Истина

Запутанность мыслей берёт верх, Меняя картинки в голове, Кого любишь, с кем спишь по ночам, Это разные люди всегда… ©

Вэй Усянь стоял посреди двора перед Храмом Гуаньинь и мечтал лишь об одном — исчезнуть. Пару мгновений назад он терзался ужасным чувством вины за сотворённое с Лань Ванцзи, а теперь муки совести оказались и вовсе невыносимы! Вэй Ин покорно выслушал все обвинения Лань Сичэня и каждое сказанное им в защиту брата слово обрушивалось на его голову подобно тому самому окровавленному дисциплинарному кнуту, вспарывавшему спину Лань Чжаня. Проведённая вместе ночь из страстного необдуманного порыва мгновенно преобразилась в гнусный жестокий поступок. Вэй Усянь узнал правду. Истинное положение дел и настоящую глубину любви Ванцзи. Мог бы — вновь отдал мертвецам приказ разорвать собственную плоть на клочки, дабы только перестать существовать и прекратить наконец совершать ошибки. Ранить родных и близких людей… Но Вэй Усянь и так всю предыдущую жизнь бежал от себя и своих чувств, поэтому погибнуть во второй раз, только чтобы позорно уйти от ответственности — непозволительно. Придётся собрать всю волю в кулак и признать низменность личных желаний и поспешность их воплощения. Вэй Ин перестал истерично ерошить волосы и убрал руки от головы. Вперив потухший, полный раскаяния взгляд, в стылую землю, он наконец заговорил: — Я правда не знал о чувствах Лань Чжаня и совсем не помню о его жертве ради моего спасения… — голос Усяня звучал глухо и сдавленно, но постепенно наполнялся уверенностью и силой: — Моё недостойное вульгарное поведение несло совершенно иной смысл! И мне очень жаль, что я невольно обманул Лань Чжаня и осквернил его чувства, — прервав свою речь ненадолго, дабы собраться с мыслями, Вэй Ин поднял глаза. Те светились изнутри, горя не то огнём праведного гнева, не то потусторонним пламенем, а интонации сменились на испытывающие, опасные: — Я понимаю, что вы печётесь о благополучии брата. Но, Глава Лань, подумали ли вы обо мне?! Лань Сичэнь ожидаемо возмутился, по красивому нефритово-белому лицу расползлись уродливые алые пятна ярко выраженной злобы: — Да как вы смеете говорить о себе, узнав о трагедии, коей послужили причиной?! — А вы обвиняете меня в запятнанной репутации непогрешимого Ханьгуан-цзюня! — рассерженно выкрикнул Усянь в ответ, сжав руки в кулаки. Вслед за сей фразой колкости бесконтрольно полетели в разные стороны, раня всех окружающих своей остротой, словно осколки вдребезги разбитой фарфоровой вазы: — Просил ли я себя спасать? Зачем нужно было продлевать мне жизнь? Чтобы помучился подольше? Посмаковал воспоминания о гибели шицзе?! Да мои дни и так были сочтены! Внутри меня всё умерло, а по мою голову рано или поздно пришли бы разъярённые воины! Да и любовь… — Вэй Ин осёкся. Ярость отступила так же неожиданно, как и накатила. Сошла на нет, вернувшись обратно в сердце, подобно обрушившейся на берег волне, оставив после себя вместо мокрого песка повлажневшие глаза. Тон стал спокойным, вкрадчивым: — Вы правда думаете, что я за всю жизнь так и не познал её? И не имею представления о том, какой любовь является на самом деле? Гневная дрожь отпустила Главу Лань. Он приобрёл до крайности растерянный вид, будто совсем не осознавал смысл услышанного: — Ваши чувства не взаимны? На целый ворох эмоциональных болезненных откровений, отделённых от оскорблений столь тонкой гранью, что и крыло бабочки с ней не сравнится, последовал лишь один-единственный вопрос. Лань Сичэнь словно пропустил всё мимо ушей, сосредоточившись только на поразившей ум и парализовавшей тело истине: «Лань Ванцзи влюблён безответно». — А должны? — Вэй Усянь вымученно улыбнулся, а после невольно положил руку на сердце, безотчетно сжав ткань ненавистного, чёрного, без единого вкрапления фиолетового, ханьфу: — Поверьте, если бы я мог ответить Лань Чжаню с той же отдачей и жаром, столь же искренне, то я ровно так и поступил бы. Но имеющиеся у меня чувства — несоизмеримы. Ничтожно малы. Выдай я их за любовь… Разве это не жестоко? С лица Главы Лань схлынули все краски. Смертельно бледный, будто это ему отказали в чувствах, вырвав сердце из груди и развеяв душу, он едва шевельнул обескровленными губами, произнеся только два слова: — Мой брат… — Ошибся. Так бывает… Лань Чжаню не стоило брать заботу о моей жизни на себя, хоть я, отчасти, и понимаю его чувства… — внутри Вэй Ина резко потяжелело. Вся ситуация в целом неподъёмная. Множество людей, и непонятно, кто в конечном итоге из них выживет; злодей, вознамерившийся осуществить очередной коварный план; юный племянник, выслушивающий неожиданные откровения новоявленного «обрезанного рукава»… Крайне неподходящая обстановка для развернувшейся драмы. И чувства, поднявшиеся из самой глубины, до абсурдного неуместны. Однако избавиться от них — никак не получается. Единственная попытка отвлечься и поискать счастья с другим человеком с треском провалилась. А жертва Лань Чжаня не оставила и шанса забыть: воспоминания о собственной добровольной муке ради близкого возникли перед глазами сами по себе. Кое-как отринув их, Вэй Усянь продолжил свою мысль: — …Но моя вина лишь в слепоте и жадности. Я действительно хотел попробовать начать с ним отношения. Однако, учитывая всё, это невозможно… — всего стало слишком много. Боли, сожалений, ошибок… Добавлять в эту кучу ещё и десяток-другой слов — уже перебор! Вэй Ин высказал достаточно, да и не для чужих ушей его признания! Терпение подошло к концу. Пора поставить точку в страдальческой болтовне и выбираться отсюда: — Глава Лань, повторюсь, мне жаль! Но и вы, и Ляньфан-цзунь сунули нос не в своё дело! Судачьте обо мне, пока языки не сотрёте и проклинайте на все лады, раз сплетничать — ваше любимое занятие! По-настоящему извиняться и раскрывать свою душу перед вами я не намерен! Эти слова предназначены лишь… Цзинь Гуанъяо неожиданно перебил пламенную речь Вэй Усяня, выказав не присущую себе нетактичность, но на то имелась причина: — Вы правы, можете больше не тратить попусту силы на откровения. Ханьгуан-цзюнь уже здесь. Словно сойдя с Небес, Лань Ванцзи тихо опустился перед храмом и воззрился на Вэй Ина, глаза его при этом ничего не выражали. Ни гнева, ни скорби — будто бы между ними и вовсе не было непробиваемой стены непонимания, недомолвок и заблуждения. Он выглядел подобно величественному Небожителю, но Вэй Усянь видел в нём лишь воплощение Небесной кары, кою придётся понести за совершённый грех. В горле тут же образовался ком из невысказанных объяснений, начисто перекрыв дыхание. Всё, что Вэй Ин так горячо жаждал высказать мгновением ранее, застряло где-то в глотке и наружу пробилось лишь произнесённое полушёпотом имя: — …Лань Чжань. Цзинь Лин, ранее застывший от леденящего душу рассказа Лань Сичэня о чудовищных событиях прошлого, завидев подмогу в лице Лань Ванцзи, радостно улыбнулся. Но после, проследив за тревожно замершим Вэй Усянем, последовал его примеру. Цзинь Гуанъяо устало вздохнул и молвил: — Как и ожидалось: если молодой господин Вэй здесь, то и Ханьгуан-цзюнь в скором времени явится за ним. Лань Ванцзи обнажил Бичэнь для атаки и уже намеревался вступить в бой, но его остановило предостережение лучезарно улыбающегося Верховного заклинателя: — Ханьгуан-цзюнь, вам лучше отойти на пять шагов назад. Вэй Усянь ощутил, как в кожу на шее вонзилось нечто тонкое и острое. Лань Сичэнь осторожно предупредил: — Не двигайтесь! Эмоции Лань Ванцзи выдавали лишь едва заметная бледность и прикованный к обвитой тончайшей золотой струной шее Вэй Ина взгляд. Несмотря на то, что талант Верховного заклинателя к воздействию на людские умы и души был раскрыт, ему по-прежнему ловко удавалось влиять на чужое сознание, путая мысли и пользуясь растерянностью жертвы. Очевидно, «сердобольный» Цзинь Гуанъяо изначально сетовал на трагическую судьбу Ханьгуан-цзюня, пристыживая Вэй Усяня и взывая к его совести, только дабы вывести из равновесия. А после и вовсе грубо перевёл внимание на появление Лань Ванцзи, исключительно ради захвата в заложники. Вэй Ину в подобной ситуации лишь оставалось трястись от гнева, вызванного вопиющим коварством и беспринципностью. Подрагивая всем телом от злости, тем самым углубляя порез на истерзанной струной шее, он кусал губы, чтобы сдержать рвущиеся наружу крики. Неимоверно хотелось заорать о своих истинных чувствах. Раскрыть правду, помешавшую манипуляциям Цзинь Гуанъяо. Узнай её Лань Чжань, то поддался бы шантажу? Да… К сожалению… Вэй Ин прекрасно понимал: болезненная безответная любовь ни капли не слабее счастливой взаимной. Признайся он прямо сейчас, завопив во всеуслышание, и Лань Чжань всё равно в точности повторил бы только что совершённые действия. Отошёл бы на пять шагов назад, вернул Бичэнь в ножны, собственноручно запечатал духовные каналы. Посему Вэй Усянь смиренно молчал до тех пор, пока Цзинь Гуанъяо не освободил его. Острая боль от вонзившейся в кожу струны пропала, и её место тотчас заняла боль душевная. Какое-то мгновение назад у Вэй Ина едва грудь не взорвалась от бурлившего в ней потока слов, а ныне, глядя на спокойное лицо Лань Чжаня, он словно и вовсе разучился разговаривать. Кричать и горячо объясняться на людях было бы слишком жестоко по отношению к Ванзци, посему Усянь, подойдя вплотную, произнёс на грани слышимости: — Надо поговорить. Только эти два слова сорвались с губ Вэй Ина, на его щеку упала тяжёлая капля. Глаза против воли обратились к свинцовому небу — то вознамерилось рыдать, орошая землю холодными слезами. Цзинь Гуанъяо учтиво обратился к Лань Сичэню: — Цзэу-цзюнь, начался дождь, нам лучше укрыться в храме. Вэй Усянь горестно вздохнул — придётся им добровольно проследовать в золотую клетку. …Убранство главной залы поражало воображение своей роскошью, а огромная величественная статуя Богини Гуаньинь пленяла красотой. Однако Вэй Ина не интересовала ни богатая обстановка, ни чужие козни, ни развернувшиеся во внутренних чертогах подозрительные раскопки, ни связанное с ними чрезмерное беспокойство Цзинь Гуанъяо. Пока Усянь не избавится от сковавших сердце пут, его голова не сподобится к разрабатыванию плана побега. Ванцзи, отыскавший на полу четыре подушки для сидения, заботливо предложил одну Усяню: — Присядь. Лань Сичэнь и Цзинь Лин благоразумно расположились подальше от них, тактично отведя взор. Вэй Ин оценил подобный жест, но всё равно понизил голос до едва различимого шёпота: — Лань Чжань, я действительно хотел лечь с тобой в постель. Мне казалось: мы оба этого желали, и я не удержался, поддавшись силе момента, — начало не самое удачное, напоминает скорее признание в любви, а не его опровержение. Однако, если Вэй Усянь вознамерился быть честным, то и отрицать влечение к Ванцзи никак нельзя. Только вот, это взаимное притяжение неразрывно связано с угрызениями совести, мгновенно за ним последовавшими: — Но правда в том, что я даже не подозревал, какое значение для тебя имеет всё случившееся. Произошедшее после Безночного Города стёрто из моей памяти из-за воздействия тьмы, оказанного на разум. Всё вышло случайно. Мои поступки после перерождения, как выяснилось, истолкованы неверно… На Горе Дафань я не звал тебя мелодией, а дальнейшее развязное поведение… — перечислять случаи похабного заигрывания было выше сил Вэй Ина. Только об одном воспоминании о притворстве и подражании манерам полумного «обрезанного рукава» стало тошно. Забавная идея «вызвать отвращение, дабы избавиться от компании Саньду Шэншоу и Ханьгуан-цзюня» в итоге обернулась против самого деятеля. Вышло действительно мерзко, вот только воротило именно Вэй Усяня: — Мне искренне жаль, что я позволил любопытству и страсти взять вверх. Знай я о твоей влюблённости — и пальцем бы тебя не тронул. Вэй Ин закончил свою речь, и молчание Лань Чжаня, за кое он изначально испытывал благодарность пока говорил, не будучи перебитым ни словом, ни жестом, ни взглядом, обернулось сущим наказанием. Мгновения неумолимо утекали, и с каждым мигом сердце Усяня колотилось всё быстрее от тревоги и перенапряжения. Крупная капля пота скатилась по его лбу, когда Лань Ванцзи наконец молвил: — Жалеешь? — Конечно. Ведь я ранил тебя. Если бы существовала возможность воротиться в прошлое — ни за что бы не допустил подобного. Я поступил… Ужасно. Прости меня. Вэй Ин искренне раскаялся, больше ему нечего сказать Лань Чжаню. По идее, за этим должно было прийти облегчение, однако… Созерцание покрасневших глаз напротив, наполнившихся слезами из-за прозвучавшего откровения, не позволило Усяню почувствовать себя хоть на толику лучше. Глядя на сие душераздирающее зрелище, Вэй Ин невольно потянул руку к щеке Лань Чжаня, желая успокоить его. Ту стремительно отбросили в сторону с несвойственной Второму нефриту резкостью и грубостью: — Не прикасайся ко мне! Всё внутри Усяня сжалось. Он чувствовал себя извергом, истязающим и пытающим невинную жертву. Вот только Вэй Ин неповинен в чужой привязанности и вынесенных ради него страданиях. Взять ответственность, связав себя узами с Лань Чжанем из жалости и совестливости, значит стать мучеником вместо него. Лань Ванцзи грациозно поднялся со своего места и с безукоризненно прямой спиной спокойным стройным шагом подошёл к брату. Сичэнь понял всё без слов: изящно встав на ноги, заключил его в объятья. Вэй Усянь тут же отвёл взгляд, вперившись им в оставленную подушку. Та наверняка ещё хранила чужое тепло, сердце Вэй Ина же сковал холод — стало неимоверно одиноко. Хотелось, чтобы рядом оказался кто-то настолько же близкий, сколь близки друг другу Сичэнь и Ванцзи, ведь Усяню тоже требовались поддержка и утешение. Но единственный дорогой человек вряд ли ещё когда-нибудь посмотрит в его сторону. Глаза Вэй Ина потухли: на всё теперь он смотрел словно через мутное стекло, не придавая ничему особого значения. Как бы погано ни было — необходимо подумать над планом спасения. Эмоции и чувства — ничтожны по сравнению с весьма вероятной гибелью. На краткий миг Вэй Усянь задумался: а что, если бы беспросветное одиночество обернулось воссоединением? Лицо его при сей мысли неприязненно дернулось: «Слепо радоваться счастью взаимной любви у всех на виду, находясь под угрозой смерти, было бы гораздо нелепее». Отринув страдальческие думы и погрузившись в прагматичные размышления, Вэй Ин следил за окружающей обстановкой вполглаза и слушал лишь вполуха. Вскоре на одного пленника стало больше: приспешник Цзинь Гуанъяо — Су Шэ — приволок мокрого из-за дождя и бессознательного от испуга Не Хуайсана. А после, воодушевленный всеобщей беспомощностью, начал злорадствовать над Вэй Усянем и Лань Ванцзи, не скупясь на высокопарные слова и не гнушаясь использованием официальных вежливых титулов. Но Ханьгуан-цзюнь никогда не отличался разговорчивостью, а Старейшину Илин никакими оскорблениями не пронять. Так Су Шэ и бранился в пустоту, взбешенный чужим спокойствием, и выглядя при этом полнейшим дураком. Пару раз Вэй Ина всё же подмывало заступиться за Лань Чжаня, но чутьё подсказывало, что своим геройством он сделает только хуже — лишь даст ложную надежду. Вот Вэй Усянь и сидел, не обращая внимание на поругание своего и чужого имени, занятый внутренними рассуждениями, пока створки запертых ворот не разлетелись на куски, а в глаза не ударил яркий фиолетовый свет. Взор Вэй Ина зажёгся вновь: на пороге показался тот, кого он точно не ожидал увидеть, но вместе с тем, в глубине души, жаждал встретить больше всего. В левой руке — зонт из промасленной бумаги, в правой — плеть, потрескивающая от переполняющих её духовных сил. Цзян Чэн выглядел столь же опасно, сколь и величественно. Он ворвался в храм настоящим смертоносным ураганом, сметая всё на своём пути. Двое фальшивых монахов тотчас упали без возможности подняться, сбитые с ног мощнейшей ударной волной. Су Шэ удостоился чести получить удар в грудь самой Цзыдянь и, отлетев в сторону, встретился с колонной из красного дерева. Кровь, хлынувшая из его рта, добавила внутреннему убранству залы ещё больше алых акцентов. С лёгкостью раскидав соперников в стороны, словно смахнув крошки с обеденного стола, Цзян Ваньинь уверенной поступью прошёл в главную залу. От его присутствия воздух в храме загустел, ровно как и слюна во рту взволнованного Усяня, кою тот судорожно сглотнул. Но не успел заворожённый Вэй Ин замереть от красоты заключённой в тело Цзян Чэна разгулявшейся стихии, как оцепенел от ужаса. Собачий лай пригвоздил его к подушке, заставив сжаться в комок и полностью слиться с ней воедино. Лань Ванцзи поднялся и хотел было подойти к Вэй Усяню, но тот прошептал побелевшими от страха губами: — Не надо. Вскоре рычание разъярённой Феи оказалось перебито чудовищно-раздражающим звоном металла. Главе Цзян нашлось, что противопоставить коварной мелодии, лишающей духовных сил. Скрежет и лязг ударяемых друг об друга клинков, перекрыв переливы гуциня, вместе с тем заглушил лай, приведя Вэй Ина в чувства. Потерявший преимущество Цзинь Гуанъяо тотчас показался из внутренних чертогов, сверкая обворожительной улыбкой и рассыпаясь в комплиментах «убийственному ходу» Главы Цзян. Его доброжелательный вид портили только нелепо прикрытые ладонями уши. Цзян Ваньинь, не тратя время на раскланивания и приветствия, тут же вступил в бой. Однако Цзинь Гуанъяо нападать не спешил — лишь ловко уворачивался, пока его подчинённые атаковали Цзян Чэна. Вместо рубящих и колющих ударов меча, Верховный заклинатель пустил в ход своё главное оружие — слова. Первые фразы растворились в воздухе, оставшись без ответа. Пустые разговоры ни капли не отвлекли Цзян Ваньиня — тот просто отказывался принимать участие в словесном поединке. Тогда Цзинь Гуанъяо, отбросив всякие приличия, опустился до обсуждения чужих склок: — Глава Ордена Цзян, что же с вами? С тех самых пор как мы начали сражение, ваш взор всё не найдёт покоя, словно вы боитесь посмотреть в ту сторону. Вроде там ничего особенного и нет, лишь ваш шисюн. Или вы пришли не только за А-Лином, но и за ним тоже? Вэй Усянь от такой наглости едва не разразился отборной бранью, за него это сделал Цзян Чэн. Совершив резкий выпад, Ваньинь огрызнулся: — Кого ещё мне тут искать, кроме племянника! Тебе болтовня дороже жизни?! Лань Сичэнь встревоженно воскликнул: — Не отвечайте ему! Вэй Усяню захотелось сквозь землю провалиться — он действительно отвлекал Цзян Чэна своим присутвием. Но почему? Да, они расстались крайне паршиво. Теперь-то Вэй Ин понял, на что со стороны походили их с Лань Чжанем поклоны в Храме предков Цзян. Однако между ним и Цзян Чэном случались ссоры и похуже… И никогда ещё злость не мешала шиди вести бой, скорее, подначивала и придавала сил. Как тени пляшут по стенам, меняясь местами со светом, так и внутри Вэй Ина робкая надежда закружилась в танце со жгучим стыдом. Верховный заклинатель же всё игрался с чужими эмоциями и чувствами, обратившись теперь к Вэй Усяню: — Господин Вэй, ваш шиди пришёл не за вами и даже взглядом удостоить не желает! Как досадно. Вы же столько для него сделали! Тяжело же быть шисюном Главы Цзян! — Да много ты знаешь! — выкрикнул в ответ Вэй Ин, не выдержав. Цзинь Гуанъяо наверняка пытается надавить на старые раны Цзян Чэна. Завладеть вниманием соперника, заставить потерять самообладание и проиграть сражение — излюбленная техника ведения поединка Верховного заклинателя. Но Вэй Усяню тоже есть что сказать, и его слова-то точно будут правдивы, в отличие от грязных сплетен. Опять кто-то пытается делать из них злодеев, опираясь лишь на кривотолки! От этой мысли у Вэй Ина кровь в висках застучала. И тут же схлынула обратно, стоило только услышать ответ: — Знать необязательно. Наблюдений вполне достаточно. Например, меч, принадлежащий Старейшине Илин, запечатался сам собой после гибели хозяина, хотя тот последние несколько лет до своей смерти им совершенно не пользовался, выдумывая в оправдание сотню причин. И никто во всей Пристани Лотоса не сумел высвободить его из ножен, кроме Главы Цзян. Вэй Усянь окаменел от ужаса, мысли же хаотично и бесконтрольно завихрились в голове, словно разгулявшаяся тьма: «Я же отдал Суйбянь Вэнь Нину! Как тот оказался у Цзян Чэна? Почему он вообще решил достать меч из ножен?» Цзян Ваньинь, напротив, начал сражаться неистовее прежнего, задействовав сразу обе руки. Плеть молнией метнулась к Верховному заклинателю, меч же рванул вперёд с резкостью атаки острого жала скорпиона. Им вдогонку полетели и полные ярости слова: — Да что ты хочешь этим сказать?! Цзинь Гуанъяо ловко отпрыгнул в сторону, словно совсем ничего не весил. Уподобившись золотому осеннему листу, подхваченному ветром, он всё уклонялся от ударов, выписывая в воздухе изысканные пируэты. Едва коснувшись ступнями пола, Верховный заклинатель спокойно ответил: — Очевидно, меч распознал Ци владельца. Да только откуда подобная духовная сила у человека, что в прошлом никак не мог превзойти господина Вэя? Если допустить будто некий золотой эликсир позволил Главе Цзян возвыситься во время Аннигиляции Солнца, а после возродить Орден из пепла, то, в таком случае, и обмануть клинок не составит труда. Слова «золотой эликсир» прозвучали из уст Верховного заклинателя особенно сладко и тягуче, превратив сознание Вэй Ина в липкую патоку, приклеившую его язык к нёбу, а тело к подушке. Цзян Чэн же потерял человеческий облик: гнев исказил красивое аристократичное лицо, сделав то по-демонически страшным. Цзыдянь раскалилась до такой степени, что засветилась пронзительным белым светом. Белее только растерявшее все краски лицо ошарашенного Вэй Усяня. Цзинь Гуанъяо, очевидно, добился желаемого, ведь именно сей момент всеобщего замешательства он избрал для своего первого удара: из рукава золотой вспышкой вылетела струна. Цзян Чэн, впрочем, быстро нашёлся и отбил атаку. Цзыдянь сплелась с тонкой металлической струной, заставив Верховного заклинателя отдёрнуть руку и отступить. Еле слышный смешок, и ещё одна золотая нить устремилась в Вэй Ина. Цзян Чэн взмахом запястья тут же направил плеть ей наперерез. Под аккомпанемент свиста вспоротого Цзыдянь воздуха прозвучал отчаянный крик Цзинь Лина: — Дядя, берегись! Цзинь Гуанъяо дождался подходящего случая и, ловко сняв опоясывающий его гибкий меч, мгновенно ударил им в грудь Цзян Чэна. Фиолетовое ханьфу начало стремительно чернеть, а меж пальцев зажавшего рану Ваньиня заструилась кровь. Цзыдянь вернулась в форму кольца, и сейчас на её серебряном ободке помимо аметиста сверкали рубиновые капли. Губы Вэй Усяня задрожали. Хотелось, забыв обо всём, кинуться на помощь, но у него попросту больше нет на это права. К тому же, все его добрые порывы раз за разом заканчивались трагедией, и в конечном итоге привели к собственной смерти… Тринадцать лет Вэй Ин провёл между Небом и Землёй, неприкаянный и безвольный. Не имея места, куда можно было бы вернуться, лишённый возможности начать всё заново. И вот, ныне он точно так же торчит тут бесполезным призраком. Застрял, не в силах сделать шага ни вперёд, ни назад. Висит, словно дым над кристально-чистой рекой, без возможности прикоснуться к её манящей водной глади.

Кровь делю на двоих без слов, Почернеют снега к весне, Алой лентой ночных костров Свою душу отдам тебе. ©

•••════ •⊰❂⊱• ════•••

Разрывая душу неосознанно, Ты двигался к цели неопознанной, Эта цель — боль и кровь, и страданья внутри… Полюбить, и однажды откроется дверь Что за ней, интересно, ну что же за ней? За ней вечный океан чувств, Твой личный океан чувств, Делай шаг. ©

Цзян Ваньинь нажал на несколько акупунктурных точек, остановив кровотечение, и тяжело сел на пол. Однако его движения утратили свободу и изящество не столько от полученной раны и потери духовных сил, сколько от сковавшей всё нутро правды. Гуанъяо растрепал всем секрет Вэй Усяня, выставив Главу Цзян неблагодарным никчёмным слабаком. Так вдобавок этот сын шлюхи добрался до тайны самого Ваньиня! Прознал, насколько тот, по сути, уязвим, когда дело касается его шисюна и их непростых отношений. Куда тут задетой гордости тягаться с ранимостью, чужими стараниями вынесенной на всеобщее обозрение. Сидя на голом полу, с запятнанным собственной кровью ханьфу, лишённый заклинательских способностей, Цзян Ваньинь чувствовал себя на редкость отвратно. Но причиной подобного состояния являлся вовсе не проигранный бой, а эмоциональная немощность. Бесконечная и неотвратимая слабость, питаемая к определённому человеку, заставляющая его терпеть поражение раз за разом, страдать снова и снова… Как только всё это произошло, Цзинь Лин тотчас кинулся поддержать дядю. Но, к сожалению, Цзян Ваньинь не умел принимать помощь и заботу от других (ни от чужих, ни, тем более, от близких), относясь к её проявлениям словно к упрёку в своей несостоятельности и слабости. — Пошёл прочь, — грубо бросив племяннику пару слов, Цзян Чэн замкнулся в себе, не обращая на творящийся вокруг бардак должного внимания. Всё равно царящий в храме хаос был до того нелеп, что не вызывал у него ни единой эмоции, кроме раздражения. Бравые подчинённые могущественного Верховного заклинателя бестолково гонялись за собакой, не в силах её поймать, лишь создавая шум и наводя суету. Казалось, Фея в сложившейся ситуации во многом превзошла сих совершенствующихся не только в ловкости и прыти, но и в умственном развитии. Цзинь Гуанъяо же только и делал, что поторапливал приспешников, ведущих раскопки во внутренних чертогах, оставив обезоруженных пленников без своего чуткого присмотра. — Ханьгуан-цзюнь, не найдётся ли ещё подушки? — осторожно поинтересовался Цзинь Лин, совсем недавно получивший её от Лань Ванцзи. Вот только тактичный юноша ранее не следил за развернувшейся между Вторым нефритом и Старейшиной Илина драмой, поэтому явно не был в курсе того, что сей благородный господин сам сидит на холодном каменном полу. Вэй Усянь взглянул на свободное место рядом с собой, его печальный взор вдруг потеплел. Взяв никем не занятую подушку, он протянул ту Цзинь Лину, простодушно предложив: — Возьми. — Не смей! — прикрикнул на племянника Ваньинь, после, презрительно воззрившись на Усяня, едко продолжил: — Ему только волю дай — он с себя последнюю рубашку сорвёт, пожертвуя первому встречному! Несмотря на прозвучавшие колкости, неприязнь, старательно выплёскиваемую ядом вовне, Цзян Чэн испытывал вовсе не к сердобольному Вэй Ину, а к собственной персоне. Сам же стал причиной всему… — Но, дядя, это такая мелочь! Кроме того, если бы ты не отбил атаку струны, то… — Цзинь Лин не успел договорить, его речь перебил утробный рык взъярившегося Главы Цзян: — Замолчи! Благодарность, добрые жесты, участие и сострадание Цзян Чэну без надобности! Тем более, он прекрасно знал: без его вмешательства ничего страшного бы не произошло. Сколь слабым ни являлось тело Мо Сюаньюя, Вэй Ину всё равно хватило бы скорости увернуться. По сути, смертельной опасности и вовсе не существовало, но Ваньиню достаточно было и той мнимой угрозы жизни Усяня для полной утраты внимания. Это невероятно злило! Из-за своих глупых чувств он очутился в руках врага. Уму непостижимо! Безжалостный, чёрствый, жёсткий Саньду Шэншоу так легко поддался простейшей уловке — пошёл на поводу привязанностей, позволив эмоциям взять вверх. От самого себя тошно… Сколь сурово он ни тренировался все эти годы, как ни закалял тело и дух, сердце осталось столь же слабым. Будто бы и не прошло тринадцати лет — душа Цзян Чэна словно навеки застыла со своей юношеской болью. Истерзанная стылым одиночеством, невыносимой горечью потери Ордена и семьи, безразличием к собственной судьбе, отчаянием, испытанным в момент прощания с жизнью ради… Ради того, кто сейчас смотрит на него будто побитая собака! Только преданности в этих глазах ни капли! Цзян Чэн не верит им! Не хочет больше верить! Не может… Так жестоко обмануться во второй раз будет слишком мучительно. Невыносимо. У Цзян Ваньиня отныне нет и крупицы моральных сил, чтобы кому-либо довериться. Повисла гнетущая тишина. Взгляд Цзинь Лина беспокойно бегал от Цзян Ваньиня до Вэй Усяня и обратно. На лице его отражалась целая гамма чувств: стыд за совершенный побег и неуместные слова, сделавшие и без того напряжённую ситуацию ещё хуже; желание разогнать свинцовые тучи, повисшие над головой дяди; скромная надежда на примирение бывших братьев по Ордену. Глаза юноши, ещё не видевшие настоящей бессердечности и несправедливости, были чисты, а взор ясным и открытым. Душевные порывы и стремления Цзинь Лина с лёгкостью читались и безо всяких слов. Однако вновь нарушать безмолвие первым он не решался, на сей раз это сделал Вэй Усянь. Тяжело вздохнув, тот, не имея собеседника, тихо и подавленно вымолвил, обращаясь к пустоте: — Вэнь Нин… Я же просил… Нельзя было… — речь его бессвязна и прерывиста. Вэй Ин будто говорил сам с собой, но в то же время и со всем миром. Внутри Цзян Чэна всколыхнулись непрошенные чувства, едва-едва, словно пламя свечи от спокойного мерного дыхания: — Что нельзя? — холодно поинтересовался тот. Вэй Усянь приподнял голову и несмело заглянул в глаза Ваньиня вместо ответа. Цзян Чэн продолжил с присущей себе саркастичностью и резкостью: — Вэй Усянь, ты поистине образец бескорыстия и величия. Совершил все на свете подвиги, никому о них не рассказав, вынес столько упрёков, клеветы, злословия и унижения ради высшей цели. Душераздирающее благородство. Должен ли я теперь пасть на колени и со слезами благодарить тебя? Слова Цзян Чэна звучали до ужаса надменно и высокомерно. Конечно, он не собирался благодарить Вэй Ина за столь необдуманный поступок. Совершённый без разрешения, в тайне, поросший обманом, испортивший их отношения, повлекший за собой череду трагических событий… Хотел лишь уколоть побольнее: показать, насколько же Вэй Усянь сглупил, раскрыть тому глаза. Ведь никто и никогда не просил его геройствовать, жертвовать собой во имя других. Всё с точностью до наоборот! Цзян Чэн всегда пёкся о жизни и благополучии Вэй Ина. Дорожил им и пытался сберечь. Всегда. — Я не просил тебя о благодарности, — едва слышно проговорил Вэй Усянь, заметно помрачнев. И сей ответ сделал всё только хуже. Вэй Ин ожидаемо не понял глубокой обиды, поселившейся в сердце Цзян Чэна. Они окончательно разучились разговаривать друг с другом. А именно разговор помог бы решить если не все, то хотя бы часть проблем тех осиротевших юношей из прошлого. Своим единолично принятым решением, ложью, недоверием Вэй Ин нанёс глубочайшую рану и величайшее оскорбление — Цзян Чэн пытался донести именно это. В момент, когда Ваньинь полностью раскрылся и поверил в их совместное будущее как Двух Героев, научился мечтать, заслушавшись легендами о бессмертной Баошань-Саньжэнь, Усянь попросту обернул сию волшебную сказку настоящим кошмаром наяву. Страшным сном, в коем Цзян Чэн совершенно один и всё, чем он мог бы гордиться, оказывается, создано чужими руками. Лишь благодаря ядру дорогого человека, умершего тринадцать лет назад. Как же всё это до омерзительного смешно. Цзян Чэн не знал другого языка общения, кроме упрёков и нравоучений. Стоило Вэй Усяню явить своё ослепительное благородство, и измученная душа мальчика, вечно находящегося в тени, завыла: — Ха! Разумеется, совершив благой поступок и не попросив о благодарности, ты возвысился до Небес. Куда уж мне до тебя! Неудивительно, что отец при жизни отдавал предпочтение тебе. Кто, если не ты, по-настоящему понимает девиз Ордена Юньмэн Цзян и чтит его традиции. Вэй Усянь неожиданно перебил издевательскую речь, бросив: — Хватит, — лицо его при этом выражало скробь напополам с мукой. Буря внутри Цзян Ваньиня поднялась до самого горла, заставив кричать о самом болезненном, ничего не стесняясь и никого не страшась: — Хватит? Думаешь, нам действительно больше не о чём говорить? Конечно! Ведь тебе лучше знать! Ты же превосходишь меня во всём! Заклинательство, сила духа, моральные качества… Тогда что я из себя представляю?! Кто я, по-твоему, такой? Цзян Чэн в отчаянии резко потянулся к Вэй Ину, вскинув руку — со стороны подобный жест наверняка выглядел будто атака. Видимо, за неё Лань Ванцзи и принял это движение, ибо мгновенно вскочил на ноги с явным намерением защитить Вэй Усяня. Тот на столь агрессивную и бессмысленную заботу лишь отрицательно покачал головой и принялся спокойно дожидаться своей участи. Ваньинь тем временем добрался до Вэй Ина и схватил его за ворот ханьфу. — Дядя, твои раны! Тебе нельзя делать резких движений! — Цзинь Лин, судя по всему, испугался, что мужчины затеют драку. Цзян Чэн пропустил слова племянника мимо ушей и, отмахнувшись от него, сильнее вцепился в чёрную ткань: — Почему? Вэй Усянь, мать твою, почему?! — бледное от потери крови лицо при иных обстоятельствах наверняка раскраснелось бы от гнева, но даже лишённое красок, оно было по-настоящему страшным. Свирепым и безумным. Вэй Ин явно же нисколько не испугался: глаза смотрят мягко и, вопреки застывшему в них сожалению, словно светятся изнутри чем-то тёплым, родным; уголки рта слегка приподняты, а брови чуть вскинуты вверх; губы расслаблено приоткрыты. Взгляд будто бы остался прежним — любящим и доверительным. Настоящая пытка. — Я не мог иначе. Наблюдать за твоим угасанием было невыносимо, — вот так просто. Всего две фразы да едва заметная улыбка, и у Цзян Чэна всё внутри замерло. Гнев, приводивший его в движение, мгновенно угас, и Ваньинь совершенно обессилел. Кулаки разжались, ослабевшие руки отпустили измятый ворот и безвольно повисли. Но сознание упорно цеплялось за невыполненное обещание, разбитую мечту, из осколков коей Цзян Чэн построил свою нынешнюю жизнь. Все эти годы его сердце билось из чистого упрямства, наперекор несправедливости судьбы и ударам, нанесённым самым близким человеком. У личной трагедии Цзян Ваньиня был виновник — именно сия мысль и помогла двигаться дальше. Она пустила корни глубоко в душу, разрослась и упрочилась, заполонив собой всё существо. Стала внутренним стержнем Цзян Чэна, источником силы. У его горя лицо Вэй Ина. — Ты первым нарушил клятву! Обещал хранить мне верность и поддерживать всю жизнь, а что в итоге? Предал Орден! И даже на этот поступок нашлось оправдание! Да и вообще на все! Все дурные деяния сотворены тобой либо поневоле, либо за неимением другого выхода! Твой путь — сплошь невыразимые страдания, о которых ты мне не удосужился сказать! — чем больше Цзян Ваньинь говорил, тем быстрее таяла его опора. От пламенной речи твёрдые, будто лёд, убеждения плавились, оборачиваясь мутными водами заблуждений. Это распаляло ещё сильнее — Вэй Усянь попросту сделал из него дурака. Речь зазвучала пронзительнее, надрывнее и острее. Словно натянутая до предела струна, грозящая перерезать горло как говорящему, так и слушателю: — Ради меня ты пошёл на жертвы, но на моё мнение наплевал! У тебя хотя бы выбор был, а что осталось мне?! Теперь я будто не имею права тебя ненавидеть! И даже больше — обязан благодарить! Но за всё, сотворённое с Орденом, с моей семьёй и родителями Цзинь Лина, разве я не должен был тебя возненавидеть? Почему я не могу… Никогда не мог тебя… Цзян Чэн требовал от Вэй Ина ответа, а нашёл его в себе. Бурлящая в груди горячечная злость сошла на нет: гневные слова перестали жечь язык, а дурные мысли греть голову. Жар улёгся и в теле образовалась холодная пустота. Ни обвинений, ни оскорблений, ни проклятий… Ничего из этого не было, и на место лютой ненависти просилось старое, давно забытое чувство. До того бестолковое и неуместное, глупое и наивное, что Цзян Чэн и сам вдруг сделался таким. Подобно неуклюжему обманутому ребёнку, он принялся сбивчиво делиться своей обидой, горько заплакав: — …Почему… Почему ты не сказал мне?! Без всхлипов, шмыганья носа, заикания и иных звуков — Цзян Ваньинь проливал слёзы бесшумно. Но казалось, что солёные капли разбивались о каменный пол храма оглушительно громко. Настолько тихо сделалось в главной зале. Все присутствующие остолбенели от шока и будто даже перестали дышать, замерев от этой невозможной картины. Даже намеревающийся успокоить дядю Цзинь Лин застыл на середине движения. Так и не положив ладонь на плечо ещё недавно разъярённого Цзян Ваньиня, стоял подле него с зависшей в воздухе рукой. Вэй Ин поник и с заметным раскаянием в голосе произнёс: — Прости, я нарушил обещание. Цзян Чэн зарылся лицом в ладони, будто пытаясь спрятаться от этого жестокого мира, но его полные слёз глаза всё равно виднелись сквозь пальцы. Горько усмехнувшись, он поднял голову и по обыкновению съязвил в ответ: — Даже в такой момент ты продолжаешь говорить мне «прости». Какая я, должно быть, драгоценная персона, — прозвучало саркастично и раздражённо, как и всегда. Только глухой подавленный голос полностью выдавал Цзян Ваньиня — он насмехался над собой. Злая ирония заключалась в том, что Цзян Чэн в своё время точно так же совершил подвиг: пошёл на самопожертвование, сдавшись в плен, ради Вэй Ина, никому об этом не рассказав и не попросив благодарности. И все те сказанные Цзян Чэном едкие слова были применимы к ним обоим. Судьба жестоко распорядилась их жизнями: обвинитель вдруг превратился в виновного. Ведь не случись потери ядра, не понадобилось бы и проклятого дара. А не будь Цзян Ваньинь спасителем Вэй Усяня, не пришлось бы вести войска на Луаньцзан и становиться палачом Старейшины Илина. В такой издевательской ситуации Цзян Чэн мог только плакать. По-взрослому тихо, но по-детски искренне. — Прости, — Цзян Ваньинь сумел сказать лишь одно слово. На благодарность сил у него уже не нашлось. «Спасибо» застряло в горле, так и не найдя выхода, оставшись не озвученным. Даже несмотря на то, что у далёкого, давно позабытого им счастья было лицо Вэй Ина. Извинения на краткий миг обездвижили Вэй Усяня, а после тот, наоборот, оживился. Осторожно придвинувшись к Цзян Ваньиню, он торопливо и виновато начал: — Цзян Чэн, тебе не надо извиняться. Ума не приложу, за что ты вздумал просить у меня прощение, ведь я сам захотел отдать тебе ядро. Глядя на всё, к чему это привело, я понимаю, пересадка была далеко не лучшим решением… — Вэй Ин вдруг устремил взгляд за спину Ваньиня, словно мысленно обращаясь к кому-то, стоявшему позади него. Случайно он отвлёкся или же намеренно, но это позволило Усяню собраться с мыслями и уверенно продолжить: — Но, по правде, получи я второй шанс, то исправил бы всё, кроме неё. Цзян Чэн нахмурился. От резко возникшего недовольства у него даже перестали течь слёзы. Но всё же солёные капли успели скопиться в уголках глаз. Вэй Ин потянулся к ним и мягко стёр, нежно проведя подушечкой большого пальца по краю нижнего века. Слегка улыбнувшись, он с теплотой попросил: — Эй, ну не смотри на меня так… — затем простодушно пояснил, слегка пожав плечами: — Разве я мог поступить иначе, когда без ядра ты полностью потерял волю к жизни? Вот и при иных обстоятельствах не сумею… А не сказал, потому что не хотел видеть тебя в таком состоянии. Вэй Ин говорил непринуждённо и ровно, но для Цзян Чэна было очевидно — эти слова дались ему непросто, как бы тот не прятал застарелую боль за улыбкой. Пережить пересадку и лишиться духовных сил — шутка ли? Но Вэй Усянь нашёл в себе силы оставить невзгоды в прошлом, теперь очередь за Цзян Ваньинем. Когда-то разделив одну судьбу на двоих, они были равны в своих страданиях, теперь пришла пора стать равными в обретении внутренней свободы. Цзян Чэн яростно вытер лицо от слёз и напустил на себя привычный строгий вид. Вэй Ин улыбнулся такой перемене и, кинув ласковый взгляд на место рядом с собой, сердечно предложил: — Не присядешь? — Давай сюда уже эту треклятую подушку! — грубо бросил Цзян Ваньинь. В глазах его не было ни капли сердитости и недовольства, лишь бескрайний чистый океан надежды. Отчаянно захотелось поверить. Вновь.

Я не смог уберечь, я не смог обрести, Я не смог дотла сжечь и кричу я «прости», Мы виделись в прошлой жизни, наверно, А в этой я пою тебе колыбельную. ©

Цзян Ваньинь стоял под высоким прямым деревом на территории храма Гуаньинь, размышляя о произошедшем. В сих роскошных стенах случилось немало дурного: раскрылись постыдные тайны прошлого и ужасающие подробности отце- и братоубийства; свершилось предательство и жестокая расправа за него. Под храмовой крышей пролились слёзы и кровь. Все присутствовавшие лицезрели как муки совести, так и отринутые сожаления, слышали громогласные обвинения и тихие признания. Цзян Чэн всё ещё стоял рядом с этим местом, засвидетельствовавшим самое худшее и лучшее, что скрывает человеческая душа, но его мысли были обращены к далёкому прошлому, а взгляд устремлён в будущее. Вопрос неожиданно подбежавшего к нему племянника вывел Цзян Ваньиня из состояния задумчивости: — Где он? Цзинь Лин выглядел запыхавшимся и растерянным. От спешки он даже не удосужился назвать имя разыскиваемого. Впрочем, уточнений не требовалось, Цзян Чэн и так прекрасно знал, что речь идёт о Вэй Усяне. — Ушёл. — И ты так просто его отпустил? — от удивления зарёванные глаза юноши округлились, а голос приобрёл обвинительно-восклицательный тон. — Что я слышу? Вздумал поучать старших? — Цзян Ваньинь сурово сдвинул брови, саркастично поинтересовавшись: — Разве мог я, Глава Великого Ордена, всё бросить и кинуться выяснять отношения с кем бы то ни было? Цзинь Лин забеспокоился ещё сильнее, подрагивая всем телом от волнения, он судорожно выпалил: — Но он же сейчас ускачет не пойми куда! И разве ты не хотел что-то сказать Вэй Усяню?! — Думаешь, я без твоих подсказок не догадаюсь, что и кому говорить? — Но я… — Цзинь Лин осёкся, едва начав, и пристыженно замолчал. Метания племянника тронули Цзян Ваньиня: он вдруг осознал, что сейчас не время и не место для очередного урока по воспитанию подрастающего поколения. Шумно выдохнув, строгий дядя наконец признался, речь его при этом звучала необычайно умиротворённо: — Я дожидался, когда слуги приступят к своим обязанностям по устранению беспорядка, — после, развернувшись по направлению к выходу с территории храма, бросил: — Стой здесь. Верхом на осле далеко не ускачешь. Догадки Цзян Ваньиня оказались верны. Скорым шагом он быстро нагнал Вэй Усяня, хоть тот и ушёл гораздо раньше. Причина не требовала огласки — представшая взору сцена говорила сама за себя. Цзян Чэн застал Вэй Ина спешевшимся и безуспешно дёргающим за поводья упрямого ослика. Животное, в свою очередь, склонило голову и мирно пощипывало травку, никоим образом не желая отрываться от трапезы. Делу не помогали даже отчаянные увещевания хозяина: — Яблочко, ну хватит капризничать! Впереди нас ждёт много приключений! Пойдём! — Какие такие приключения ты собрался искать на свою голову? — холодно спросил Цзян Ваньинь и скрестил руки на груди. Всем своим видом выражая, что ответ ему не особо-то интересен. Вэй Усянь заполошно обернулся к говорившему, порядком удивившись: — Цзян Чэн? — но мгновенно нашёлся и расторопно ответил с растерянной улыбкой: — Эм… Разве это угадаешь? Тут уж какие попадутся… — Решил стать бродячим заклинателем и помогать всем встреченным на пути страждущим? — издевательски уточнил Цзян Чэн, приподняв бровь и испытующе вперившись в собеседника взглядом. — Вроде того, — неловко потерев затылок, бесхитростно подтвердил Вэй Ин. — Что ж, дело твоё, — прохладно отозвался Глава Цзян о выборе бывшего шисюна, после, расцепив руки и изменившись в лице, заметно смягчился: — Береги себя. И знай, что ты — не бездомный и тебе есть куда возвращаться. Едва договорив, он сдвинулся с места в намерении отправиться в обратный путь, но был остановлен громкими надрывными словами: — Погоди! Цзян Чэн, если ты предложил вернуться только из-за ядра, то забудь! Ты же мне ничего не должен, я правда сам захотел отдать его! Цзян Ваньинь мигом закипел. Вся ситуация с пересадкой выжгла всё внутри него, будто ладонь Вэнь Чжулю ― меридианы. Только этот отчаянный поступок с добровольным пленением и позволил Цзян Чэну отпустить всю ту боль, кою принесла жестокая правда о «восстановлении» ядра. Он на собственном опыте прекрасно знал, что значит пожертвовать всем ради дорогого человека без сожалений и оглядки на последствия. Чем и поспешил поделиться, не скупясь на жалящие жгучие слова: — Думаешь, я не понимаю, что это за душевный порыв такой? Достал уже со своими искренними желаниями! Хочешь подвигами помериться? Я угодил в лапы Вэней, только чтобы ты им не попался! Как тебе такое, а? Вэй Ин опешил: — Цзян Чэн… О чём ты? Цзян Ваньинь прикрыл глаза и тяжело вздохнул. Тогда, в храме, он передумал и ничего не сказал, ибо не хотел вынуждать Вэй Усяня возвращаться в Пристань Лотоса и становиться его подчинённым. Ведь, по сути, это откровение действительно уравнивало их, возвращая к исходной точке. А Вэй Ин, как ни крути, изначально обязан был служить Ордену Юньмэн Цзян, и только ядро в качестве платы даровало ему свободу. Рассказ о пленении по вине Вэй Усяня — всё равно, что требование подчиниться. По приказу ли или же из-за мук совести состоится их примирение, Цзян Чэну в таком виде оно точно не нужно. Но слова уже слетели с языка, и их никак не воротишь обратно. Посему Цзян Ваньиню не остаётся ничего, кроме пояснения: — Я не возвращался в Пристань Лотоса за телами родителей. В том городке, через который мы проходили, а ты отправился купить нам еды, нас нагнал отряд заклинателей из Ордена Вэнь. Я загодя увидел их и спрятался за углом, но они принялись обходить улицы и рано или поздно наткнулись бы на тебя. Поэтому я выбежал из укрытия и отвлёк их. Цзян Чэн ровно, без единой эмоции, поведал о тяжких событиях прошлого, будто монотонно зачитав сухой ежегодный отчёт на Совете Кланов. И только раскрасневшиеся глаза вот-вот зарыдающего Вэй Ина заставили его вскинуться: — Не нужно так на меня смотреть! Ты мне ничего за это не должен! Пусть каждый идёт своей дорогой! Глава Цзян по-настоящему вышел из себя. Столько чувств, обрушившихся на него в течение одних лишь суток, он банально не выдерживал. Поэтому резко развернулся и двинулся прочь от вросшего в землю Вэй Ина. В пару быстрых шагов Цзян Чэн уже отошёл на приличное расстояние, как сзади на него налетели, едва не сбив с ног. Руки Вэй Усяня крепко обвили со спины и легли поперёк груди, заключив в тесные тёплые объятия. Сбившееся шумное дыхание щекотало ухо и легонько раздувало чёрные тонкие волосы у висков — Вэй Ин явно бежал изо всех сил. — Цзян Чэн, ну куда я пойду? После того, как ты подарил мне надежду, разве могу я вот так просто уйти в неизвестность… — зазвучало из-за спины. От этих слов становилось не просто тепло. Жарко. Вэй Усянь уткнулся носом в плечо и, нисколько не стесняясь такой близости, говорил и говорил, наполняя голову Цзян Ваньиня прекрасными картинами совместного будущего. Невероятно желанными, заманчивыми и от того чрезвычайно опасными: — Я всё это решил от безысходности. Думал, что мне нет пути назад. А теперь… Я же домой вернусь, не иначе! Руки обняли крепче, Вэй Ин прижался ещё плотнее, а Цзян Чэн в ответ на подобную искренность недовольно завозился и прокричал: — Пусти! Не дави мне на больное место! — после, поняв, что Вэй Усянь явно не намерен сдаваться, приняв возмущения за обычное ворчание, пояснил: — Да я буквально! Руки убери, я ранен! Объятья мгновенно пропали, а сзади послышался виноватый голос: — Прости… Прежде, чем ты окончательно позволишь мне вернуться, я должен кое-что сказать. Ты был прав. Лицо Цзян Чэна вытянулось от удивления — раньше Вэй Ин скорее начал бы нести откровенную чушь в своё оправдание или принялся сочинять небылицы да отговорки, только чтобы не признавать собственную оплошность. Дождавшись, когда Цзян Чэн обернётся, он продолжил: — Я в самом деле обрезанный рукав. Тогда, в Храме Предков Цзян, я так разозлился из-за твоих слов про свадьбу не только из-за оскорбления, нанесённого Лань Чжаню, но и потому, что отчасти то было правдой, — когда речь зашла о Лань Ванцзи, Вэй Ин заметно разволновался и поспешил объясниться, нелепо замахав руками, словно отгоняя от себя наваждение: — Нет, похожим на обряд это вышло случайно! Я и не думал, что совместные поклоны выглядят именно так! Теперь мне и самому за это стыдно! Но остальное… — он на миг замялся, а после сразу же смело продолжил: — Мне действительно нравятся мужчины. Цзян Чэна совсем не проняло, более того — разозлило. Вэй Ин хоть и признал вину за самовольное проникновение в Храм Предков с посторонним, но само напоминание об этой мерзкой сцене доводило до белого каления. Да и предпочтения Вэй Усяня… Хоть женщины, хоть мужчины — знать о его страсти к кому-то Цзян Ваньинь совершенно не желал: — А мне-то что с того? Даже если жениха в дом приведёшь — плевать! Только заранее просите разрешение на проведение брачной церемонии, а не пробирайтесь в семейный Храм тайком, будто какие-то крысы! Несмотря на довольно резкие и грубые слова, Вэй Усянь ни капли не обиделся. Наоборот, приободрился и улыбнулся. Однако улыбка эта насквозь пропитана странной непонятной печалью. Будто приговорённый к смерти благодаря праву на последнее желание получил то, о чём мечтал всю жизнь, и вот сейчас ему придётся с сим расстаться, едва обретя. — Не в этом дело… Я обрезанный рукав по отношению к тебе. Очень сильно. По самую пройму. Цзян Ваньинь от такой нелепой шутки аж всю злость растерял и вместо брани лишь задал вопрос, правда, не без колючего раздражения: — Ты что несёшь? — Я люблю тебя. Судя по чрезвычайно грустным глазам и натянутым до предела уголкам губ, Вэй Усянь не шутил… Но Цзян Чэн не смог удержаться от уточнения: — Как давно? — Не помню. С прошлой жизни… Да я практически сразу влюбился, как я теперь тебе точную дату назову? Цзян Ваньиню было достаточно знать, что чувства возникли у Вэй Усяня до пересадки. Ведь тогда… Тогда получается — они точно те самые. Ровно такие же, которые Цзян Чэн испытывает к Вэй Ину! — Тебя не было тринадцать лет. Ты умер! Ты хоть представляешь, что мне довелось пережить? — голос Цзян Ваньиня звучал будто у палача, зачитывающего приговор. От льда, полетевшего в его сторону, Вэй Усянь побледнел и закаменел, словно того в самом деле заморозили насмерть. Цзян Чэн продолжил так же строго, однако в сих словах крылось ещё кое-что помимо безразличного холода: — Для тебя, может, чувства ещё и свежи. А мне нужно время. То была надежда. Она не ускользнула от слуха Вэй Ина, и тот судорожно за неё ухватился: — Для чего? — Чтобы дать тебе ответ! Что тут может быть непонятного?! — брови Цзян Ваньиня сошлись на переносице, а губы недовольно скривились. Вэй Усяня подобный расклад явно не устраивал. Резко сократив расстояние между ними, он вцепился в ворот ханьфу Цзян Чэна до побелевших костяшек. Потянув за ткань, Вэй Ин приблизился до такой степени, что их носы уже практически касались друг друга. Глядя прямо в глаза Ваньиню, он неистово взмолился, и непонятно, чего же в сей мольбе было больше — неудержимого желания или годами испытываемой боли: — Цзян Чэн, пожалуйста, не мучай! Скажи сейчас! Взгляд Цзян Ваньиня воспламенился. Повторив жест Вэй Ина, он схватил того за грудки и грубо впечатал спиной в ближайшее дерево. Не успело лицо Усяня исказиться от боли, как вытянулось от изумления. Цзян Чэн его целовал. Смял губы голодно и жадно, пыхтя от едва сдерживаемой злости. Но всё же… То определённо являлось поцелуем. Стоило Вэй Ину простонать и блаженно прикрыть глаза, подавшись навстречу, всё изменилось. Когда губы доверительно приоткрылись, позволяя и впуская, Цзян Чэн расслабился и смягчился. Ему больше не нужно было завоёвывать любовь и внимание, да и вообще что-либо доказывать. Рассеялась, словно утренний туман, надобность давить и прогибать, демонстрировать силу и власть. Его любили. Просто так. Хмурого и раздражительного. Язвительного и резкого. Не умеющего дарить ласку и проявлять заботу… Вдруг захотелось научиться этому. Искренне, от всей души захотелось. Цзян Чэн осторожно скользнул языком внутрь, Вэй Ин охотно ответил, огладив его своим. После Ваньинь переместил руки на талию Усяня, не сжимая, а лишь бережно поддерживая. А Вэй Ин совершенно не церемонился. Запустил пальцы в волосы, ероша аккуратный пучок, то и дело спуская их на шею. Возвращал обратно, дабы остервенело вплетаться в чёрные шёлковые нити и проходиться ногтями по коже головы, вызывая мурашки по всему телу. Цзян Чэна опалял жар искреннего желания Вэй Ина, его стоны и беспорядочные касания. Внутри жгло до такой степени, что ледяная корка, сковывавшая сердце тринадцать лет, пошла трещинами. Он по-настоящему вошёл во вкус, стараясь доставить Вэй Усяню как можно больше удовольствия от поцелуя, и даже совсем не заметил — чужая хватка начала слабеть. Сначала Вэй Ин вцепился в него, словно утопающий в своего спасителя, а сейчас его руки заметно ослабли, и сам он будто стал ускользать. Буквально. Лицо Усяня спускалось всё ниже и ниже, пока он окончательно не съехал вниз по стволу дерева до самой земли. Тело Вэй Ина в руках Цзян Чэна столь неожиданно обмякло, что тот не сумел удержать его на ногах, а лишь помог избежать жёсткого падения. Вэй Усянь очутился на земле и, судя по всему, не знал, что и сказать в своё оправдание. Просто сидел, опираясь спиной о ствол дерева, и смотрел на Цзян Чэна снизу вверх пьянющими глазами. — Хех, так хорошо… Аж коленки задрожали и ноги подкосились… — спустя пару мгновений, всё-таки вымолвил тот. Цзян Чэн закатил глаза и подал Вэй Ину руку, дабы помочь встать. Подняв Усяня на ноги, он произнёс: — Пошли обратно. Прежде, чем отправиться домой, нужно оказать помощь дружественным Орденам. — С Лань… Сичэнем всё хорошо? — тихо поинтересовался Вэй Ин. Хоть он и исправился на полуслове, Цзян Ваньинь понял, о ком тот в действительности хотел спросить, поэтому ответил весьма расплывчато: — Главе Лань пришлось несладко, но Лань Ванцзи поддержит его. Думаю, он вскоре оправится. Обязан оправиться ради Ордена и семьи. В конце концов, в своём несчастье он не одинок. Не успел Цзян Чэн привести в порядок волосы, а Вэй Ин забраться на ослика, как их занятие прервал бодрый юношеский голос: — Учитель Вэй! Я… я хочу спросить у вас кое-что очень важное! Цзян Ваньинь оглядел приближающихся к ним людей: то были Вэнь Цюнлинь и Лань Сычжуй. — Оставлю вас наедине. Отойдя в сторону, Глава Цзян подозвал к себе Призрачного Генерала: — Вэнь Цюнлинь. Тот отозвался с небывалой для непобедимого лютого мертвеца робостью: — Д-да? Черты лица Цзян Ваньиня заострились, он снова выглядел как подобает высокому статусу и громкому титулу. Разговор был начат соответствующе: — В казни тех пятидесяти человек участия я не принимал. Но и воспрепятствовать ей не мог. — Я п-понимаю… — Вэнь Цюнлинь потупил взгляд. По его посеревшему безэмоциональному мёртвому лицу также сложно было хоть что-то прочитать. Однако, когда Глава Цзян задал крайне неожиданный вопрос, он всё же выдал какое-то подобие удивления. — Этот мальчишка — Вэнь Юань, верно? Цзян Чэн не мог знать наверняка: имеющихся воспоминаний о маленьком мальчике, виснувшем на его ноге, явно не хватало для точного вывода. Но громкие восклицания Вэй Ина и последовавшие за ними крепкие объятия с юношей отметали большую часть сомнений. Вместо ответа последовал скромный кивок. — Судя по рассказам Цзинь Лина, Лань Сычжуй довольно смелый и сообразительный юноша. Я рад, что они подружились. А эта пара фраз и вовсе зажгла в мутных глазах Вэнь Цюнлиня настоящую искру радости, хоть главные слова касательно остатков Вэнь Цзян Чэн так и не озвучил. «Я никогда не прощу судьбе то, что она сотворила с моей жизнью. Но всё же, некоторые наши деяния были совершены не зря.» — заключил Цзян Ваньинь, наблюдая за оживлённой болтовней Вэй Ина и Вэнь Юаня. — Твой ишак еле плетётся! С завтрашнего дня возобновляешь тренировки! Не предстало адепту Юньмэн Цзян вместо парения на мече разъезжать верхом на осле! — бранился измученный неспешной нудной ходьбой Цзян Ваньинь. — Яблочко, не слушай его. Цзян Чэн хоть и ворчливый, но на самом деле добрый и очень любит животных. А если ты ещё и гавкать научишься, то… — весело начал Вэй Ин и, видимо, смысл собственных слов до него дошёл далёко не сразу, ибо когда это произошло, он взволнованно зачастил: — Нет-нет! Я пошутил! Не надо учиться! Цзян Чэн позабавленно фыркнул и закатил глаза. Спустя ещё пару отвратительно медленных шагов он, не выдержав, отобрал поводья, недовольно буркнув: — Дай сюда. Взятый под уздцы ослик пошёл куда быстрее, а Вэй Усянь вдруг стал гораздо-гораздо счастливее. Хоть Цзян Чэн не ведал о том, что прямо сейчас возродил в голове Вэй Ина его детские воспоминания, и не мог в полной мере разделить эту радость, всё же улыбнулся. Совсем незаметно, но поистине счастливо.

Душа моя, давай вспомним секреты, А смерть забудем, словно сон, В этом мире есть ты и есть я, И мы пройдём вместе через всё. ©