***
5 августа 2023 г., 15:33
Дождь настиг его уже на границе Спрингвейла. Что забавно: весь день ласковое солнце грело наливавшиеся ягодами виноградные посадки, зайчиками разбегалось по темным доскам в его кабинете. Манило из сумрачной комнаты на волю: к аромату тщательно пестуемых Аделиндой чайных роз, к мелководью, на котором так привлекательно поблёскивали бока золотистых окуней, на изумруд высокой травы с редкими вкраплениями цветка-сахарка. Строчки очередных правил ввоза и новых таможенных пошлин, написанные на дорогой рисовой бумаге Ли Юэ, двоились перед глазами, а буквы и цифры разбегались — что неуёмная малышня при игре в догонялки. Дилюк положил бумагу обратно в стопку непроверенных документов, попытался безуспешно разгладить напряженную морщинку между бровями и, захватив уже остывшую чашку с кофе, вышел на балкон.
Яркий, нарядный день медленно клонился к вечеру. Позолота солнца уже украсила пышные виноградные лозы, растеклась патокой по озеру и водопаду, что нёс чистую, ледяную воду — вкуса мороза и снега — с самого Драконьего Хребта, заискрилась на витиеватых узорах старого сервиза.
Трудовой день на винокурне был закончен, и работники медленно расходились кто куда: в Спрингвейл за вкуснейшим стейком от Брук и охотничьими байками, в уют и тишь маленьких летних домиков, а одна компания сезонных работников, закинув руки на плечи друг другу и громко хохоча, снаряжала телегу, кажется, даже до самого города.
В этот день он не планировал куда-либо выходить: помнил о высоких стопках бумаг и бухгалтерии, что стоило разобрать как можно быстрее. Но что-то тянуло его наружу — что-то почти позабытое, отброшенное на дальнюю полку за ненадобностью.
В такой вечер стоило снарядить коня и пуститься вскачь по долине: порыбачить в тихих заводях, собрать налившуюся теплом и ветром валяшку на крутых склонах, встретить закат на утёсе Звездолова, полюбоваться первыми звёздами и лишь потом, чуть уставшим, вернуться домой. Сесть в мягкое кресло около камина, дочитать книгу, что лежала там вот уже почти месяц, и рухнуть в кровать, прохладную и мягкую, пропитанную запахом лаванды и мяты. Когда-то давно он бы так и сделал — и сейчас тот наивный подросток, что не видел в мире ничего плохого и страшного, чей жизненный путь, от конца и до края, был простым и понятным, стоял рядом, положив локти на перила, и смотрел на него: расстроенно и горько.
Он знал — если бы тот Дилюк встретил его нынешнего, то остался бы ужасно разочарован. Он и сам иногда ловил себя на мысли, что точно делает что-то не так.
Но, наверное, как и звезда, что сорвалась со своего места на небе, и теперь летит, рассыпаясь на мелкие осколки и сгорая дотла, так и он уже не мог ничего с собой поделать. В конце концов, кто-то должен был взять эту ношу на себя, чтобы Мондштадт и его жители могли спать спокойно.
А его мысли и чувства, что восставали из самолично вырытой могилы неупокоенными мертвецами, и тянули его вниз костлявой рукой… С этим вполне можно было свыкнуться. Не ему, в конце-то концов, роптать на судьбу. В мире случалась куда большая несправедливость, чем чья-то случайно покорёженная жизнь.
Он допил кофе, поморщившись от горечи и сахара, что прятались на самом дне — опять забыл размешать его нормально — и вгляделся в узоры кофейной гущи. Там, как и обычно, не было ничего внятного: только тёмные разводы и потеки.
И все-таки — просто вернуться опять за стол и вновь разбирать, вчитываться и подписывать бумаги, он не мог. Все равно пришлось бы потом ещё раз все перепроверять — он знал, что в таком настроении допустить промах слишком легко.
По тенистой кедровой аллее Аделинда медленно прогуливалась с Эльзером. Иногда они останавливались, и он показывал рукой на свежие, только недавно распаханные поля. Там в чёрной, плодородной земле сидело несколько новых саженцев — новый сорт винограда, о котором Дилюк услышал на последнем собрании Гильдии. Остальные участники мигом его забраковали: не приживется, слишком уж изнеженные были эти лозы, слишком требовательны и дороги. Дилюк тогда промолчал, но все-таки приобрёл несколько ростков. Листья у них были тонкие, мягкие и острые по краям, отливающие в синеву. Говорили, что вино с таких лоз получается сладким и дымным, похожим на редкий вишнёвый табак.
Даже если не примется, думал Дилюк, замачивая корни в специальном растворе, по крайней мере, хоть какое-то время они будут красиво выделяться на привычном взгляду изумруде. А мора… Что там эта мора — по последним подсчётам он мог купить весь Мондштадт, не торгуясь, да ещё и остаться в выигрыше.
Он ещё раз оглядел поля, озеро и реку вдалеке, укололся взглядом о темные пики морозных гор и кивнул сам себе. Документы разберут себя завтра, сегодняшний вечер он, пожалуй, потратит на внеочередную смену в таверне. Под боком вдруг резко заныло, ошпарило застарелой болью. Дилюк накрыл это место рукой, аккуратно нагревая кожу под рубашкой. Однажды туда вошёл, прорезая плотную ткань и плоть, острый зазубренный клинок — рана от него заживала плохо, долго: с гноем и лихорадками, полуночным бредом (одинокую пещеру, где он выхаживал себя как раненый зверь заполняли тогда голоса ушедших людей, их мягкие, ласковые прикосновения к горячему лбу, звали его обратно, домой. В одну ночь он не смог им противиться — и обнаружил себя на заледеневшей равнине, полностью укутанного шалью снега. Та ночь чуть не стала для него роковой). В подарок ему остался страшный, некрасивый шрам — хотя какой шрам можно было назвать красивым? — который нудно ныл на любую перемену погоды, особенно: к дождю и грозам. Но небо было лазурно-чистым, лишь вдали плавали курчавые барашки облаков цвета топленого молока. Видимо, даже такие вещи ошибаются.
…Как выяснилось, нет. Туча пришла незаметно и молниеносно: словно только и поджидала, когда он окажется ровно на середине пути до города, накрыла равнину темным куполом и излилась дождем — как, должно быть, плачет на могиле сына безутешная мать.
Так странно было видеть, что Мондштадт при этом все ещё купался в свете вечернего солнца, пока тут большие капли прибивали траву и кусты вниз. По земле бежали быстрые, мутные ручьи — сама дорога быстро превратилась в устье пересохшей реки, которую разом наполнила вернувшаяся вода. Она несла за собой ветки, солому, какой-то другой мусор. Сапоги мигом промокли, не спасла хваленая, пропитанная зельями и искусно выделанная кожа. Да и сам он — с ног до головы — вымок буквально за минуту, огонь был бессилен против такого напора. Чтобы хоть как-то спрятаться от разбоя стихии, Дилюк встал под старую яблоню, отжал волосы и скинул с себя бесполезное пальто — теперь оно не согревало, а наоборот, неприятно холодило влажную кожу.
С низины послышались крики хиличурлов, они метались по поляне, пытаясь спасти остатки своего лагеря, но дождевые потоки были беспощадны и к ним: размыло кострище, унесло котелок, а их хлипкие домики, дрожа, рухнули, и тоже, подхваченные бурной рекой, понеслись вниз. Поняв тщетность своих попыток, монстры погрозили кулаками в небо и убежали, скрывшись в одной из скалистых выемок. Дилюк впервые посочувствовал их беде.
Но такие дожди, как водится, всегда шли недолго. Вскоре туча рассеялась, разделилась на маленькие облачка и, будто бы испугавшись того, что она натворила, скрылась за горизонтом. Сразу же выглянуло солнце, заиграло золотыми самородками на листьях и лужах. Дилюк наклонился и вгляделся в одну из них, желая оценить масштабы ущерба.
И — о. Дождь словно бы смыл с земли не только мусор и ветошь, но и годы с его лица.
Из колеблющегося отражения на него смотрел юный, смешной подросток — юнец, каким он когда-то был. Волосы завились от высокой влажности и теперь алыми завитушками обрамляли и без того бледное лицо.
Когда-то давно Кэйа сравнивал его с камеей.
Их продавала Марджори на каком-то шумном празднике или фестивале. Одна из них — белоснежный перламутр на темном рубине — привлекла его и не отпускала. Весь патруль Кэйа ходил и бросал на прилавок долгие хищные взгляды, даже выяснил стоимость, и сразу же сник. За неделю до этого он сильно потратился на набор кинжалов из инадзумской стали, и теперь уже не мог позволить себе лишних бездумных трат. В то время они разом решили стать самостоятельными и жить лишь на жалованье рыцарей — интересный, но довольно жестокий эксперимент — с условием, что от них постоянно ждали различных преференций — обеда за их счёт в «Хорошем охотнике», пополнения походных аптечек зельями и микстурами и многого другого.
Дилюк тогда не выдержал — свою мору он почти никуда не тратил — и предложил вернуться, потешить его сорочью душу. Кэйа лишь махнул рукой, отвернувшись:
— Да к бездне эти броши, ты в любом случае намного красивей какого-то там камня.
И зачем он это вспомнил?..
Из лужи на него смотрели печальные глаза, виделся искривлённый от тоски рот. Дилюк понял, что ни о какой работе в таверне сегодня не может быть и речи. Либо он разобьёт несколько бокалов, либо сорвётся на каком-то неповинном ни в чем пьянице — а потом всю ночь будет корить себя за это.
Совсем рядом послышались тяжёлые, чавкающие от размокшей земли, шаги.
— Господин Рагнвиндр! Тоже попали под дождь?
Перед ним стояла Брук: в высоких охотничьих сапогах и длинном плаще. С ее плеч свисали мокрые туши молоденьких кабанов — и, несмотря на грязь на лице и заляпанную одежду, выглядела она очень довольной.
— Этот негодник застал меня прямо на дороге к заимке, но зато посмотрите — какой улов! Не хотите ли разделить со мной ужин из вкуснейшего стейка?
Дилюк уже думал отказаться, сославшись на неотложные дела, а потом подумал — к бездне. Когда он в последний раз проводил время вот так, для себя, для у-до-вольст-вия, не переживая о винокурне, своих ночных вылазках или чем-то ещё?
Иногда — особенно в радостном и пьяном гаме таверны, под сочувствующим взглядом их бога — Дилюк ощущал себя ненужной деталью, редуцентом на ровном и гладком теле Мондштадта: чужаком, что не может даже улыбнуться в ответ на весёлую шутку или комплимент.
У него были на то причины, он сам выбрал для себя эту долю, но порой… Порой он чувствовал, что делает что-то не так. Брук смотрела на него с ожиданием: она, выросшая в среде охотников, не испытывала перед ним особого пиетета и на завтра, он был уверен, по всему городу не полетят слухи, что владелец винокурни гулял по полям как какой-то дикарь.
— Почту за честь, — чуть поклонился он и забрал с ее плеч более тяжёлую тушу.
Вдвоём они быстро освежевали кабанчиков, дальше за дело взялась Брук, оставив Дилюка на чистке картофеля и других овощей. После неожиданного дождя солнце резко укатилось вниз, оставив вместо себя ежевичные сумерки.
С помощью Глаза Бога он легко развёл огонь — и они уселись на поваленные бревна, наблюдая, как трещат поленья в костре, выпуская из себя смолу и влагу.
— Жаль, — посетовала Брук, — если бы я знала, что встречу вас, то захватила бы бутылку вина. Говорят, вы варите прекрасный глинтвейн. Ну, не все сразу! Кажется, уже готово — налетайте!
Сочное, тающее во рту мясо с запахом пряных трав действительно требовало к себе вина. На двоих они съели сразу несколько штук и лишь потом вспомнили про запекающиеся овощи.
Вдруг в кустах неподалеку хрустнула ветка, кто-то грустно заскулил.
Брук вздохнула и кинула туда ещё не пожаренный кусок.
— Опять ты! Ну сколько можно за мной ходить, ну не могу же я тебя взять в деревню, ты там всех кур перепугаешь, а бедный Драфф ночью ещё попутает тебя с волком, и что нам тогда делать?
Дилюк вопросительно поднял брови. Брук вздохнула ещё горше, поясняя:
— Прибился ко мне на одной из охот, теперь так и ходит…
На поляну, ближе к костру, низко наклоняя голову, вышел пёс: серый с рыжими подпалинами по бокам, пушистый и поджарый. Хвост у него был — пышнее лисьего, а глаза разноцветные: один — солнечный свет, золото и мёд, а другой — синий лед, который веками томится в океанах под тяжестью нетающего снега. Он был совсем молодым, скорее щенок, чем взрослая собака, но размеры говорили о том, что в его семье без волчьей крови не обошлось. На мягких лапах пес подошёл к Брук и положил морду ей на колени, преданно заглядывая в глаза. Она почесала его за ухом, и его хвост начал мести землю не хуже помела в руках Аделинды.
— Хороший это пёс, умный, — сказала Брук, — но не могу я его взять: иначе меня мать из дому попросит, она у меня кошатница…
Дилюк несмело положил руку на песью холку, огладил жесткую, чуть вымокшую шерсть.
…Он всегда любил собак. Но почему-то именно их отец никогда не разрешал заводить, даже на винокурне. Птицы, ящерки, лягушки, тритоны, черепахи, даже ежи и пауки — на все это он закрывал глаза, но когда Дилюк однажды вечером принёс маленького, пищащего на его руках щенка, отцовское решение было непререкаемым:
— Верни, откуда взял.
Ни мольбы, ни слёзы, ни даже спокойные уговоры Аделинды, что от щенка никаких проблем не будет, не помогли. Дилюк тогда впервые, кажется, ослушался отцовского приказа, побежал прочь и долго сидел в укромных смородиновых кустах, глотая рыдания. Щенок слизывал его слёзы и вилял своим куцым хвостиком, а он только и мог, что повторять:
— Прости, прости, прости…
Нашел его там, уже глубокой ночью, один из временных работников — присел рядом, пачкая штаны в чёрной земле, тихо потрепал по голове:
— В поместье все с ног сбились, вас ищут, а вы тут сырость разводите, маленький мастер. Грибы хотите выращивать, что ли?
Дилюк дрожащим голосом рассказал все: и о щенке, и об отце, и как убежал — ведь нельзя было просто бросить это маленькое существо, иначе что это — как не предательство?
Работник вздохнул и осторожно забрал из окоченевших рук уснувшего пса. Руки у него были в старых шрамах и свежих мозолях, с пятнами табака на пальцах, но щенка он держал бережно и также бережно смотрел на Дилюка.
— Ну, полно вам. Возьму я этого щеночка, пусть у меня живет. Будете приходить к нему, играться, все хорошо будет. Идите-ка домой, совсем вы уже окоченели.
Дома Дилюк сразу же слёг с лихорадкой и не разговаривал ни с кем почти неделю, пряча горящее от температуры и слез лицо в подушке. Он знал, что не болезнь придавливает его к кровати, а тяжесть невыполненного обещания.
Когда ему вновь разрешили покидать особняк, он узнал, что работник тот уволился и пропал, не оставив адреса.
Лишь спустя несколько лет, когда они с Кэйей строили секретный шалаш на дереве около озера, его лодыжку вдруг кто-то облизал. Дилюк опустил взгляд — перед ним, подпрыгивая и погавкивая от радости, стояла маленькая рыжая собачка. Он опустился на колени, и она сразу же опрокинула его в траву, вылизывая щеки и лоб. Смеясь, он попытался освободиться, но не тут-то было. Рядом раздался смутно знакомый смех. Работник за это время сильно изменился: отпустил бороду и волосы, стал больше и будто бы матерей. Но Дилюк сразу узнал его руки — теперь это были не руки поденного работника, но руки мечника.
— Бежала к вам с самого ущелья, маленький мастер. Видите, как она по вам скучала!
Весь день тогда они с Кэйей провели с Яшмой. Она приносила им палки, ловила вместе с ними рыбу на мелководье — и у неё это получалось куда лучше, крутилась по команде волчком. И все-таки — Дилюк не мог избавиться от ощущения, что она не должна была так ему радоваться.
— Ты чего? — мигом уловив его настроение, спросил Кэйа. Дилюк описал ему тот вечер, горе, затопившее его с головы до ног и то, как он пообещал собаке, что даст ей дом, а сам — предал. Такое не прощают.
— Ну ты и… — Кэйа даже присел, утянув Дилюка за собой, — какой же ты бываешь серьёзный! Сам погляди, Яшма нашла себе дом — благодаря тебе! И посмотри, как она счастлива! И уж точно на тебя не в обиде.
Вспомнив это, Дилюк кашлянул. Пёс сразу же посмотрел на него с каким-то ожиданием во взгляде. Глаза у собаки были умные и чуть грустные — как у любого, кто не имел своего места на этом свете.
Дилюк протянул руку раскрытой ладонью вверх. Собака, будто поняв его намерение, осторожно положила на неё морду и лизнула выемку между пальцев.
— Пойдёшь со мной? — тихо спросил Дилюк.
Теперь ведь никто не может ему запретить завести собаку. Ещё один пункт в длинном списке вещей, узнав о которых, отец был бы ужасно в нем разочарован.
Пес гавкнул и завилял — даже не хвостом, а всем телом.
Они медленно шли домой по тёплой и душной летней ночи. Дилюк стянул ненужные сапоги и шёл прямо так, босиком, загребая ступнями прибитую к земле траву. Воды на ней было столько, что казалось, будто он идёт не по полю, а по неглубокому разливу реки. Пес бежал рядом, счастливый и довольный. Иногда он несильно бился боком о его колени — подгоняя.
Наконец-то показался тёмный абрис винокурни, похожий на большой шоколадный торт с мелкими свечами фонарей и горящих окон. Дилюк обошёл поместье и постучался в заднюю дверь — не марать же грязью ковры в холле. Их итак приходилось вычищать слишком часто, когда он, обессиленный, падал прямо на них, оставляя темные рубиновые капли.
Открыла ему Аделинда — будто все это время караулила его прямо у дверей.
— Господин! Коннор сказал — там такой сильный дождь, вы не сильно вымокли? Приготовить вам ванну? Ой, — она опустила взгляд. Пес сел, умостившись прямо на его ноги, согревая их своим теплом. — Кто же это?
Дилюк внезапно осознал, что не успел придумать ему имени — а ведь это было так важно! Он нервно оглядел кухню, цепляясь взглядом за вещи. Все было каким-то не таким: не Половником же его называть! Тут его взгляд случайно упал на маленький травяной стог, что сушился на лавке около двери. Потом эту солому использовали для прокладки между бочек в аэростатах, но сейчас это была лишь молодая, ещё не пожухлая трава с мелкими желтыми цветами.
Ну… почему бы и нет?
— Это Лютик, — сказал Дилюк, потрепав пса по голове, — и теперь он будет жить здесь.
***
Лютик вписался в тихую, размеренную жизнь винокурни легко. Чаще всего он дремал в его ногах или терся на кухне около Аделинды, выпрашивая очередное угощение. Коннор взялся учить его командам — и после успешной тренировки пёс влетал в кабинет и показывал все, чему научился. Сначала Дилюк не знал, как реагировать на разноцветные глаза, горящие ожиданием, и просто давал ему кусочки сыра, но Лютик хотел не этого, Лютик хотел похвалы. Дилюк вспомнил себя, как тоже мялся под отцовским взглядом, ожидая хотя бы одного слова, и начал вспоминать, какого это — говорить с кем-то мягко и нежно. — Хороший мальчик, — говорил он, и пес подпрыгивал на месте. — Умница! — и Лютик заваливался от счастья на бок, подставляя живот для почесываний. Спал он в комнате Дилюка. Сначала — как прекрасно воспитанный пес на специально сшитой для него лежанке. Но одной ночью Дилюк проснулся от того, что на соседней подушке кто-то сильно, со вкусом храпел. Лютик не только забрался на кровать, он даже умудрился залезть под одеяло и теперь спал, развалившись на другой стороне постели, а его шерсть лезла прямо в рот и нос. Надо бы его согнать, устало подумал Дилюк — в ту ночь он как раз вернулся после длительного, неприятного рандеву с очередным магом бездны. Они долго гоняли друг друга по старым руинам, ледяная магия все норовила пробраться под плащ и мундир, и на винокурню Дилюк пришёл в самый глухой ночной час, выстуженный до основания. Сейчас, прижавшись к горячему собачьему боку, он чувствовал, как постепенно уходит онемение с мышц, изгоняется холод из тела. Дилюк подумал: да к бездне это все, и уткнулся в Лютика, вновь проваливаясь в сон. Как-то раз Дилюк сидел в кабинете, вчитываясь в очередное письмо. Если с обычными поставщиками и торговцами он уже наловчился вести переговоры — да и те за прошедшие годы поняли, что слов он на ветер не бросает; то что делать с клиентами, которые были важны для винокурни, но при этом писали отнюдь не о рабочих делах, он так до сих пор и не понял. Вот и сейчас один богатый купец плавно перешёл от длинного перечисления достоинств вина «Рассвета» к такому же длинному списку пригожестей своей дочери. Складывалось ощущение, что описывает он дорогую статуэтку или фарфоровую куклу, а не человека: тут были и глаза-сапфиры, и мрамор рук, и выточенный стан, и шёлк длинных волос цвета белого золота. Дилюк медитативно смотрел на ровные, аккуратные строчки: достойная родословная, покладиста, знатна, спокойна нравом, вынослива и здорова. Видимо, в конце купец уже не мог понять, кого точно он описывает: свою дочь на выданье или скаковую лошадь. От молчаливого созерцания листка бумаги его отвлёк мелодичный смех служанок и такой же — звон быстрого весеннего ручья — смех в ответ. — Я слышал, что у вас появился новый жилец! — ну конечно, Кэйа уже обо всем узнал. Ни одно дело винокурни не проходило мимо него, казалось, многие мелкие проблемы долетали до его ушей ещё быстрее, чем о них рассказывали самому Дилюку. Иногда Эльзер и Аделинда обращались с ним словно с ценной и редкой вазой, на которую было страшно даже подуть. Лучше спрятать за стеклом и смотреть, изредка вздыхая. Это злило и расстраивало, но винить их в этом Дилюк не мог: понимал, что сам стал причиной такого обращения. Лютик, уловив незнакомый голос, сразу же навострил уши. Секунда — и он вылетел из кабинета, процокал когтями по лестнице, и тут же с улицы послышался звук глухого удара — так падает человек, придавленный огромным комком серого меха. Дилюк усмехнулся себе под нос и поднялся на ноги, с облегчением отбросив письмо обратно на стол. Кэйа действительно лежал на вымощенной дорожке — ему повезло, что Хилли как раз перед этим ее подмела — а над ним, уперев лапы в плечи, возвышался Лютик. Он не рычал, лишь пристально всматривался в новое лицо, втягивал запах — что это за чужак? Друг или враг? А еда у тебя есть? Кэйа не двигался тоже — и выглядел с этими своими раскинутыми в стороны руками огромной морской звездой незнамо как выброшенной на сушу. Лютик почувствовал его шаги и сразу же обернулся, гордо смотря своими разноцветными глазами: смотри, хозяин, кого я поймал! Дилюк хмыкнул, останавливаясь на пороге. Снаружи, в противовес сумрачной прохладе дома, стояла тяжёлая летняя марь. Солнце жгло и калило доски, дороги, крышу и растения. Даже в тени Дилюк чувствовал, как около воротника рубашки собирается пот. Самый жаркий час — и чего его принесло на винокурню именно в это время? Неужели не мог подождать вечера, чтобы не тащиться сюда по такой жаре, а прийти к ужину? Ах да. Видимо, чтобы Кэйа остался на ужин, из уравнения стоило бы убрать самого Дилюка. — Тише, Лютик. Это свой. Пёс будто бы ждал отмашки — мигом слез с Кэйи, потеряв к нему всякий интерес, и потерся боком о его колени, оставляя серые ворсинки шерсти. А ведь он только вычёсывал его с утра… Дилюк выхватил несколько свежих царапин на косяке: несколько недель назад он подарил Аделинде новый туалетный столик — древесина чёрной ольхи и сердолик — видимо, нерасторопные грузчики случайно повредили дерево. Занятый этим, он не заметил, каким беззащитным и уязвимым стало лицо Кэйи на его последних словах. Впрочем, через секунду он вновь улыбался как ни в чем не бывало — лишь с какой-то неправильной кривизной в уголках губ, отряхивая с себя пыль, и проходя в дом, следуя немому приглашению. Они разместились в библиотеке. Наверх, в острые грани своего кабинета Дилюк не пускал кого-либо — хоть что-то должно было принадлежать только ему одному, хранить его чувства и мысли. Тем более, Дилюку не хотелось, чтобы Кэйа видел эти вычурные предложения о смотринах. Опять начнутся подколы и фантазии о будущей госпоже Рагнвиндр, а их он наслушался до конца жизни ещё в юности. Но, хах, когда его хотения исполнялись?.. Пока Дилюк на кухне нарезал лимоны, толок мяту и базилик в маленькой каменной ступке — Аделинда вместе с Эльзером и Коннором выбрались к воде, осмотреть старый лодочный причал, а Моко и Хилли Дилюк просто решил не тревожить — Кэйа остался в библиотеке, листая страницы неубранных книг. Но когда Дилюк вернулся обратно, то в его руках вместо книг уже было то самое письмо. По краям оно смялось — будто Кэйа сжимал его со всей силы, а внизу чернели отметины собачьих клыков. Услышав его шаги, Кэйа попытался разгладить бумагу и вновь улыбнулся, подперев щеку рукой. — И часто тебе пишут такие, ммм, неоднозначные письма? Дилюк пожал плечами, ставя поднос на стол. — Довольно часто. — И что, как результаты? — в его голосе послышалась злость, но, наверное, Дилюку просто показалось. — А ты видишь здесь хоть одну девицу? — Может, ты встречаешься с ними где-то ещё, кто тебя знает, — повёл плечами Кэйа. Ты, хотел сказать Дилюк, ты меня знаешь. И каждый раз отвергаешь это знание как ненужный мусор. Но лишь прикрыл глаза, быстро досчитал до трёх, и сел в кресло. Лютик сразу же устроился рядом, положив морду на колени и заглядывая в лицо. — Я давал тебе лимон, и он тебе не понравился, — сказал Дилюк, — Не клянчь. Кэйа усмехнулся и вдруг, как-то благоговейно произнёс, будто имел в виду что-то совсем другое: — Ты все-таки завёл собаку. Дилюк не знал, что на это ответить. Поэтому быстро перевёл тему: ведь не просто так он проделал весь этот путь. Оказалось, что Кэйа хотел похвалиться: контрабандист, которого пасли Вэл, Розария, Дилюк и он сам, был схвачен миллелитами в Ли Юэ, пытаясь сбыть украденное колье. На цепочке был выгравирован вензель владелицы, и бдительный ювелир сразу заподозрил неладное. Вот так неуловимый мошенник, которого они не могли прищучить уже несколько месяцев, глупо попался — и теперь трясся в конной повозке, что через неделю должна была прибыть в Мондштадт. Закончив, Кэйа поднялся и, кажется, намеревался уходить. Дилюк ничего не понимал: об этом можно было рассказать в письме или в таверне, так зачем было тратить свое время и идти сюда по такому солнцепеку? Но спросить об этом было равноценно тому, что спугнуть нечто хрупкое, неуловимое. Если он хотел прийти на винокурню, чтобы… Чтобы что? Увидеть его? Какие глупости. Дилюк не собирался это рушить. Может, у него просто были дела неподалеку. Они остановились в дверях, снова вернувшись к разговору о преступнике: не было ли у него сообщников, которые решили таким образом вывести его из игры? Звучало логично и они сошлись на том, что стоило пораспутывать эту историю еще немного. Цокая, из библиотеки вышел Лютик. Подошел к Кэйе и положил перед его сапогами какой-то белый комок. Кэйа наклонился. Это оказалось все то же письмо — только обслюнявленное до неузнаваемости. При попытке его раскрыть, мокрая бумага разошлась на лоскуты с расплывшимися пятнами чернил. — Умница Лютик! — гордо и весело сказал Кэйа, а потом озорно посмотрел на Дилюка, — Теперь ты можешь извиниться и написать, что не можешь ничего ответить — ведь письмо съела собака! Он потрепал Лютика за ушами, и пес, раздувшись от неожиданной похвалы, быстро завилял хвостом.***
…То, что однажды на винокурне оказалась Кли при почётном конвое в лице Рейзора и Беннета, было неожиданно, но неудивительно. — Мы слышали, что здесь появилась собака! — Кли нетерпеливо оглядывалась по сторонам, будто она могла спрятаться под лавкой или камнем. Лютик просунул морду между его ног, и Кли радостно ойкнула. — Вот и ты! А можно мы с ним поиграем? Ради этого Кли очень долго была хорошей девочкой, братик Кэйа даже дал мне за это грамоту! Смотри! Она протянула ему изрисованный карандашами и красками листок бумаги. Знакомым почерком там действительно было выведено, что Рыцарь Искорка вела себя просто отлично, поэтому в награду ей полагается самый главный приз. А внизу, их тайным шифром, вязью непонятных закорючек для всех остальных, что в штаб сегодня зачем-то прибыла внеочередная делегация Фатуи, прямо под прибытие знакомого нам контрабандиста, а Альбедо прочно засел со своими опытами в горах, поэтому не мог бы ты… Дилюк мог, хотя, видят Архонты, не очень этого хотел, но… Но. Он смотрел на эти закорючки, и что-то горячее, тёплое, нежное в своей горечи и тоске оживало в груди. Он и забыл, какими шумными были дети — и речь здесь шла не только про Кли. Нестройной шайкой, орущим комком, будто бы слепленном из обмылков разного цвета, они носились по кустам и дорогам, играли в прятки и догонялки. Дилюк вынес неразобранные письма и бумаги на веранду и краем глаза следил за компанией, чтобы, не дай архонты, никто не поранился или не разбил себе голову. Служанки расстелили на утоптанной лужайке плед и поставили на него тарелки с рыбацкими бутербродами, гренками и кнедликами с начинкой из сладких закатников. Несколько раз Кли, умаявшись от игр, приходила к нему, вставала за спиной и с интересом наблюдала за его работой. — А что ты пьешь? — Сок. Виноградный. Будешь? — он наполнил второй стакан. — Нет, — помотала головой Кли, — это же только для взрослых! А я пока маленькая! Дилюк вздернул брови, вначале не поняв, о чем она. А потом хмыкнул. Знал он одного любителя сока с градусом. — Такой сок можно и детям, и взрослым. Попробуй. Кли недоверчиво приняла из его рук стакан, сделала маленький глоток, а потом выпила сразу весь напиток залпом. — Ух тыыы! Это ты сам такое сделал?! Дилюк кивнул. — Теперь я понимаю, почему братик Кэйа тебя так любит, ты ведь делаешь такие вкусности! Дилюк вздрогнул, а Кли, хихикая, убежала, оставив его тонуть в незаданных вопросах. Уже к вечеру, когда вся троица и Лютик впридачу лежали под деревом, на винокурню по-кошачьи незаметно пришёл Кэйа. Он оглядел спящую компанию и присел рядом. Угрюмо посмотрел на графин с соком, но все-таки выпил — прямо из горла, отрицая существование стаканов или кружек. — Спасибо, — тихо сказал он. Выглядел он уставшим и каким-то блеклым, ни следа обычного очарования или брони из ужимок и усмешек. Он выглядел настоящим — каким Дилюк не видел его очень давно. Дилюк незаметно кивнул Моко, и вскоре к ним вынесли плошку с легким летним салатом и медовое мясо с морковкой. Кэйа, сначала, кажется, думавший отказаться, вздохнул, когда Дилюк быстро переложил ему на тарелку всего понемногу. И взял в руки вилку. Некоторое время сидели в тишине, только Лютик, пришедший на запах еды, грустно пыхтел под столом. Первым не выдержал Кэйа — он все еще не мог долго выносить тишину. — Они тебе тут ничего не разнесли? — Нет, все отлично, — Дилюк скосил взгляд и увидел, что Кэйа и сам смотрит на него, — как делегация? — Ничего нового, вновь предлагали помочь Монду в управлении и наведении порядка. Придумали бы хоть что-то новое, за эти годы их предложения относительно поднадоели. Про нашего общего знакомого ни слова, может, просто совпадение. А ты… Кэйа не успел закончить. На его колени запрыгнула Кли, обняла сильно-сильно и начала тараторить: — Братик Кэйа! Ты пришёл! А Кли с Рейзором, Беннетом и Лютиком ловила рыбку голыми руками, играла в жмурки и прятки, а потом ещё я пила самый вкусный сок! Он сам его делает, из винограда, вот того, с грядки, представляешь?! А потом мы опять играли! А можно Кли придёт сюда завтра? И послезавтра? И через неделю? Она переводила полный надежды взгляд с одного лица на другое. Кэйа уже хотел что-то сказать, но Дилюк его опередил: — Можно. Ты даже можешь остаться здесь на несколько дней, если Джинн тебе разрешит, но… при одном условии. Дилюк не смотрел на Кэйю, поэтому не мог видеть, каким стало его лицо. — Никаких бомбочек и взрывов? — тяжко вздохнула Кли. — Именно. У Лютика, знаешь, аллергия на порох. Ты же не хочешь, чтобы он грустил и постоянно чихал? — Не хочу! — Кли притопнула ножкой. — А можно уже сегодня не идти обратно? Ну пожалуйста, братик Кэйа! А завтра с утра пойдём в Ордо! Кэйа помотал головой, до побелевших костяшек сжав ладонь под столом. Дилюк ощутил, как к сердцу пристает колючим репейником тоска и обида. Ему тоже хотелось по-детски наивно сказать: останься. Хотя бы на одну ночь. Но они оба были взрослыми людьми, со своими отдельными жизнями, желаниями и намерениями. И Дилюк не мог указывать Кэйе, что ему делать. — Хорошо! Тогда я уговорю Джинн и приду сюда завтра! Жди меня, огненный братик, и ты, Лютик! Вот так внезапно, не спрашивая, Дилюка повысили — из хмурого дядьки он вдруг превратился в огненного братика. Он не нашел слов, а Кэйа спрятал улыбку, полную сожаления, в стакане. Как же все-таки он не любил этот виноградный сок. Эти упущенные возможности. …Дилюк проводил их до Спрингвейла. И остался стоять, глядя в отдаляющиеся спины. Несколько раз Кэйа поворачивался, будто хотел что-то сказать, но не мог решиться, и лишь махал рукой на прощание. Еще раз. И еще. Лютик сидел рядом с ним, привалившись к ногам. Когда они совсем скрылись за поворотом, Дилюк обессиленно и медленно опустился в траву. Пёс, подумав, что это очередная игра, начал скакать и прыгать вокруг — и случайно ударил Дилюка мордой по скуле. — Тише, мальчик, мне больно, — прошептал он, а потом вдруг понял, что ему действительно — больно.***
Однажды на пороге винокурни появился, пожалуй, самый неожиданный гость. Диона хмурилась и нарочито зажимала нос рукой, а второй протягивала ему корзинку. — Вот! Узнаю, что плохо с ней обращаешься, зацарапаю! В корзинке, под цветастой мягкой пеленкой, в окружении игрушечных мышек и клубков, спал черный котенок с маленьким белым пятном на ухе. Рядом лежало свернутое письмо от Маргариты, где она просила дать приют этой малютке — она не поладила ни с кем в таверне, а у вас такой большой дом! Котенка Дилюк, конечно же, оставил — Лютик сразу же взял над ней свое шефство — и теперь по всему поместью то и дело раздавался звон, грохот или обиженный собачий лай. — Дилюк, Кэйа! Что вы там опять разбили?! — иногда слышался громовой голос Аделинды, и Дилюк, спокойно читающий книгу или разбирающий документы, испуганно вздрагивал и осматривался по сторонам: куда можно быстрее замести осколки. Под ковер? Шкаф? Потом Аделинда находила его и, чуть не хохоча, успокаивала: — Всемогущий Барбатос, я уж думала, что во времени переместилась! ...Котенка окрестили Маргариткой. Он написал об этом в «Кошкин хвост», красочно рассказывая хозяйке о кошачьих подвигах и проделках. Он не считал себя мстительным человеком, но и превращать свой дом в хлев — тоже не собирался. Кли, тем временем, стала на винокурне постоянным гостем. Обычно приводил и забирал ее Кэйа и, пока девочка долго и проникновенно прощалась с Лютиком и Маргариткой, рассказывая, как будет по ним скучать, они часто стояли на балконе, позволяя ветру трепать волосы. Лютик, получивший свою порцию ласк (от прощания с животными Кли перешла к слугам и работникам: складывалось ощущение, что она отправляется в путешествие лет на десять, а не вернётся сюда через несколько дней), протопал к ним и потянул Дилюка за рукав. Он, думающий о запахе сандала и дымного жасмина и темах для разговора, которые не показались бы Кэйе скучными, потрепал его за ухо и спросил: — Что такое, малыш? Кэйа, до этого опиравшийся локтями на парапет, чуть не сложился пополам, уронив голову на тёплое дерево. Дилюк повернулся к нему. Кэйа хватал ртом воздух и выглядел — словно только что слетел с мыса Веры без планера и лишь чудом уцелел. Приоткрытый от удивления рот, расширенный остроконечный зрачок и это что — румянец на его щеках? — Ты чего? — опешил Дилюк. Кэйа закрыл лицо руками и медленно, шумно выдохнул. — Это ты чего… Нельзя же так, без предупреждения… Дилюк совсем ничего не понимал. На его радость, снизу раздался голосок Кли: — Я всем сказала «до свидания», можно уходить, братик Кэйа! Кэйа стоял, будто не слышал, и как-то совсем невпопад спросил: — А ты пса так назвал от слова «лютый» же, да? — От слова «лютик», цветок такой. Маленький, желтый, красивый, — Дилюк оскорбился. Кэйа отнял от лица руки. — Ты вот совсем не помогаешь, знаешь ли. И ушёл, так и не пояснив, где он опять, по его мнению, сделал что-то не так.***
Дилюк уже начал привыкать к неожиданным гостям. Поэтому, увидев из окна, как к поместью идёт пёстрая компания: Кэйа, Кли, Беннет, Фишль, Рейзор, Диона и даже путешественница с Паймон, он не удивился. Лишь попросил Аделинду приготовить на ужин всего да побольше. Когда день уже клонился к закату, он ушёл от веселящейся компании — Коннор позвал его в последний раз проверить вино, что сегодня в ночь должно было отправиться в деревню Цинцэ. Это был первый крупный заказ оттуда: кажется, на день рождения их старосты, поэтому Дилюк не считал лишним просмотреть свой товар ещё раз. Все было отлично: и бочки, в которых плескалось вино, аэростат, и накладные — на границе не должно было возникнуть никаких проблем с таможней. — Замечательно! — Коннор почесал усы, — Тогда я позову Эрнеста, пусть загружает. Дилюк покачал головой. — Я сам, — Эрнест не отличался особой аккуратностью в перетаскивании грузов. А бочек было не так уж и много. Поставив в аэростат последнюю, Дилюк потянулся, разминая плечи. Тут к нему подбежала Кли, видимо, ее, как самую ответственную, отправили на его поиски. — Огненный братик, ты такой сильный! А меня сможешь поднять? Одной рукой! Только не жульничай! — Дилюк мог бы сделать это и одним пальцем. Кли сразу же перебралась ему на горбушку. — А теперь неси! На полпути до столика, где сидели все остальные, на них налетела Паймон — и тоже повисла на его плече. — Паймон! — Кли рассмеялась, — Вот у меня устали ножки, поэтому я еду вот так, а ты же летаешь! — У Паймон, может, душа устала! — трагично провозгласила та, не трогаясь с места, — И вообще, когда ещё я смогу покататься на господине Дилюке?! Отвечать на такое было нечего, поэтому Дилюк просто пошёл вперёд, стараясь рассмотреть хоть что-то на пути. Когда на него, хихикая, запрыгнула и Люмин, идти стало немного труднее, но все ещё возможно. — Не тяжело? — аккуратно поинтересовалась она. — Нормально, — сказал Дилюк, — я и не такое в своей жизни носил. — Ах так?! — Паймон, кажется, начала входить в раж, — Кэйа, а ну-ка иди сюда! Тот сидел, удобно развалившись на стуле и болтая бокал с вином. Увидев вешалку, в которую превратился Дилюк, он прыснул. — Знаешь, я не такой легкий, как может показаться. Не думаю, что наш господин это выдержит. Он брал его на слабо? Судя по взгляду — да, именно так. Что ж, Кэйа сам напросился. Люмин, поняв его намерения, легко перекатилась на правую руку. Левой он спокойно хватанул не ожидающего этого Кэйю за воротник — тот мигом обхватил его руками-ногами, словно ждал этого всю свою жизнь. И Дилюку все ещё не было тяжко. Наоборот, в душе и теле поселилась какая-то странная пушистая легкость, похожая на одуванчиковый пух. А когда знакомые пальцы пощекотали то самое местечко под рёбрами, стало совсем хорошо — и радостно. Казалось, он мог бы идти так вечность — до самого конца мира — и даже не запыхаться. Эти планы нарушил Лютик. Пес, поняв, что самое интересное опять происходит без него, оставил вылизывание Маргаритки и с разбегу прыгнул на них. Кэйа успел вовремя схватить Кли и отклониться в сторону. Люмин, Паймон и Дилюку повезло куда меньше: и хвала архонтам, что упали они не на каменную дорожку, а в мягкую перину травы. Лютик оказался прямо на нем. Дилюк уткнулся лицом в его тёплый шерстяной бок и почувствовал, что пушинки рвутся из него тихим смехом. — Ого, — ахнула Кли, неведомо как тут же оказавшаяся рядом, — А огненный братик все-таки умеет улыбаться! Кэйа обернулся так резко, что его длинный хвост, перекрутившись, ударил его же по лицу. Пока тот откашливался, выбирая изо рта мокрые пряди, Дилюк просто лежал, смотрел в нежно-розовое небо с полупрозрачными капельками облаков, и ощущал себя — впервые за много лет — на своём месте.***
Всю неделю в Мондштадте стояла хмурая, осенняя погода. Сильные ливни сменялись противной моросью, солнце робко появлялось — и тут же пряталось в серой хмари. С утра Дилюк заставил себя выбраться на поля и, проходя вместе с Лютиком и Маргариткой мимо аккуратных посадок, что впитывали в себя небесную влагу, с удивлением заметил, что те самые новые лозы, на которые все давно махнули рукой, налились силой и жизнью, а под изумрудно-синими листьями с удивительными серебряными прожилками уже медленно созревали первые ягоды. Обрадованный, он вернулся в дом и, устроившись в библиотеке, раскрыл одну из своих любимых книг — тех самых, что так приятно перечитывать даже спустя долгое время. В душе опять поселилось непонятное ожидание чего-то особенного: как в тот день, когда он нашел Лютика. Дилюк лениво пробегался глазами по знакомым строчкам и, убаюканный мягкостью кресла, шумом дождя за окном, мурлыканьем кошки на плече и треском огня в камине, задремал. А проснулся от внимательного, выжидающего взгляда. Кэйа сидел напротив, незнамо как оказавшийся здесь, и выглядел сумрачно, будто ливень за окном пропитал не его одежду, но душу. Он медленно встал и подошел к Дилюку, не говоря ни слова. Огонь в камине давно потух, Лютик и Маргаритка тоже испарились из библиотеки. Они остались вдвоем. Кэйа навис над ним — жженая карамель кожи, сладкий запах жасминового дыма и сандала — и невесело рассмеялся. — Я уже и не знаю, Дилюк, как с тобой быть. Ты прямо как гадание на ромашке: то посылаешь к черту, то прижимаешь к сердцу. Кем же мне нужно стать, чтобы ты наконец-то меня заметил? Его хвост упал со спины и пощекотал Дилюку нос, ласково огладил напряжённую скулу — так кисть художника пробегается по ещё девственно белому холсту. Так, должно быть, примеривается к куску камня резчик, чтобы сделать из него еще одну изящную брошь. Дилюк прикрыл глаза и еле слышно вдохнул запах дождя, книг и Кэйи. Если бы какой-то умелец смог бы придумать табак с таким вкусом — он скупил бы его весь и стал самым заядлым курильщиком в Тейвате. Дилюк замер и почувствовал, что Кэйа замер тоже — лишь подрагивали мышцы на руках, которыми он упирался в резные подлокотники кресла. Даже ветер, что игрался со шторкой у приоткрытого окна, замолк и прислушался. Единственный свидетель мига, когда Дилюк наконец-то решил быть честным: с собой, Кэйей и миром. — Пожалуйста, просто… — под веками расцветало ночное небо — или это был луг, полный травы-светяшки? Или, что более вероятно, это была синева светлых звёзд, что прятались в глазах Кэйи? Он наскрёб в себе остатки сил, обхватил ладонями острые скулы и продолжил, — просто… будь собой. Кэйа положил руки на его ладони. На чужих запястьях трепетал пульс, похожий на быстрый звон капели. — И нужен я тебе буду… вот такой? — его губы почти коснулись виска Дилюка, чуть взмахнулись вверх вьющиеся от сырости прядки. Дилюк помолчал. Он понял, что не сможет — пока — объяснить словами, как он ему нужен. Поэтому чуть приподнялся, сталкиваясь лбами, и, не закрывая глаз, сделал то, о чем мечтал, даже не зная этого, долгие-долгие годы. Он поцеловал Кэйю — и Кэйа, с отчаянной жадностью оголодавшего зверя, ответил на поцелуй.***
— Лютик, — проникновенно начал Кэйа, — Только посмотри, какая у тебя прекрасная лежанка! Мягкая, удобная, просторная — да я сам бы в такой спал! Лютик выглядел невпечатленно. Вот и спи, говорил его взгляд. Кэйа поджал губы и посмотрел на Дилюка. — Ничего не хочешь сказать? Это повторялось почти каждый вечер — бой за место под боком у Дилюка. И он не желал быть тем, кто прекратит это шоу, устраиваемое только для него. — Я люблю вас всех одинаково, — сказал он. — Поэтому решайте сами. Тут на него посмотрело сразу три гневных лица. Маргаритка, которая уже облюбовала меховую накидку Кэйи, Лютик, который уже, в целом, готов был уступить постель на эту ночь, и его самый драгоценный человек. Впрочем, последний, несмотря на возмущенный взгляд, весь покрылся румянцем и попытался спрятать дрожащую улыбку. — Что ж, — сказал Кэйа, зачем-то потягиваясь, — Значит, мне придется это исправить.
