую ладонь в своей. Кавех плачет сильнее, он рыдает. Кавеху больно и аль-Хайтам пытается в истории событий восстановить цепочку, найти временной отрезок чужой жизни и выявить причину кошмаров. Но первостепенно — разбудить. Сон у Кавеха тревожный, он все еще содрогается. Но не просыпается, потому что движения все еще слишком легкие и свободные, а шепот тихий и спокойный. — Ты ведь не бросаешь меня, правда? — он начинает бубнить это, повторяя кругами огненной Геены. — Вставай уже, я рядом, — на уровень громче произносит аль-Хайтам. Аль-Хайтам — дрейфующая в море глыба льда. Айсберги плавают в одиночестве и топят корабли, извиняясь, делая неосознанно. Но Кавех — солнце, всегда солнце. Аль-Хайтам тает, что бы он ни делал, а слезы обжигают больше улыбки, заставляя сливаться с немногогранной тонной воды. Ровный тон звучит эмоциональнее обычного. Аль-Хайтам связывает это с неосознанной тревогой из-за долгого пробуждения и, пожалуй, с тем, что Кавех плачет. Потому что это Кавех, он не должен плакать, нет. — Не уходи от меня, — только и шепчет он в перерывах между рыданиями. Кавеху к лицу жаловаться на него как на соседа. Ему к лицу примерять красивые вещи и хвастаться эскизами немногочисленных проектов. В его духе заниматься глупостями и вкладывать в свои рассказы чувств больше, чем в любом переломном событии в жизни аль-Хайтама, но точно не плакать. Бирюзовый Кавеху идет больше красного. — Кавех, все хорошо, просыпайся, — аль-Хайтам все еще действует по инерции. — Я рядом и никуда не уйду. По интуиции, сейчас приглушенной. Он не умеет подбирать слова и «вести себя по-человечески», как комментирует обычно Кавех. Эмпатическая сторона откладывается в нем минимальным процентом, и сейчас аль-Хайтам выражает это самое глубокое в своей жизни сожаление. Потому что Кавех плачет. Но его слова, кажется, действуют. Кавех открывает глаза резко и шумно, тоже поднимаясь на локтях. Он инстинктивно вырывает свою руку из чужой, держащей его, и хлопает ресницами, стараясь прийти в себя. Лицо краснеет от еще пробегающих слезных дорожек, а нос шмыгает почти насморком, вызванным кошмаром. Потерянность в радужке читается проще любого из древних трактатов, потому что он в незнакомом доме. Потому что он в темном помещении и ему снится кошмар об отце, о матери — аль-Хайтам вспоминает это не сразу, но восстанавливает смысловую цепочку старой кавеховской исповеди о своей жизни. Аль-Хайтам точно проигрывает в лотерее, потому что сейчас Кавеху лет как во время первых годов обучения в Академии. Как недалеко от смерти его отца, как недалеко от ухода его матери и как недалеко от общего проекта, который сваливается им на плечи и опадает в результате Витой бездной между ними. Кавех шмыгает носом. Он только просыпается, сонно зевает и обхватывает свои колени руками, прижимая к себе поближе. Он ощущает себя незащищенно; аль-Хайтам чувствует. — Это продолжение моего кошмара? Иначе не понимаю, почему мне снишься ты, Хайтам, — Кавех старается звучать высокомерно. — Эй, почему ты выше меня? В его голосе меньше детской наивности и установленная между ними невидимая дистанция говорит о том, что это период середины проекта. Когда аль-Хайтам и Кавех оба делают выводы: им не посмотреть на мир одинаково никогда в жизни. Потому что для совершения того нужно перевернуть вселенную целиком. Когда доверие между ними рушится в крошку и мажется из-за неоправданных ожиданий, а люди, использующие Кавеха, только топчут аль-Хайтамовску правду о нездоровом альтруизме. Когда Кавеху больше стоит думать о себе, чем о других. Когда Кавех руку помощи отвергает, заваливаясь со своим окружением в точку невозврата. Он выглядит слишком слабым для говорящего такие грубые вещи. И слишком сильным для того, кто выделяет свой яд ртом, мокро-соленым от слез. — Я бы задумался на твоем месте о том, почему ты ниже, — аль-Хайтам выглядит опять уставше. Сейчас раннее утро, в его копилке бессонная ночь и проведенный в развлечениях с маленьким Кавехом день. В его планах введение в курс дела нынешней возрастной категории своего соседа. Дополнительный пункт со звездочкой — пережить две ночи с этим периодом жизни Кавеха под руку, не усугубляя ситуацию. Кавех переводит тему умело. Он не любит слабость, прикрывая ее чем-то. Он закрывает свои глаза на боль и подносит ладони к чужим векам, не давая увидеть тоску и другим. Потому что это Кавех, ему так проще. Ему проще игнорирование проблем и иллюзорность хорошего настоящего и будущего, не содержащего в себе и пикселя печали. Кавех не заговаривает про слезы, вскользь цедит про кошмар и сводит диалог к росту. Длительное сожительство и давнее знакомство давно заставляют аль-Хайтама выявить эти уловки на собственную удочку. Он вернется к этому позже. — Ты воспользовался машиной времени и пришел ко мне из будущего, чтобы поиздеваться? — Кавех язвит. Кавех маленькая и красивая язва, это точно он. — Ты ведь у нас такой талантливый, я бы не удивился. «Талант». Вместо яблока раздора «талант» давно падает между ними разбоем, расширяя Бездну еще более неотвратимо. Аль-Хайтам не любит это слово. Он не верит в удачу, но знает — жизнь предоставляет ему подарков судьбы гораздо больше, чем Кавеху, и способности к учебе в ряде этих нескромных презентов. Кавех в лотереях гораздо более несчастлив, ему кубы гарантируют только черную полосу, по которой он идет со слишком гордой улыбкой на лице. Его оценки хуже аль-Хайтамовских, его позиция слишком близка к бездумной благотворительности, и ресурсы он отдает слишком щедро, не щадя себя. Попытки помочь Кавех сводит к самоутверждению, попытки помочь Кавех не терпит. Потому что Кавех самостоятельный, он думает, что справится. Что его ресурсы бесконечны, а помощь другим безгранична и всегда окупаема. Что мир не такой жестокий и улыбнется к нему опять, как в счастливом безоблачном детстве. Аль-Хайтаму вспоминать исповедь Кавеха в баре — кровью обливать сердце. Аль-Хайтам чувствует мало, приглушенно. Его эмоции теснятся в коробке без выхода, но при взгляде на Кавеха стекают слишком буйно. Цепляются, мешаются. Кавех все еще выглядит слабо, беззащитно. Слезы остывают и высыхают на щеках, он выпрямляет спину. И аль-Хайтаму образы навевают о том, когда Кавех сидит также с бутылкой алкоголя. Когда он цепляется за грудки пальцами так беспомощно, когда плачет и сжимает аль-Хайтама как единственный пережиток прошлого, оставшийся в полностью поменявшемся мире. Когда вверяет свою душу, когда после аналогично строит на своем лице физиономию самого сильного и непобедимого. С красными глазами и солеными губами. — Ты демонстрируешь слишком большую часть своих интеллектуальных способностей, Кавех, — аль-Хайтам язвит в ответ привычно, не смягчаясь из-за возраста. — Почти так, только без машины времени. — Ты просто пришел поиздеваться? Да, это очень в твоем духе. Кавех снова шмыгает носом и строит из себя самого сильного. Аль-Хайтам не пытается разрушить его образ, проявляя жалость, потому что Кавех больше всего на свете не любит видеть руки помощи. Их нужно тянуть тогда, когда он смотрит в другую сторону, отвлекаясь на яд. — Ты в будущем и сам справляешься с тем, чтобы над собой поиздеваться, — аль-Хайтам не смотрит в глаза. Он отводит взгляд, не может иначе, потому что Кавех все еще выглядит заплаканным. Аль-Хайтам не строит из себя самого сильного, поэтому не смотрит в глаза. Он отводит взгляд. Он не может видеть Кавеха таким. — Не хочу с утра пораньше гадать твои загадки. Объясни на человеческом, если знаешь такой. — Твое тело уменьшилось, чтобы соответствовать уровню твоего ума. — Давай еще понятнее, ты уже близок к человеческому. — Пьешь всякую гадость от незнакомцев. И это заканчивается проблемами. Аль-Хайтам трет пальцем точку между бровями. У него болит голова от неожиданного пробуждения, а сознание взрывается из-за ответственности объяснять что-то Кавеху по второму кругу. С маленькой версией было наивнее и проще, с этим исправным механизмом работает привычная манера общения. Кавех менее талантлив, чем он. Его оценки хуже при всем вкладываемом старании, но он все еще умен не по годам. Аль-Хайтаму больше подходит корона гения, аль-Хайтам ее не любит. Аль-Хайтам гораздо больше гордится Кавехом и он знает, что мысль, донесенная в перепалке, успешно была понята. — Как долго будет длиться эффект? — В таком возрасте ты будешь несколько дней, затем все должно прийти в норму. Аль-Хайтам понимает, почему Кавех утыкается лицом в колени, переваривая информацию. Она несъедобная и невкусная, кто угодно ощущал бы потерянность в ситуации, хотя бы на шаг близкой к этой. Но Кавех сильный. Не самый, но все еще сильный, и он точно с этим справится. Аль-Хайтам обещает еще во время затянувшегося пробуждения: он рядом. Он не будет повторять это, блокируя теплые слова медной проволокой, но будет закреплять на деле. Молча. Как он привыкает давно. — Что тебе снилось? — на языке их обычного общения такие вопросы приводят только к тупику. Кавех округляет глаза, вцепляясь непонимающим взглядом в аль-Хайтама. Его тело не дает слабину, но голос вздрагивает: — В будущем гениальному Хайтаму не плевать на непрактичного Кавеха? — он усмехается, в горькой усмешке топя печаль кошмара. Аль-Хайтам не дает окончательно отпустить на дне грусть. Так она только продолжит разрастаться, тоску нужно устранять с корнем проблемы. И любая проблема требует решения: эмоционального или практического. Кавех избегает ответа. Аль-Хайтам сейчас готов бегать за ним до того момента, пока не поймает и не схватит за руку, не давая проигнорировать свои тяготы. — Ему никогда не было плевать. Аль-Хайтам полагается на опыт прошлого. Он переживает ситуации, опираясь на сделанные выводы, и слова маленького Кавеха об искренности отображаются слишком ярким воспоминанием в голове. Для себя он звучит слишком честно, а для их перепалок — слишком беззлобно. Для их манеры общения это почти технологический прорыв как в будущее, для их мира, разделенного напополам Бездной — попытка склеить дыру, залатать. — Так что тебе снилось, Кавех? Аль-Хайтам все еще не смотрит в глаза ради всеобщего благополучия и всемирного равновесия. Но он чувствует, как Кавех пялится на него в упор, словно стараясь найти подмену, подвох. И не находит, потому что это аль-Хайтам. И это неоспоримая истина в последней инстанции. — Как мои родители меня оставили. Опять, — его глаза блестят. — Ты держал меня за руку, когда я их звал? Они блестят печальным блеском, не веселым, и красная радужка сейчас совсем не малиновый рассвет. Скорее, кровавый закат, распарывающий швы недалекого для нынешнего Кавеха прошлого. — Да. Аль-Хайтам чувствует слишком много доверия. Кавех полагается на его плечо в последний раз только тогда, когда остается без ничего. Когда он теряет каждый момент своей жизни и может только топить в дешевом алкоголе оставшееся у него кровное. Потому что больше ничего нет. Когда аль-Хайтам подставляет плечо сам раньше, Кавех игнорирует. Он гордый, он сильный. Он никогда не приходит и всегда ищет вескую причину справиться с горем сам. Сейчас он слишком по-настоящему и слишком неожиданно вываливает подоплеку кошмара, почти что своими внутренностями. Не физическими, не телесными. Ментальными. И аль-Хайтам только начинает понимать, как решать извечную загадку в виде созвездия Кавеха. — Спасибо. — Если тебе это нужно, то ты можешь еще… Аль-Хайтам не успевает договорить, потому что Кавех вкладывает свою ладонь в его собственную. Это совсем не романтический, это доверительный жест, и аль-Хайтам расценивает его дороже всего собственного имущества. В его распоряжении много моры и вещей редких до высшей степени восторжения Кавеха. Но в ней нет ничего ценнее, чем то, что Кавех перед ним может быть слабым. Не делать вид самого сильного в мире, не пытаться слепить из себя скульптуру, которая никогда не разрушится. Быть собой и не резать проблемам горло, не добивая до конца и оставляя задыхаться. Молочная мозаика имеет очевидный механизм работы. Сложи правильно каждую деталь пазла, не допусти ошибок в неотличных частях итоговой картинки. Аль-Хайтам крутит, но никак не может найти верный угол. Он постоянно ошибается, поворачивая что-то не тем углом и допуская единственную неточность каждый раз. Аль-Хайтам пытается изобрести вечный двигатель, хотя от него требуется простое нажатие на кнопку. Он месяцами ищет к Кавеху подход, но понимает только сейчас: с Кавехом просто работает искренность. Обычная и теплая, банальная и ласковая в перебоях между перепалками. — Подержи еще немного, — и аль-Хайтам сжимает ладонь Кавеха в своей молча. Кажется, порой он действительно умеет быть человеком.

***

— Я не верю в то, что это твой дом, а не мой. Ты точно меня обманываешь, чтобы не позориться перед студентом, — вспыхивает Кавех. От его слез на лице только легкая краснота в районе глаз, незаметная без пристального обыска. — Ты от него отказался, — аль-Хайтам пожимает плечами. — Чем я вообще в будущем думаю?! — Поверь, я ежедневно задаюсь этим вопросом. В их полуконфликтах присутствует идиллическая часть — для аль-Хайтама не меняется практически ничего, кроме излишнего удивления Кавеха на какие-то вещи. Его привычная манера остается той же привычной, и загорается он как всегда ярко и мгновенно. Вместо коробки — любое слово аль-Хайтама. Вместо спички — он сам. Не меняется практически ничего. — Я просто не представляю, как могу ежедневно терпеть твое лицо поблизости. — Точно также, как я терплю твои жалобы каждый день, — он выглядит безучастно, растаскивая подушки обратно по местам их изначального нахождения. Кавех только путается под ногами с разговорами, вьется поблизости и оценивает действия аль-Хайтама. Аль-Хайтам с долей грусти разбирает подушечный дом, воссоздаваемый маленькой версией собственного соседа и воздвигнутый как последнее желание. — Как же мне жаль себя, — театрально жалуется Кавех. Он снисходит, своим дизайнерским видением помогая располагать подушки в подходящих местах. Или просто занимает чем-то загребущие руки, ищущие приключений для своих ладоней, единственным имеющимся сейчас вариантом. Аль-Хайтам не против неожиданной помощи. Помощь Кавеха как и его забота: скрываемая под тонной пафоса и прикрываемая гордостью. Кавех держит голову по-львиному высоко и старается держать вдобавок лицо, когда паттерн обычных действий полосуется по швам. Аль-Хайтам не комментирует; в нем нет чувства такта и нет солидарности, но есть понимание — перед ним Кавех. С ним только так. Кавех театрально жалуется, а затем расставляет подушки. Ходячее противоречие, нерешаемая загадка. Такой обычный Кавех.

***

Неугомонный рот Кавеха закрывается в нескольких ситуациях. Ситуация готовки считается одной из тех, когда Кавех молчит, заслуженно. Мозг сосредотачивается на создании кулинарного шедевра, а язык поспевает только за редким комментированием каких-то ингредиентов перед их покорным добавлением — для себя. Аль-Хайтам и сам справился бы с созданием сегодняшнего завтрака, но Кавех складывает свое мнение на этот счет. Кавех упрямый. Он не принимает помощь, а если получает, то в способы отплатить заносит первый попавшийся из возможных и невозможных. Кавех упрямый, поэтому сейчас он стоит над печью, шумит столовыми приборами и делает вид, что аль-Хайтама не существует. Кавех складывает лепешки, режет, рубит. Он выглядит красиво с ножом в руках и просто потрясающе с увлеченным блеском в глазах. Потому что его глаза сияют всеми цветами мира, и аль-Хайтаму кажется, что ради этого стоит чаще смотреть за тем, как Кавех готовит. Его Кавех, не эта студенческая версия, которая все еще обходится с его кухней качественно и бережно, но все еще не является нужной. Ради увлеченного Кавеха стоит чаще смотреть, ради Кавеха, которому что-то делать действительно нравится. Не когда он заставляет себя вершить подвиги ради чьей-то несчастной души и не когда он возится с чем-то без вдохновения, во имя моры. Кавех красивый всегда, но в моменты готовки — искренно открытый, настоящий. Он что-то строит, что-то ставит. Он склеивает из риса монумент и крепит лепешки. Это напоминает воссоздание архитектурного шедевра, но без цемента и настоящих плиток. Только с овощами, только с тем, что под руками. Тысячекратно дешевле и стотысячно меньше, самая тонкая на свете работа. Любая работа Кавеха стоит гораздо больше, чем он берет. Есть вещи бесценные. — Ну как тебе? Ладно, я знаю, что это потрясающе, — Кавех кидает тарелку небрежно, не боится за ее сохранность. За сохранность блюда на стекле, на которое тратит больше приличного времени. Складывает руки и отводит взгляд. Моделирует вид, что не ищет в каменном лице хотя бы проблеск эмоций. Аль-Хайтам не ест сытное на завтрак. Сегодня он сделает очередное исключение. Потому что это Кавех. И потому что архитектура на тарелке не должна пропасть зря, хотя ломать ее — преступление против человечества. Против самого себя. Но аль-Хайтам вероломен. — На вид симпатично, — подавляет восхищение. — На вкус тоже сносно. — И это все, что ты скажешь?! Слушай, да твой эмоциональный интеллект не больше, чем у зубочистки! — машет руками, раскидывает их в стороны из сложенного положения. Кавех все еще ребенок. Не такой маленький, но ребенок, и его реакции вызывают на лице целый вихрь, бурю. Ветер разносит эмоции в стороны пуще прежнего, распаляя пожар. — Ну это… мне нравится?.. — аль-Хайтам разламывает одну из стен здания, смакует. Кавех наблюдает за каждым его укусом. При всей любви аль-Хайтама к книгам, открытый роман больше напоминает сам Кавех. Посмотри — прочитаешь. Проведи взглядом — поймешь по лицу. Аль-Хайтам — закрытый на несколько замков дневник, и Кавех, не имеющий ключа, имеет возможность только просить озвучить самостоятельно. — Лучше не стало, не усугублял бы ситуацию уже. — Я не уверен, что это то, что ты хочешь услышать, но ты хорошо постарался. И это правда пришлось мне по душе, Кавех. Кавеха удовлетворяет такой ответ. Он фыркает, снова в сторону отводит взгляд и бегло улыбается, подавляя это. Кавех прикусывает губы и опять пытается смоделировать свою хаотичность безуспешно. Он — открытая книга и совсем не умеет закрывать себя для других, оставляя только пеструю обложку. — Лучше все еще не стало. Аль-Хайтам ест медленно, смакует. Он разламывает стены дальше, сочетает нужные части здания, чему Кавех кивает, кивает. Сам он не ест, но садится напротив, и по-глупому пялится в стену. Будто потребность в еде у него отключена. Или он просто, увлеченный, забывает приготовить на себя. Аль-Хайтам ест медленно, одну из ложек направляя самолетиком в рот Кавеха. Тот возмущенно дергается, крутится на стуле. И жует, потому что выхода нет. — Ты фто фообфе тфориф? — бурчит он с набитыми щеками. Жует дальше, когда аль-Хайтам отправляет свою атаку повторно. — Идиот? — В будущем твой запас оскорблений побогаче, тебе еще пополнять и пополнять его, — аль-Хайтам пододвигает тарелку к противоположной половине стола. Аккуратный дворец разделан ровно пополам. Почти идеальным движением столовых приборов словно по намеренной авторской задумке. Аль-Хайтам при желании все делает искусно, и сейчас его желание переваливает за рамки стандартной нормы. — Тебе тоже нужно позавтракать. Если не хочешь, чтобы я тебя как младенца кормил с ложки, тогда ешь сам. И Кавех бы как обычно поспорил, но у него демонстративно урчит живот. Животу Кавех не отказывает, поднимает голову опять гордо, и не благодарит. Он все равно готовил это сам, и щедрость аль-Хайтама слишком своеобразный жест. Кавех не отказывает, не комментирует, за обе щеки уплетая построенное сооружение. Он больше времени тратит на приготовление, чем на поглощение, и десять минут употребления в пищу совсем точно не пропорциональны проведенных у печи мгновений. Но Кавех не жалеет, его глаза горели, сияли. Поэтому аль-Хайтам не жалеет тоже. — Ты где-то видел это здание, которое строил? — аль-Хайтам спрашивает не спонтанно. Он не хаотичная катастрофа, и его вопросы последовательны. В четком порядке действий каждое его слово имеет смысл, а каждое предложение точно разыграется в нужной роли еще не раз. Не два, не три. Столько, сколько ему потребуется. Это известно даже Кавеху студенческих лет. — Нет, а что, слишком хорошо выглядит? Я взял его из головы, — он задумчиво говорит, перед озвучиванием пытается прощупать подоплеку. Но она невидима. — В будущем ты построишь это не только из лепешек и риса. Любая работа Кавеха стоит гораздо больше, чем он берет. Есть вещи бесценные. К ряду бесценного относится то, как опять загораются его глаза. Как в них появляются ребяческие, но восторженные искры, подавляемые своими же веками и силой воли. С трудом, потому что над своими эмоциями Кавех не имеет власти. — Правда? Прямо по-настоящему построю? — Даже не из песка, — фыркает аль-Хайтам. Кавех, по-львиному не рычащий, в своей искренности больше напоминает младшую версию себя. Он не точит когти о чужую душу и не вгрызается клыками, опаленными ядом, а открывает себя невольно больше обычного. — И ты гордишься тем, что я построил? Состояние ступора догоняет аль-Хайтама без долгих прелюдий. Он задумчиво пялится на пустую тарелку, не поднимая взгляда к Кавеху. Аль-Хайтам не задумывается о чувстве гордости. Он знает, что Кавеху приносило удовольствие строительство и знает, что окончание вместо удовлетворения окончилось долгом и расщеплением души. Аль-Хайтам не делит на черное, на белое. Он не делит на хорошее или на плохое и может сказать: Алькасар-сарай стоил свеч, но ничего в мире не стоило того, чтобы видеть Кавеха тем, в баре. Тем разбитым парнем с бутылкой алкоголя и с одной морой в кармане. — За это сооружение тебя называли гением, но ты заплатил слишком большую цену. — Хайтам, но я ведь спрашивал не про цену! Я спрашивал, гордишься ли ты! Аль-Хайтам не делит на черное, на белое. Он не делит на хорошее или на плохое. И ничего из этого, кажется, в любом случае не требуется Кавеху. Ему не нужна рационализация и не требуется раскладывание по полочкам очевидных и не очень фактов. Кавех восприимчив к эмоциональному и недоступен к сухому расчету. Аль-Хайтам крутит в руках головоломку Кавеха дальше, вертит. Он просматривает варианты и понимает: аль-Хайтам давно мог подступиться с разных сторон, но всегда оказывался слишком далек от решения этой загадки в силу собственного прагматизма. Аль-Хайтам проявляет заботу в правде. Горькой и невкусной, потому что она лучше сладкой лжи. Кавеху не нужны ни правда, ни ложь, ему нужно чувство. Яркое или блеклое, но чувство. — Почему тебе так важно, чтобы кто-то тобой был горд? Аль-Хайтаму тяжело понимать тягу к эмоциональному, антипатию к разумному. В Кавехе всегда все наоборот, с Кавехом всегда сложно. С ним никогда не легко, и аль-Хайтам складывает созвездие по одной точке. Проводит линии без пунктиров и линеек, собирает с нуля на карте темного неба. — Забудь. Если ты не гордишься, то мог так и сказать. Кавех отворачивается в сторону, притупляя взгляд. Притупляя выступившее расстройство. — Я не говорил этого. — В том-то и дело! Ты совсем ничего мне не говоришь и я всегда должен делать выводы сам, — он качает головой. — С Академии совсем ничего не поменялось! — Ты можешь просто спросить. — А ты можешь просто дать ответ, не уходя от него! — Кавех не кричит, но говорит громче обычного. В его голосе звенит досада, а во внутреннем мире аль-Хайтама бьется посуда. Он не слон в этой посудной лавке эмоций, но почему-то в ней так нелеп и неуклюж. Он ходит так неаккуратно, будто в первый раз, и задевает полки, роняет. — Я горжусь тобой, Алькасар-сарай удивительный. — Почему ты не мог сказать так с самого начала? Это ведь не так тяжело! — Кавех подходит к нему почти вплотную, снизу смотря вверх. Он не заглядывает в глаза, потому что в ледниках не планирует увидеть проступающую зелень. Кавех не заглядывает давно, потому что не очаровывается, но разочаровываться все равно не любит. — Сначала я пытаюсь тебя понять, разве это плохо? Решение, которое кажется аль-Хайтаму одним из правильных, разваливается на его глазах. Он вертит пазл и почти вставляет, но чего-то резко недостает. Вся картинка переворачивается и ячейка меняется в своей форме, преобразуется совершенно в другую. — Но как я должен понять, чем ты занимаешься, если ты никогда не озвучиваешь свои мысли? — Кавех вздыхает. Он ребенок, совсем ребенок, но вздыхает так, словно видит тяготы мира перед своими глазами. Все тяготы, которые только можно собрать магнитом. Но перед ним только аль-Хайтам, который сверху не обращает вниз взгляда, гипнотизируя взглядом стену. — Мне казалось, что это очевидно. — Уважаемый аль-Хайтам, я не умею читать твои мысли! Именно для этого людям придумали рот. Не чтобы они ссорились, а чтобы они говорили то, что думают, этим чертовым ртом! Среди нас двоих гений ты, но до этого до сих пор не додумался! Кавех любит искренность, он любит эмоции и ценит слова. Аль-Хайтам коллекционирует счастье Кавеха, Кавех собирает в коробку похвалу. Он укладывает туда аккуратно редкие и вскользь брошенные фразы, которые случайно роняет аль-Хайтам. И в этом они похожи. Но Кавех перед ним — ребенок. Он младше него и по параметрам Академии совсем не гений, но аль-Хайтам считает иначе. Пазл перед ним видообразуется опять, и теперь картина складывается так, как должна была с самого начала. Аль-Хайтам гений, он гений. Он умен не по годам с самого детства, и количеству информации в его голове позавидует любая библиотека. Но у каждого идеала есть свой изъян, в каждой системе есть прорешь, которую нужно заплатать. Для начала — найти, уже потом — заклеить. Пожалуй, он действительно глупец, раз очевидные вещи до этого кажутся ему такими далекими, находясь на расстоянии вытянутой руки. — Кавех. — Что Кавех? Только не начинай опять лекцию, что я во всем не прав! Вообще-то, я сказал самую очевидную мысль и… — Кавех. — Да что такое, говори уже! — он звучит значительно тише предыдущего. — Я услышал тебя, ты можешь больше не кричать. — Если ты говоришь это только из сохранности своих ушей… — Я привык к твоим крикам. Кавех окончательно тушуется. Его гнев быстрый, он сходит на «нет» практически сразу, выливаясь громким извержением вулкана. Аль-Хайтам действительно к этому привыкает, поэтому не сгорает в лаве. Он остается на земле. Кавех замирает, он не дышит. Смакует мысль дольше, чем сегодняшний завтрак, и долго думает. — Правда услышал? — говорит тише, значительно тише. Ощутимым полушепотом, словно стыдясь, словно волнуясь. Веря, но не до конца. — Лжец из меня не лучше, чем сосед. Аль-Хайтам не думает, что он плохой сосед. Но так думает Кавех. И с ним нужно говорить на одном языке, чтобы наконец прийти к пониманию. Им до понимания — целая галактика, вселенная. И ее можно миновать на сверхзвуковом прыжке, аль-Хайтам старается. Чтобы мимо черной дыры, чтобы больше без пропасти. — Все-таки через пару лет ты более терпимый. — Зато в тебе ничего не поменялось. Но в небольшой перепалке ни капли зла и яда. Они давно кончаются. Не отпечатываются и горечью, застывают просто ничем. Просто тем, к чему привыкли они оба. Обменом любезностями почти на автопилоте. И аль-Хайтаму только сейчас начинает открываться: целая галактика, вселенная… Они не такие большие, какими кажутся на самом деле. На кухне разражается громом тишина на несколько минут. Пока они смотрят не друг на друга, а в пол, в стены. Когда Кавех не выдерживает и идет убирать со стола, чтобы занять загребущие руки хотя бы каким-то движением опять. Кавех — луч солнца даже посреди грозовых туч. Он делает что-то тогда, когда от него совсем не ждут, когда не ждет даже он сам. — Мне никогда не хотелось, чтобы мной гордились все. Некоторые страницы даже открытых книг имеют свойство слипаться. С ними действие только аккуратное, нежное, чтобы не порвать и не смять нужный оборот текста. Кавех начинает говорить спонтанно, сам. Он долго думает и выглядит неуверенно, когда моет тарелку потоком стекающей воды, стараясь заглушить свои слова ревом воды. К счастью, у аль-Хайтама чувствительный слух даже в наушниках, и Кавеха он услышит даже сквозь тонны библиотечных полок. Аль-Хайтам не имеет чувства такта, но он молчит, не прерывает. Потому что Кавех натирает тарелку медленно, и слова выдавливает из себя насильно, будто действительно прилагает физическое усилие. — Просто ты всегда только и делал, что говорил «зачем ты это делаешь, Кавех?», «в этом нет никакого смысла», «это ни к чему не приведет»! Он говорит на одном дыхании, но не задыхается. Кавех эмоциональный, он такой. Он говорит это на одном дыхании и с чувством, которое давит ему на глотку, а аль-Хайтаму из-за этого — на душу. — Совсем достал с этой своей рациональностью. Разве ты не мог похвалить меня хотя бы один раз? «Мне никогда не хотелось, чтобы мной гордились все. Мне хотелось, чтобы мной гордился ты», — Кавех никогда не озвучит вслух. Аль-Хайтаму это и не нужно, он реабилитируется в чтении книг. Он открывает рот, чтобы озвучить выбивающиеся из черепной коробки мысли, но Кавех продолжает почти печоринский монолог раньше. — И не смей это как-то комментировать! Просто учти на будущее, что порой ты просто непробиваемый придурок. Кавех — слишком Кавех. Даже когда он вверяет душу в чужие ладони, Кавех выглядит так, словно ругается с особым неистовством. Он задирает нос, чтобы свысока не было видно его волнения, и делает интонации такими гордыми, что ему позавидовали бы любые высокопоставленные идиоты. Аль-Хайтам — слишком аль-Хайтам. Он это понимает. — Обязательно учту это, когда тебе опять потребуется от меня мора. — Я беру свои слова, что ты более терпимый, назад! — Это я тоже учту при подсчетах трат на месяц. Ты уверен, что еще больше хочешь усложнить будущему себе жизнь? — Хайтам! Я молчу уже! Молчу!

***

— Как это прогулка может быть пустой тратой времени? — Прямо сейчас я мог заниматься своей работой, но в итоге мы торчим на улице и ничем не занимаемся. — Мы гуляем! Дышим воздухом! И должны поддерживать интересную беседу, просто ты так не умеешь! Аль-Хайтам не любитель «дышать свежим воздухом и поддерживать интересную беседу». Он любитель надеть наушники, задремать в гостевой и выслушивать на фоне пронизывающее его уши бурчание, бормотание. Может быть, ругаться в ответ, но ничего не делать для решения навязчивой проблемы. Шумные диалоги, людные улицы и солнечные прогулки. Список ровно противоположен тому, что для аль-Хайтама зачлось бы как комфортное состояние дел. — И зачем мы это делаем? — О, Архонты! Социальная часть жизни — одна из важнейших. — Ты не умрешь, если не почешешь языком сутки. Но ты умрешь, если у тебя не будет моры на еду. Мне кажется, что в твоих расчетах есть очевидная ошибка. — Мне кажется, ты слишком… слишком… нудный! Помолчи и пойдем уже заниматься чем-то интересным, — Кавех берет аль-Хайтама за руку уверенно. Он выглядит как человек, знающий, что делать, даже если улицы Сумеру на порядок отличаются от привычных ему несколько лет назад. Будто в нем силы больше, чем в ладонях аль-Хайтама. И даже если это совсем не так, то аль-Хайтам не придает этому значения. Как и Кавех. Кавех в принципе не придает ничему значения, когда ставит перед собой конкретную цель. Цель: вывести аль-Хайтама из себя. Цель: довести его до белого каления или до конца улицы. Цель: привести к какой-либо эмоции, недоступной ранее, разблокировать. Аль-Хайтам не понимает, какая из задачей устанавливается изящными ладонями сейчас. Он не до конца понимает и решает, что сразу все вместе, когда Кавех бездумно тянет вперед, едва не врезаясь в жертв-людей. — Ты хотел диалог. Его не может быть даже в теории, когда ты так несешься. Аль-Хайтам считает по часам: сколько времени остается до того, как Кавех вернется к положению взрослой занозы в заднице. Уже не маленькой и незаметной, а приличной по крикливости и росту. Уже той, которую нельзя проигнорировать, даже сидя в наушниках, хотя бы из собственных принципов. Аль-Хайтам любит все рассчитывать, но он теряет минуты в потоке часов, когда Кавех предлагает очередную авантюру. Он путается в секундах, пока Кавех разглядывает пестрые вывески и ассортимент продавцов-рукодельников, и совсем разбивает таймер вдребезги в связи с появлением нового приключения. В сутках двадцать четыре часа, переждать одну ночь и продержаться день — быстротечный ход времени вернется в свою колесницу. Кавех будет бурчать, пока чертит чертежи — аль-Хайтам слишком мешает ему чем-то, аккуратно уложенным давно на столе, Кавех будет загораться — аль-Хайтам забирает у него ключи в целях профилактики. Все станет как обычно. Кавех будет Кавехом, а аль-Хайтам — аль-Хайтамом. И они оба — теми, с кем хотели бы видеться в последнюю очередь, живя в пространстве одной плоскости. У аль-Хайтама должно это вызывать чувство незыблемого счастья: отсутствие потраченного времени на должность няни и наличие под боком взрослого человека, а не ребенка, с объяснениями которому приходится мучаться, и с общим языком для которого — разбираться. Но у детей все проще, и с ними работает клятва на мизинцах и методы, давно устаревшие для человека сознательного, взрослого. И аль-Хайтам об этом совсем немного жалеет. Самую малость. Каплю. Что с Кавехом так нельзя — сплести маленькие пальцы рук и пообещать не быть Кавехом и аль-Хайтамом хотя бы один день. Привычными всем соседями, которые как волк и лев — никогда не поладят. Которые грызут не кости, а друг другу глотки, и обгладывают ребра, облезшие из-за яда. Аль-Хайтам считает по часам и заставляет в голове застыть по секундам, как Кавех улыбается. Время не заключить в стеклянную банку, но воспоминания останутся как в снежном шаре и будут пересматриваться стабильной ностальгией. Аль-Хайтаму совсем немного, самую малость, каплю, грустно, что такие взаимоотношения с Кавехом как сейчас слишком просто ускользают из его ладоней. Аль-Хайтам считает, считает. И сбивается с цифр от одного до двадцати четырех, когда проходит день. Когда проходит ночь и вторые сутки уже близятся к своему завершению. Когда до возвращения Кавеха остается всего пара часов дальнейшего сна: он замирает, застывает. Почти как воспоминания, им сохраненные, засахаренные недоступным скоро удовольствием. Четверо суток — слишком мало для понимания. Аль-Хайтаму не хватило гораздо большего количества лет на то, чтобы перейти на одну раскладку с Кавехом во время диалога. Чтобы они не были как два иностранца в смежной стране, чтобы они друг друга могли перевести. Чтобы без заминок воспринимали суть поставленной мысли, а не как обычно. Единственное, что аль-Хайтам понимает — ничего не делается сразу. Год за годом он строит мост не к Кавеху, а от него. Находясь напротив друг друга, они не могут обойти пропасть между, хотя следует сменить направление. Поменять градус строительства и сделать навстречу шаг, два, три. Аль-Хайтам усваивает, он не глупый. Он гений еще больше, чем Кавех, и бесчисленный опыт не сравнится с трудностью взаимопонимания. Четверо суток — слишком мало для понимания, но аль-Хайтам получает знаний — груду книг. В скорости чтения он преуспевает больше, чем в социализации, поэтому справляется с успешным потреблением. Аль-Хайтам считает по минутам, когда Кавех сидит рядом, на диване, и кладет голову ему на плечо. Его клонит в сон, его клонит в сторону. — Не веди себя как придурок хотя бы один день, договорились? — Кавех шепчет. Он шепчет потому, что устает. Практически целые сутки на ногах выматывают, а походы по Базару истощают даже вечную зажигалку. Сейчас огонь уходит в спячку на ночь, и вернется еще более ярким и пышущим светом. Аль-Хайтам считает по минутам, когда Кавех все ближе ко сну. И он сам тоже. По минутам, движущим к обычной жизни. Аль-Хайтам принципиальный, он любит, когда все подчиняется логике, здравому смыслу. Ему нравится ход по паттернам и он обожает то, что можно предугадать. Их обычная жизнь — набор машинного кода, от которого аль-Хайтам отвыкает. Не успевает запрограммировать себя обратно, не успевает приготовиться задохнуться после блаженного глотка свежего воздуха. — Не могу ничего гарантировать. — Сжалься надо мной в будущем на сутки, — Кавех прикрывает рот рукой, зевает. Аль-Хайтам в сантиметре от пропасти, а Кавех — в метре от сна. — Не могу ничего гарантировать. — Хайтам, ты самый глупый человек из всех, что я встречал. Ты, конечно, гений! Но глупейший, — он прикрывает глаза и звучит уставше. Его голос колеблется на одном децибеле оставшихся сил. Он опять зевает, но говорит осознанно, и аль-Хайтам краем уха цепляет каждую деталь монолога, который продолжился. Потому что мысли Кавеха несутся впереди него фурией всегда, даже если он на истощении своих возможностей. Аль-Хайтам знает. — Полный придурок, — Кавех звучит эпатажно даже сейчас, когда одним глазом в грезах. — Совсем невозможный. Просто не представляю, как люди тебя терпят. И я подавно! Особенно жить с тобой в одном доме… За всю вчерашнюю прогулку Кавех только восторженно отзывается о покупках, о беседах. За весь сегодняшний поход Кавех оставляет самые положительные рекомендации из всех возможных. Почти не пререкается, не оскорбляет и ведет себя покладистым котом. И только вечером Кавех возмущенно шепчет: — Совсем меня никогда не понимал! Всегда думал только о себе. И знаешь что? — Я знаю, что это выглядит как плохой аргумент сжалиться над тобой в будущем завтра, — аль-Хайтам встревает, перебивает. — Да-да! А еще ты знаешь всякое из книжек: про исследования, еще умные вещи, которые мне, конечно, не понять! Но в книжках не написано, что ты мне нравился с первого курса Академии, — он убирает голову с плеча, заглядывает в глаза аль-Хайтаму. Полуприкрытые глаза аль-Хайтама открываются. Его реакции — отработанный комплект действий, движений. Он не встречает слова бурно, но переваривает, заставляет шестеренки в голове крутиться, воспринимать это. Починить внезапно сгоревший аппарат мыслительной системы, имея пустые руки. — И я уверен, что сто раз успел в тебе разочароваться и подумать, что ты самый худший из всех людей, которых я встречал во все-ем Тейвате! Аль-Хайтам слушает, кивает. Он кивает, потому что, возможно, он действительно самый худший из всех людей, с которыми можно познакомиться. Отвратительный сосед, плохой друг. Неприятный собеседник и компаньон, которого вряд ли кто-то выберет — и его это никогда не расстраивало. Не расстраивает и сейчас, но системе в голове перегорают мигающими созвездиями систем. — И уверен, что мой вкус с тех пор не поменялся, — у Кавеха красные от признания щеки. За окном тлеет красный закат, встречающий ночь. Аль-Хайтам внутри мигает обескураженным красным все дальше, сильнее, ярче. Потому что так не бывает. Кавех — тяжелая загадка, не под силам всем гениям Академии. И Кавех дает за четыре дня решение к себе сам: полное и безоговорочное. Не оставляя шанса задать вопрос, ставя перед фактом. Что это делается так, не как-то по-другому. Что иные методы глупые и не действуют, что Кавех — такой Кавех. — Так что учти это и веди себя как человек! Ну сутки хотя бы. На большее тебя не хватит. — Не могу ничего гарантировать, — вторит себе же аль-Хайтам. Кавех не ждет от него ответа, Кавех уже ничего не ждет. Он дает ответ сам по себе и сейчас только тянется обратно, в свою временную линию. Где есть его глупый аль-Хайтам, который успеет оскорбить проектом, который успеет потерять доверие. Аль-Хайтам ждет своего, своего Кавеха. Который будет вести себя как обычно. Аль-Хайтам не считает минуты, но остается несколько секунд. Когда Кавех засыпает на диване рядом с ним, то они оба знают: они ничего не потеряли, не потеряют. Что дальше не так уж и страшно.

***

Первое, о чем думает Кавех — у него болит голова. Разбивается на осколки и рикошетит ими по мозгу, сдавливая мысли. Второе, о чем думает Кавех — он просыпается не на своем спальном месте. После предположительного похода в бар гаечки в голове только начинают двигаться, а глаза открываются после начала работы сознания. Кавех лежит на диване, его тело бережно прикрыто одеялом и находится он по ощущениям все же дома. Кавех тянется, рассматривая пространство вокруг. Безусловно, это дом. Бесспорно, он пил. Невероятно точно, но он не нащупывает в карманах ключа и понимает, что неотразимо получит от аль-Хайтама. Получит просто, а еще напутствия на расторжение сожительства и прочие благословения. Кавех тянется еще раз, блаженно прикрывая глаза. Ему нужно полежать минимум сутки в таком положении, чтобы восстановить упадок сил, но, судя по количеству света в окнах, у него есть в районе получаса для приготовления соседу завтрака и последующего смягчения горьких обстоятельств. Кавех умело орудует печью и купленными продуктами. Он быстро и аккуратно разрезает фрукты, что-то режет в сладкое месиво, которое — он надеется — придется под стать вкусовым рецепторам аль-Хайтама. Чтобы избежать очередного монолога, чтобы не выслушивать что-либо еще. Чтобы снизить коэффициент доставленных проблем и собственной головной боли. Аль-Хайтам вредный, противный. Но сегодня, кажется, Кавех — действительно проблемный сосед. — Если ты хочешь прочитать мне нотацию, — кивает Кавех, поднося к кровати аль-Хайтама тарелку. Он ставит на тумбу рядом, не опускает взгляд вниз. Гордый. — То можешь начинать прямо сейчас. Аль-Хайтам только просыпается. Он выглядит уставшим, будто не спал несколько дней подряд. Он выглядит как обычно: ни капли не удивленным, в его радужке давно не читается ничего, кроме безразличия. Аль-Хайтам — каменная статуя, изваяние, которое никогда не меняет выражение своего лица. Кавех ценитель искусства, но даже в застывшей фигуре пытается найти подоплеку. — Если это альтернатива «доброго утра», то вариант мне нравится гораздо больше. Оригинальнее. — Только не начинай вот, а! Я знаю, что выпил и опять доставил тебе проблемы. Так что давай, давай, ругайся. Ты же любишь это! — складывает руки на груди гордо, готовясь к выпаду. Словно защищаясь от него. Аль-Хайтам до мозга костей рациональный. Он — математическая формула, неизменная в положении любых дел. Подставляй свои числа под иксы и игреки, понимай все так, как хочешь и результат получишь исходя из предъявленных условий. У Кавеха нет проблем с алгебраическими расчетами, но с аль-Хайтамом — есть. Он не знает, что нужно принять за неизвестное число, чтобы все встало на свои места. Идеальной пропорцией. Может быть, он просто не подходит под чужие условия, чтобы ответ сходится с задними страницами решебника. — Ты действительно выпил, — аль-Хайтам поднимается на локтях и принимает положение сидячего. — Только не алкоголь. Твой круг знакомых опять сыграл против тебя злую шутку. Кавех делает свое обычное недоуменное лицо. Он читается открытой книгой, с пронумерованными страницами и прописанными параграфами. Он не понимает, в чем дело, и ему не приходится спрашивать, чтобы аль-Хайтам выдал объяснение на хотя бы один из возникших к голове вопросов. Ему не приходится озвучивать, чтобы аль-Хайтам выудил фабулу недоумения и процедил решение сквозь сито. Кавех знает, аль-Хайтаму такое — раз плюнуть. Но он ладонями поднимает с тумбы тарелку и ставит к себе на кровать, взглядом кулинарного эксперта оглядывая содержимое. Крутит в руках вилку и медленно пробует, смакует. Кавех ставит руки в боки, бурча под нос что-то вроде «это неприлично, есть прямо в кровати и при мне». — Тогда чего ты ожидал, когда приносил мне в постель завтрак? — и аль-Хайтам как всегда прав. Кавех знает, поэтому не надувается, не язвит. Он знает, что сегодня он, пожалуй, во всем будет не прав. Что лучше промолчать и не комментировать, потому что вина — не вино, с годами не лучше. И он ощущает ее в достаточной мере за доставленные неприятности, чтобы ничего не говорить, подождать. Кавех не знает, что именно пил, но знает — аль-Хайтам уставший из-за него. Потому что работа его так не изматывает. Поэтому он готов был получать нотации, готов был выслушивать о своих недостатках. Вникать в горькую и ненужную правду и тушить свой пожар в самом начале его разрастания. Кавех стоит отчужденно. Он гипнотизирует взглядом шкаф и крутит в голове фотопленку возможных вариантов развития событий в прошлом. О степени тяжести нанесенных проблем, о чем-то еще. — Кхм, — аль-Хайтам кашляет в кулак, прикрывая глаза. Невольно привлекая внимание. Его тарелка уже пустая. — У тебя хорошо получилось сочетать продукты в сегодняшнем завтраке. Кавех округляет глаза. Он глупо переводит взгляд к аль-Хайтаму и чувствует, что сейчас ему кто-то перекрыл шланг кислорода. Он не поступает, потому что Кавех задыхается. Он давится от слов, он давит слова из себя, потому что забывает произношение каждой из букв. — Ты что только что сказал? — не ожидает повторения, не ожидает ответа. Риторически вопрошает, хлопая ресницами. — Что ты хорошо постарался. Кавех не ожидает повторения, но получает его с вопиющим уточнением, которое сражает его душу еще сильнее. Сжимает в кулаке и не выпускает, сдавливает легкие. Кавех не знает, как открыть кислород опять, потому что он не хочет умирать такой глупой смертью. — Я, что, так сильно облажался? — удивленно спрашивает дальше, не отмирая ни на секунду. — Как это по-твоему связано? Кавех не понимает: аль-Хайтам включает в свою речь еще более тонкую нить издевок или действительно негодует. Кавех не понимает. Он не понимает, чем вызваны эти слова и внезапная смена настроя аль-Хайтама пугает больше любого из доступных ему в панели выбора страхов. Потому что Кавех хотя бы знает, чего боится, но совсем не предполагает, что может заставить аль-Хайтама вынести не обвинительное, а комплимент. — Я накосячил и ты хочешь убить меня за это, поэтому хвалишь перед смертью, — полушутливое, несерьезное. В желании сменить тему, вернуться к обычному руслу. Привычному руслу, где рекой льются издевки. — Ты не сделал ничего страшного, — аль-Хайтам звучит убедительно, он звучит спокойно. Кавех не улавливает сигналов, гласящих о голове с плеч, поэтому слушает дальше. — Кроме утери ключа и траты около пятиста тысяч моры. — Я все оплачу… — произносит на одном дыхании, задерживая его. Замирая. — Я потратил сколько?! В глазах аль-Хайтама мелькает что-то веселое. И Кавех такое видит впервые. Кавех гипнотизировал шкаф блеском своих рубинов, но сейчас подвергает сеансу гипноза лицо аль-Хайтама. Потому что уголки его губ поднимаются на едва заметный милиметр, а в радужке проскальзывает хвост смешливого черта. — Ты ведь не поиздевался надо мной только что?! — только и комментирует он, застывая между пространством и временем. — Если тебе нужны чеки о тратах, то я могу их предоставить. — Нет! Давай воздержимся! Кавех не помнит, что было вчерашней ночью, но жалеет. Он успевает проклясть в голове своего собутыльника, чьего лица даже не помнит, самого себя за количество употребленного алкоголя — или что там было, аль-Хайтам еще не уточнял. Кавех активно жестикулирует, его мимика яркая и выразительная. Он использует это оружие против аль-Хайтама с его скудной палитрой эмоций, и каждый раз одерживает верх. Но не сейчас. Аль-Хайтам не сдается, не ведется и не торопится рассказывать о произошедшем. — Замечательно. Тогда выметайся из моей комнаты, мне нужно переодеться. И Кавеху привычнее, когда аль-Хайтам ведет себя как чурбан. Он хотя бы уверен, убежден — это аль-Хайтам, а не его сомнительная версия, развешивающая ярлыки добрых слов.

***

Кавех ломает голову. Только фигурально, не буквально, но еще несколько часов раздумий — и в ход пойдет рабочий стол с проектами. Потому что он не понимает, что успел сделать за прошедшие сутки. Потому что он негодует из-за поведения аль-Хайтама и потому что аль-Хайтам не спешит давать ответы на вопросы. Он отводит тему, уходит от ответа. Он любезничает и ведет себя слишком покладисто, чтобы быть настоящим. Кавеху на мгновения приходит мысль о замене — иначе он не может охарактеризовать поражающую порой нежность фраз и комплиментов, сочащихся в непредвиденные моменты из чужого рта. Кавех тратит сутки, вторые. Он исчерпывает неделю, задает вопросы. Проводит с аль-Хайтамом больше положенного времени, подлизываясь, любезничая в ответ. Кавех пытается — выяснить, хотя бы просто узнать деталь. Как минимум, ему интересно. Как максимум, череда событий, следующая за попойкой, вводит его в ступор вместе с совсем не противным соседом. — Хайтам, ты точно с ума сошел! — констатирует факт Кавех, когда к нему на стол в полет отправляются бирюзовые серьги. Они угловатые, красивые. В его вкусе. Едва не бьются о твердую поверхность, отчего Кавех сразу хватает их в руки и проверяет на наличие трещин. — Не кидайся такими дорогими вещами. — С чего ты взял, что это стоило дорого? — аль-Хайтам стоит на расстоянии нескольких шагов. Он вглядывается в поверхность бирюзы без особого интереса. — О, не пытайся меня надурить, у меня на такое глаз наметан. Драгоценные камешки за версты видно, понимаешь? Тем более настоящие. Кавех не умеет принимать подарки. Он крутит пальцами серьги и протягивает их обратно аль-Хайтаму. Между ними — несколько шагов. Несколько сантиметров, и кто-то должен их сократить, потому что длины рук не хватает, чтобы забрать. Но аль-Хайтам стоит на месте дальше, а Кавех прячется в чертежах. Подальше от греха. Подальше от аль-Хайтама. — Не пытайся мне их вернуть, они твои. — Если ты купил красивую вещь, то совсем не обязательно дарить ее именно мне, — Кавех звучит слишком легко, когда это говорит. Он не умеет принимать подарки. Аль-Хайтам хмурится, думает. Он отвечает не сразу, потому что предложение генерируется с приложением особых усилий и воли. — Напряги оставшиеся извилины мозга. Я покупал серьги именно для тебя. Их общение в последнюю неделю только на таком и строится. Пререкания как по расписанию, но позже — любезность. Любезность, какая-то легкость диалогов, будто это не аль-Хайтам и не Кавех. Будто они не те, кто не могут ужиться под одной крышей, будто с самого начала у них все было идеалистично. Кавеха это вводит в ступор. И выводит, но не из ступора, а из состояния душевного равновесия. Потому что аль-Хайтам — живая статуя. Он будто застывает давно во времени и не меняется со времен Академии. Костенеет в своих привычках, в эмоциях, в изначальном выражении лица. Кавех отмечает этот нюанс давно, иногда подстегивает в разборках, но чаще просто воспринимает как неизменную деталь. Кавех не любит читать книги, а аль-Хайтам — закрытый трактат на давно утерянном языке. Кавеху не понять, нет, он плох в аспектах, в которых хорош его вредный сосед. И хорош в том, в чем плох противный аль-Хайтам. Кавех любит читать, но не буквы, а людей. Не их мышление, но их эмоции. Но в последние дни аль-Хайтам улыбается. Не ртом, не словами. Он улыбается глазами, в которых Кавех наблюдает необычайное смягчение. Негодует, потому что не знает — чем вызвана смена факторов риска? — Хайтам, я правда не понимаю, для чего ты все это делаешь. Кавех не умеет принимать подарки. Он изменяется в лице и становится более расстроенным, совсем не пылким, не ярким. Не солнечным, а пасмурно-грустным, отчего аль-Хайтам хмурится сейчас еще сильнее. Теперь он не улыбается глазами. Кавех звучит тихо. В его голове не стыкуется ни поведение аль-Хайтама, ни подарки. В его голове совсем ничего не ладится и, наверное, это потому, что он точно не гений. Он хорош в эмпатии, но плох во всем остальном, исключая строительство. И больше всего он не уверен, что заслуживает. Чем заслуживает эти серьги, чем заслуживает внезапную смену повадок соседа. Потому что ничего не бывает просто так. — Делаю что? — Ну, все это. Подарки, поведение твое. Знаешь, если я в тот раз… когда пил… в чем-то напортачил, то я могу попробовать это исправить. Или вернуть те потраченные пятьсот тысяч моры? Если нужно, то я правда поищу их и… — Кавех. Звать его по имени — запретный прием. Каждый раз, когда аль-Хайтам так делает, Кавех вздрагивает. Готовится к тому, чтобы замолкнуть, перед этим высказаться насчет всего, что в голове болтается маятником. Потому что «Кавех» из уст аль-Хайтама звучит иначе, по-другому. Не как у остальных и не как привычное, оскорбительное в прозвищах. — Что такое? Просто это так странно! То ты только и мечтаешь о том, чтобы я вымелся из твоего дома, то ведешь себя… Так! Кавех застывает, замирает. Он удерживает воздух в легких теперь намеренно, а сердцебиение все равно выдает его с потрохами. Потому что Кавех не умеет врать. Он слишком плохой лжец, еще хуже, чем сосед. Он устает ломать голову, потому что аль-Хайтам — гений Академии. Простому уму не понять его, а Кавеху подавно. Потому что сотни лет — и все фениксом в прах, только без возможности воскреснуть. Кавех — яркий пожар, слишком яркий для аль-Хайтама, что тот закрывает глаза каждый раз, когда его видит. — Это странно, когда люди делают кому-то приятно или спокойно общаются? Мне казалось, что это нормальная модель поведения. — Это странно, но только тогда, когда это делаешь ты! Со мной. Кавех выглядит напряженно. Он не знает, какой ответ ожидать, потому что аль-Хайтам захлопывает свои эмоции на замок, а в глазах только айсберг. Его не растопить и не выловить оттуда сакральный смысл, поэтому остается только ждать. Ждать. Кавех ждет опять. — Было бы лучше, чтобы это делал кто-то другой? — аль-Хайтам больше не хмурится. Он звучит более саркастично, чем следует. Кавех ждет что угодно, кроме этого. Он размахивает руками в сторону, негодуя пуще прежнего. — Что? Нет, но!.. — Нет? Тогда считай, что это подарок на день рождения. В этих словах тяжело различить интонацию. Это очередная любезность или далеко не тонкий сарказм. Кавех и не различает, он не пытается. Головоломка аль-Хайтама действительно головоломка, она череп крошит, дробит. — До моего дня рождения еще несколько месяцев и… — Значит, больше ничего на него не жди. Аль-Хайтам рациональный до каждой клетки своей кожи. Он живет в этой рациональности, он ей пропитан. Он неразделим с логичным больше, чем со своими книгами и аппаратом на ушах. В его слова сейчас не вложен ни грамм здравого смысла, будто отсыпано в сторону чьей-то ладонью все разумное. Кавех представляет этот диалог совсем другим. На повышенных тонах и переходящим, скорее, в драму, нежели в комедию. С долгой прелюдией и эмоциональным результатом. — Ага, а серьги тогда что? Дополнение к подарку на день рождения? — Нет, на Рождество, — аль-Хайтам все еще стоит на месте, не двигается. Кавех выглядывает из-под чертежей и пронзающе смотрит. Пронизывающе. Лучше бы у него получалось обращать взгляд в душу, чем на телесную оболочку, но такие навыки не в его арсенале. Слова аль-Хайтама не стыкуются с его действиями. Привычная формула ненависти приводит к удивительному спокойствию в их взаимоотношениях, и Кавех не понимает, какой элемент был изменен для такого результата. И, самое главное, кем именно были внесены поправки в неисправное. Слова аль-Хайтама, обычно исчерпывающие, совсем не отвечают на поступающий ряд вопросов. — Скажи честно, ты смеешься надо мной? — Проверь зрение, мое лицо не похоже на лицо смеющегося человека. Но Кавех видит, как аль-Хайтам смеется глазами. Как его губы — все такая же ровная полоса, а лицо — иностранный манускрипт без транскрипции. Кавех видит, как аль-Хайтам хочет сделать шаг в его сторону, и напрягается всеми телом и душой. Кавех видит, как аль-Хайтам в итоге поворачивается в обратную сторону, противоположную. — Хайтам, ты просто невозможный… — он расслабляется. Выдыхает. — Даже если ты будешь говорить мне это каждый день, я все равно не учту. Когда аль-Хайтам уходит, Кавех крутит серьги в руках дальше не сразу. Он рассматривает украшение воровским и осторожным взглядом, словно вещь в его руках — она краденная, не подаренная. Будто бы совсем не ему. Не лично ему, не персонально. Кавех не представляет, как аль-Хайтам занимался подбором серег. Их цвет — один из любимых, а их форма напоминает украшения из имеющегося арсенала, при этом сохраняет индивидуальность. Она выглядит другой, особенной, но в той же стилистике. Кавех не представляет, как это было, но его щеки щиплет подступающей к ним крови.

***

Кавех разбирается в искусстве не поверхностно. Он знает теорию и искусен в практике, эстетика для него играет большую роль, пусть и всегда сочетается с практичностью. Он может сказать, кто нарисовал эту картину или отстроил известное здание, а назвать скульпторов — авторов работ, для Кавеха не составит большого труда. Статуя аль-Хайтама для него — неопознанный объект. Что хотел передать автор этой работой и какие чувства вложил в утонченную фигуру? Кавех не знает, с ним не говорят молчаливые камни и застывшие ледники. Аль-Хайтам из недавнего диалога делает какие-то выводы. Он убирает процент любезности и выкручивает грубость на привычный максимум. Кавех не спрашивает больше про тот случай и странность в поведении, но подмечает — аль-Хайтам чаще делает ему комплименты. В своем, конечно, стиле. «Знаешь, когда ты говоришь, все чаще не хочется надевать наушники» или «Еще немного и диалоги с тобой будут интереснее, чем книга у меня в руке». Что-то все-таки меняется в рутине. Ранее количество приятных слов в его адрес равняется приблизительно… нулю. Аль-Хайтам пытается подступиться к нему. В своем, конечно, стиле. По-своему и совсем странно, но было бы гораздо страннее, повторись первые попытки резко перевернуть их привычный конфликтный далеко не мир. Аль-Хайтам старается, Кавех подмечает это в мелочах, в деталях, но чем чаще аль-Хайтам старается, тем больше его мотивы вызывают диссонанс. В глубине души Кавех греет маленький огонь мысли: он тоже нравится аль-Хайтаму. По крайней мере начинает. И это — жесты внимания в его сторону, и они имеют романтический подтекст. Но Кавех только и может, что сохранять искру и не дать ей угаснуть, только и может, что верить в ее существование в теории. Явно не на практике. Кавех заменяет свои серьги на те, подаренные. Дорогие и красивые, угловатые и бирюзовые. В его вкусе, сочетающиеся с одеждой, особенно с той блузкой, когда-то кинутой ему прямо на голову в качестве странного положительного жеста. Кавех не умеет принимать подарки, и не обладает навыком благодарить аль-Хайтама. Но он благодарен. И он — открытая книга, он знает, что аль-Хайтаму не составит труда это прочитать. Кавех заменяет свои серьги только сегодня, потому что утром аль-Хайтам цедит: — Хочу кое-что тебе сказать. И оставляет записку со временем, адресом и номером столика. Столика. В кафе. Кавех совсем не понимает, что так меняет их взаимоотношения, но он рад. Потому что маленький огонь мысли о влюбленности разрастается в груди сильнее, приятным теплом подтапливая печь от одних только дум. Он не уверен ни в чем. Что может привлечь чем-то этого гения, что этот гений действительно не хочет сказать какую-нибудь глупость, которая совсем не стоит свеч. Кавех давно ни во что не верит. И в себя в том числе. Но надевает самую красивую из своих блузок и долго выбирает аксессуары кроме серег. Он тратит приличное количество времени на сборы и крутится перед зеркалом дольше, чем следует крутиться ради аль-Хайтама. У Кавеха небольшие надежды, но они есть. Потому что аль-Хайтам не делает ничего просто так, потому что все его слова ведут к чему-то. И в кафе — тем более просто так он не стал бы звать в кафе его. Но аль-Хайтам, сидящий за столиком, выглядит как обычно. Он располагается тут уже какое-то время, судя по привычно недовольному лицу, и в его внешнем виде не меняется ровным счетом ничего. Кавеху почти что обидно и шансы на положительное в сегодняшней встрече значительно падают, почти достигая привычного нуля. Кавех подсаживается рядом, но получает прямо в лоб: — Тут занято вообще-то, если не видно. Аль-Хайтам даже не поднимает взгляда к лицу, без интереса через несколько секунд возвращая свой взгляд к окну. Кавех тратит какое-то время на опознание тона и интонации сказанной ему фразы. — Ага, и кем же? Не подскажешь? — недовольно звучит. Чтобы после этого аль-Хайтам изволил посмотреть ему в глаза, радужки которых блеснуть успевают не самым положительным жестом. — Так это ты, — и Кавех опять впадает в ступор после произнесения очевидного факта. — Выглядишь так, будто на праздник пришел. Еще и молчишь. И Кавех вспоминает: это аль-Хайтам. Вредный, противный и самый гадкий в его жизни человек, который ласку позволяет себе несколько раз в год. Кажется, за несколько недель пробный период его хороших эмоций исчерпывается и подписка на аль-Хайтама возвращается в изначальное состояние. Свидание. Романтика. Кавех тушит в себе небольшую искру, успевшую разгореться, потому что понимает: сегодняшний день будет сплошным разочарованием. Потому что перед ним — аль-Хайтам. Тот еще чурбан, который с человеческого языка умеет только переводить, но не говорить на нем самостоятельно. — Зато ты выглядишь как обычно. С лицом как на похороны. Они не особо говорят, пока милая официантка не приносит им меню. Пока они не заказывают, не выбирают. Они молчат, пока ждут заказ и молчат, когда блюда на тарелках вместе с напитками ставят прямо перед ними. Кавех не выдерживает. — Слушай, Хайтам. Ты ведь позвал меня, чтобы что-то сказать. Если ты все еще хочешь сделать это, то подсказываю! Сейчас самое, черт возьми, время! Кавех давно понимает: очаровываться аль-Хайтамом — себе дороже. Еще на первом курсе он вкушает разочарование, позже — полные разногласия. Их отношения медленно идут к развалу и заканчиваются, возобновляются. Их отношения странные, но Кавех уже давно не очарован. И сейчас убеждается, что это отнюдь не ошибка. Аль-Хайтам действительно грубый, он никогда не выбирает слова. На него следует смотреть без розовых очков. И Кавех смотрит далеко не в пестрых линзах, он видит недостатки, метко подмечает преимущества. Он не очарован, но по-глупому влюблен, и, даже понижая ожидания, замирает всем сердцем, когда аль-Хайтам говорит: — Я действительно хотел кое в чем признаться. Через пятнадцать минут по планам, но если ты хочешь сейчас, то, думаю, можно несколько сдвинуть график, — ковыряется в своей тарелке лениво, но Кавех знает — немного нервный жест. Кавех опять останавливает для себя все важные процессы. Жизненно-необходимые. Переходит в замедленный режим и вслушивается в каждое слово, всматривается в каждый жест. Подмечает любую деталь, которая отклоняется от привычного распорядка дел, и делает в своей голове заметке, выводы. Кавеху опять кажется, что он не дышит. Он не очарован, но… Из него плохой лжец. — Думаю, ты единственный из всех людей, кто раздражает меня не так сильно, — сухо произносит аль-Хайтам, ковыряясь в тарелке дальше. Кавеху хочется немногого. К нему путь — легче, чем к кому-либо еще. Простое понимание поступков, жестов, фраз, слов. Чего-нибудь еще банального, очевидного. Чтобы не приходилось гадать значение каждого совершенного, чтобы слова «я тебя люблю» или «я тебя ненавижу» можно было воспринимать буквально, конкретно, а не какой-то загадкой с поиском подтекста. Но Кавех совсем не понимал аль-Хайтама никогда. Не понимает и, кажется, не поймет. Кавех ждет продолжения. Он не открывает рта, не поднимает взгляда и просто ждет, как всегда. Дальнейшего смысла фразы, распознавания сакрального смысла. Уточняющего предложения, которое перевернет ход дел с ног на головы или с головы на ноги. Но ничего не следует, не идет. Ничего не происходит. — И это… все, ради чего ты меня сюда позвал? Кавех звучит расстроенно, разочаровано. Он не скрывает это, его эмоции всегда его выдают. Его едва нахмуренные брови и поджатые губы, которые нет смысла маскировать под что-то еще. Они всегда его выдают с потрохами. — Разве ты не понимаешь, что я имею в виду? — аль-Хайтам хмурится в ответ. Будто бы ему есть из-за чего. — Чтобы слушать твои бредни, я поднимаю один наушник. Кавех не любит большие ожидания, но они были занижены до минимум. И все равно ощущает склизкое разочарование, сочащееся по трахеям. — Нет, не понимаю, аль-Хайтам. Если ты хотел меня оскорбить, то мог сделать это и дома, — поджимает губы еще сильнее. Кавех не любит, когда его видят разбитым и расстроенным. Он слишком сильный для того, чтобы показывать слабость. И слишком слабый, чтобы сделать такое лицо, чтобы аль-Хайтам не заметил пелены тоски на лице. — Скажу иначе. Я ценю твою старательность, еще никто так долго не выдерживал капать мне на нервы. Кавеху кажется, что он сейчас сойдет с ума от информации, которую получает его мозг. Уже не обрабатывает, не пытается осознать или переосмыслить. Потому что это слишком абсурдно, слишком странно. Слишком по-аль-хайтамовски. Но Кавех такой язык не знает и не хочет. Ему сейчас не до изучения чего-то нового, пока очки-сердечки все же грубо разбиваются о плитку, кинутые рукой. Он вздыхает, поднимается со своего места, тихо двигая стулом. Еще одно слово — и нос начнет предательски шмыгать, а глаза краснеть не от аккуратности подведенных этим цветом век. — Надеюсь, ты закончил с этим всем. Ну, все? Я могу идти? — Не закончил. — Я очень рад, что у тебя остались еще эти гадости, но мне казалось, что в дорогие кафе зовут для того, чтобы сказать приятное! А не… это вот! Кавех — не ребенок, но он эмоциональный. Когда ему плохо, то он грустит, пусть и вдалеке от людских лиц. Закрывается, запирается в своем маленьком мире и выпускает слезы там в тихий плач. Сейчас Кавех расстроен, но он зажимает в себе слезы, открывая эмоции привычным ему методом — почти криком, привлекающем беспрекословное внимание. Аль-Хайтам трет точку между бровями, прикрывая глаза. — В книге говорилось, что в такие моменты нужно честно говорить свои мысли, — он вздыхает. В мире много людей, которые гораздо больше пришлись бы Кавеху по вкусу. Более эмоциональных, более открытых, более очевидно проявляющих свою заботу, а не солящих ее вместе с обидой, чем-то еще. Более… Не похожих на аль-Хайтама, полностью ему противоположных. С которыми не возникало бы в череде времени так много проблем. Но Кавех — сплошная проблема. Он в них влезает, он их создает. Он влюбляется проблемно, сейчас еще более глупо смотря на аль-Хайтама, чем раньше. — В какой книге? В какие моменты? Архонты, Хайтам, объясни мне на нормальном языке! — Судя по всему, в отвратительной книге. Следует написать на нее негативную рецензию, раз ее советы по признаниям в симпатии оказывают противоположный эффект. Кавех трет глаза, когда слышит. Он садится обратно на свое место, поворачивая ноги к столу и укладывая руки на скатерть. Трет глаза дальше. Ему от жизни не так многое нужно — чтобы его любили. И надежда в сердце теплится маленькая, он ее прикрывает ладонями после провального начала вечера. Прикрывает, но не замечает — руки она жжет и дальше мягким обволакивающим светом. Кавеху хочется в пальцах удержать любовь, но он не ждет, что кто-то действительно положит ему свое сердце. Прямо ему, возьмет и отдаст. Тем более аль-Хайтам. Тем более его вредный сосед, который из комплиментов знает только пособие по оскорблениям наизусть, вдоль и поперек. «Советы по признаниям». Кавех признается самому себе, что его сердце сейчас делает кульбит. И он точно нуждается в совете. Кавех не знает, какую реакцию ему стоит сгенерировать в данный момент. Поэтому на его панели эмоций он выбирает все кнопки и жмет их хаотично, заставляя на лице по очереди отображаться. Брови хмурятся, расслабляются, а слезы то подступают обратно к глазам, то затмеваются уголками губ, тянущимися вверх против любой из физических сил. — Твоя книжка не так бесполезна. Я так сильно стараюсь капать на нервы только тебе. — И как мне понимать это? — Вот видишь! Когда ты несешь чушь, я задаюсь таким же вопросом! Кавех знает, что когда сердце бьется быстрее привычного ритма — это тахикардия, а когда нездорово останавливается порядком дольше нормы — тоже что-то болезное, следует обратиться за медицинской помощью. Но он знает еще то, что если полый мышечный орган в груди замрет намертво, то Кавех не будет слишком против оставить моменты сегодняшнего вечера последними в своей жизни. Сегодняшний вечер имеет поганое начало и сладкую середину, насчет концовки Кавех не уверен, но он не думает — ему плевать. Аль-Хайтам перестает возиться в тарелке и смотрит прямо на него. Аль-Хайтам, на самом деле, выглядит красиво, когда не хмурится и не безразличным взглядом озирается. Когда не язвит и не вырывает из глотки с корнем языка гадости, когда не подмешивает в разговор горький привкус ненужного. Когда он нервничает, когда это можно заметить только по незначительной мелочи. Когда Кавех это подмечает, когда у Кавеха из-за этого планета перестает вращаться. — Вообще не знаю, как тебе в голову пришла идея признаваться в любви таким странным образом. Ты мог сказать что-то вроде… Ну… «Я тебя люблю»? И этого бы хватило! — В результате ты ведь все равно понял смысл. — Я был готов развернуться и уйти отсюда! Аль-Хайтам пытается быть честным, и в этом есть свое очарование. Он действительно ведет себя странно в последнее время и действительно это оказывается романтическим жестом; Кавеху грудь одновременно разрывает и заматывает сразу бинтами происходящее вплотную. Потому что так не бывает. Так не может быть. Он не верит, но очень хочет. У них никогда ничего не ладится. И Кавех всю жизнь почти уверен — и не наладится. Он архитектор, и при всей наученности математике допускает значительную ошибку в вычислениях, сдвигающую все в отрицательное число, а не в положительное. Аль-Хайтам делает к нему шаг фигурально, мысленно, Кавех — игнорирует, не замечает вопиющий жест. Фатальный недочет. — Ты этого не сделал, так что буду воспринимать свою попытку как успех. — Ну конечно же успех! На что еще ты рассчитывал? Я был влюблен в тебя с первого курса Академии! Архонты, какой же ты… — Невыносимый, я запомнил. Кавех — не маленький ребенок. Он взрослый, немного капризный и падкий на полудискуссии. Он делает все шумно и громко, по-детски расстраиваясь за каждую неудачу и по-детски искренне реагируя яркой положительной эмоцией на любой успех. Сегодня он успевает расстроиться и раздуть мысленную проблему до пределов вселенского масштаба. И лопнуть шарик обиды, превращая его в волну бурной, нескрываемой радости. — Все именно так! И, о… Надеюсь, теперь-то ты расскажешь, что я делал в тот день. Ты ведь после этого начал себя так вести! — Ты вел себя как дитя. Я могу рассказать тебе, но ты почувствуешь весьма много стыда. — Что ж, мне нечего теперь терять, так что давай… Вперед! Кавех — не маленький ребенок. Но порой он действительно оказывается ребенком. И порой это действительно играет на эфемерную руку невыразимой удачей для них обоих.