Базорексия

«Странно, как поцелуй способен даже горечь превратить в сладость.»

Кристина Далчер

«Голос»

В клубе слишком много людей, но Чимина это устраивает, как никогда. Сегодня он полностью отключает мозг, вернее, топит его в виски. На танцполе тесно, и он теряется в ощущениях, прикосновениях рук, жадных взглядах, запахе пота, разврата и алкоголя. Не ждёт момента, идёт на встречу своим чувствам, раскачивая бедрами, спускаясь ладонями по чужой груди, выдыхая через приоткрытые губы. Незнакомец красив, но слишком наглый, сегодня ему ничего не достанется. Чимин пришёл сюда, чтобы раствориться, а не оказаться в лапах какого-то извращенца. Чувство самосохранения, даже после выпитого, остаётся на нужном ему уровне. Он вырывается из огромных рук и проскальзывает, теряясь в толпе, смешиваясь с такими же заблудшими. Он не помнит, как тут оказался, сколько сейчас времени - всё слишком эфемерно, неподвластно ему, пространство вокруг - нуга: липкое и густое. Ему хочется освежиться, выбраться из этого порочного круга, вернуть власть над собственным сознанием, потому что лица вокруг не разглядеть. У бара огромная очередь таких же безликих, однородных - ждать придётся долго. Они кучкуются, загораживают вид, рассеивая свет софитов. Он уже отчаялся, но на глаза попался парень. «Красивый», - было первой мыслью, второй - «надо подойти и попросить купить себе выпить». Чимин одной рукой зачёсывает себе волосы назад и плавной походкой, словно хищник, подкрадывается к рыжеволосому парню, закидывая руки ему на плечи. - Здесь так жарко, либо купи мне выпить, либо перестань быть таким горячим, - шепчет на ухо, сладко повышая тон своего голоса. У парня шея вмиг покрывается мурашками. Он плавно разворачивается, чтобы поглядеть в лицо наглеца, скидывая корпусом его руки. И Чимин, оказавшись так близко, замирает, дар речи оказывается вовсе не дар, а грёбанная пустышка, потому что сейчас он теряет его, мозг ломается, а во рту становится сухо. Он открывает губы, пытаясь придумать хоть что-то, попутно изучая каждую линию самого красивого ангела в своей жизни: глянцевая влажная кожа молочного цвета, тонкие черты лица, пухлые губы, идеально уложенные в бант, раскосые лисьи глаза. Парень ухмыляется, а сердце Чимина пропускает удар в момент, когда уголки его губ изгибаются. Он успевает заметить волну печали, промелькнувшую в бесновато-чёрных глазах, но не придаёт этому значения. - Ты смерти ищешь? - хрипло звучит напротив, и Чимин, кажется, готов умереть, если эти длинные узловатые пальцы нажмут на спусковой крючок. Если от его рук, то, да, определённо, ищет. - А ты её ангел? Потому что, если это так, я за тобой готов пойти даже в ад, - слишком высоко почти пищит Чимин. Но его радует сама мысль о том, что голос вернулся в его власть, а это его главный инструмент. Власть данная сиренам заключена в их гортани. - А если это так, действительно пойдёшь? - он заправляет длинные рыжие волосы за уши, открывая вид на тонкую шею и плавающий кадык. В тот момент, когда Чимин замечает, наконец, подошедшего к ним бармена, он наклоняется, почти касаясь чужой груди, попутно доставая кредитку из кармана кожаных брюк. Его взгляд падает на чуть раскрасневшиеся губы, и нос обжигает запах крепкого алкоголя. Он пытается поймать своё отражение на натёртой до зеркала барной стойке, но она оказывается исцарапана и залита чем-то неприятно липким. - Два бокала виски, пожалуйста, - Чимин бросает короткий оценивающий взгляд на «ангела», когда замечает маленькую татуировку, скрытую волосами - это зимний косой крест*, и на его шее он выглядит изящно - без льда. - Ты же вроде хотел, чтобы я тебя угостил, сирена, - жнец кладет карты на стол, да и скрывать не к чему, он прекрасно ощущал этот прожигающий «клеймо» взгляд. - Чимин, меня зовут Чимин. И мои уловки не действуют на тебя, не правда ли? - он заигрывает бровями, поднимая уголки губ вверх, и тянет руку, чтобы получить ответное представление. - Юнги, - сухо бросает жнец, пожимая открытую ладонь, а сам глаз оторвать не может, ему Чимин сейчас кажется очень милым - сахарной ватой. - Итак, Юнги, зачем ты здесь? - вопрос не застаёт его врасплох. Эта богадельня больше похожа на колыбель похоти и разврата, куда приходят не пару себе на всю жизнь искать, а стереть боль, частный приют для окончания плохого дня. - Забыться, - отстранённо бормочет в ответ он, и взгляд его теряет фокус, безоценочно направляясь в толпу, смотря сквозь. Чимин не удивлён, ни капли. - А ты? - ещё более тихо звучит, так что ему приходится прислушаться к скрипучему болью голосу. - Забыть, - Чимин залпом выпивает свой виски, морщась от резкого запаха и вкуса спирта на языке, направляя свой взгляд на толпу, извивающуюся в танце, словно они стали невольными свидетелями заметной свадьбы. Уроборос, и здесь все эти существа, люди, души, занимаются пожиранием своих и чужих хвостов, в некоторых случаях буквально. Чимин чувствует отвращение ко всему, что там происходит, желудок неприятно скручивает, и ему хочется уйти из этого места поскорее. - Споёшь мне, Чимин? - Юнги пару раз моргает, прежде чем повернуться и улыбнуться, разбито, и Чимин, даже если хотел отказать, не мог увидев его такого. - Думаю здесь слишком шумно для моих песен, да и голос мой вне власти над смертью, - Чимин на самом деле с радостью спел бы для кого-нибудь, кто услышит, о чём он поёт, тому, над кем его голос не властен. Ощущать себя крысоловом ему никогда не нравилось. Нет, он безусловно ценит власть своего голоса, беспрекословную, сильную, но ещё все сирены любят петь, не только завлекать. Но, к сожалению, слов никто за магической завесой разобрать не мог. Он и представления не имеет, как он должен запеть в толпе людей, посреди ночного клуба. Во-первых, это чревато разбитым лицом, а во-вторых, он просто не хочет выставляться на показ. - У меня дома есть бассейн, - бормочет Юнги, так что Чимин из-за музыки, стучащей в висках, еле разбирает слова. - Поехали, - тут же с улыбкой соглашается и думает, что его чувство самосохранения давно перестало работать. Он едет к ангелу смерти домой, петь ему песнь, потому что у того есть бассейн. И да, Чимин этого хочет. Считает ли он себя идиотом в этот момент - абсолютно нет. Он почему-то счастлив. Поэтому, сев в жёлтое такси, Чимин последний раз оборачивается на синюю неоновую вывеску «Чистилище», оглядывает очередь, которой нет конца, и понимает, что больше никогда не вернётся в это место. *** В доме Юнги ожидаемо холодно, тянет по ногам, окутывает, звук влажно прилипающих ступней к деревянному полу отдаётся эхом по роскошной, но полупустой квартире. Даже искусственного света почти нет, лишь по углам стоят голубые диоды, позволяя Чимину не наткнуться на что-нибудь неприлично дорогое в этом месте, пахнущем благовониями и свежей берёзовой корой. Очевидно, запах шёл от коряги около стены, которую он умудрился даже найти изящной и идеально подходящей этому месту. Юнги тянет руку, аккуратно обхватывая чужую ладонь, и Чимину от этого жеста - простой заботы - становится невероятно тепло, мурашки разливаются по телу. В касании этом, хоть и нежном, нет никакой подоплёки и обязательств, словно так и надо протягивать руку слепым, чтобы они не упали, подхватывать, если кого-то не удержали, или просто быть рядом. Он пытается озираться по сторонам, пока шагает по тонким ступеням дома, но ничего выделяющегося нет, кажется, в этом доме никто не живёт. Чимин так думает ровно до того момента, пока тонированное стекло двери не отъезжает, и перед ним не открывается новый вид. - Я умер и попал в рай? - сипло произносит Чимин. Его глаза блестят, в них отражаются сотни жёлтых огоньков, раскиданных по террасе с настоящей сочной травой, под ней располагается подсвеченный бассейн с кристально чистой лазурной водой - так контрастно по сравнению с внутренним состоянием дома. Чимин в восторге, его губы приоткрыты, и он улыбается, совсем чуть-чуть, но в этом ощущается искренность, смешанная с детским восторгом. - Так красиво, Юнги, уверен ты проводишь здесь всё свободное время, - Чимин разворачивается к нему лицом и окунает ноги в газон, на который уже выпала роса, и прикрывает глаза в удовольствии, покров мягкий, в нём хочется утонуть. Юнги молча наблюдает, как Чимин наслаждается, как он делает глубокий вдох, и его грудь поднимается, смешивая внутри запах зелени и бензина, как он покачивая бёдрами, словно рысь на охоте, отходит и прячет глаза за густыми ресницами, как медленно стягивает с себя блузу, нарушая укладку, облизывает губы, увлажняя их. - Сирены ненавидят одежду, - ещё тише звучит, почти охрипло. Юнги это знает, их кожа слишком чувствительна к тканям. Он кивает, но не наступает, стоит, облокотившись на стену, и изучает. Ему хочется пойти за Чимином, но сейчас он не в силах пошевелиться. Секрет, что держит его у этой двери, - тяжёлая ноша, давит на плечи. А Юнги хрупкий, на самом деле - пазл, что собирали много раз. Чуть двинь, и вся картина рассыпется, да и деталей с каждым разом становится всё меньше. Он на миг закрывает глаза и слышит всплеск. Только тогда его тело приобретает возможность двигаться. Чимин в воде выглядит ошеломляюще, так, что сердце Юнги корчится от боли, его кожа серебрится и переливается, словно радуга. Он скользит под водой, и, кажется, улыбается, так что Юнги чувствует себя разбитым от этой улыбки. - Почему ты всё ещё одет? - Чимин выныривает, пряча лицо в ладонях, его волосы беспорядочны, а щёки румяные. Он откидывается на спину, расслабляясь, и позволяет воде удерживать себя. Он выглядит как чёртово совершенство, раскидав руки изящно и благородно в своей драгоценной коже и глазами полумесяцами. - Я обещал тебе бассейн, а ты обещал мне спеть, - Юнги на самом деле не хочет быть таким грубым, просто вырвалось. Он в ту же секунду жалеет, но, кажется, Чимина это совсем не задело, что приносит хоть малую, но каплю облегчения. Он снимает ботинки и закатывает штаны до середины икр, опуская их в воду. Она мягкая, как перина, ласкает кожу, и Юнги позволяет себе удовлетворительно замычать, закрывая глаза. Так и замирает, когда тихий плеск волн мешается с тонким голосом. У Юнги нет слов, чтобы описать насколько красив голос, он, словно ласковые прикосновения пера к душе, щекочет, зашивает раны, залечивает, словно тёплый саманный ветер, пропитанный цветочным ароматом, забравшийся под футболку и ласкающий кожу - воспоминания о солнечном свете. Он словно создан для Юнги. Чимин сначала мурлычет, распеваясь, но позже голос его приобретает форму, слова льются звёздной пылью, и Юнги вслушивается. Это история о царе Давиде, о Боге, он знает эту песню, кажется на уровне подсознания. - Но тебе требовалось доказательство. Ты увидел её купающейся на крыше, её красота и лунный свет ошеломили тебя. Она привязала тебя к кухонному стулу, Она сломала твой трон, она отрезала твои волосы.* - И из твоих губ выманила: «Аллилуйя»… - подпевает Юнги, и голос его режет воздух, наполняет грудь металлом, пока слёзы копятся в уголках глаз. Но никто их не увидит, потому что он плотно жмурит глаза, пока у ног его не слышится всплеск, но он слишком озабочен тем, чтобы спрятать свою грусть поглубже, с ним такое за несколько столетий впервые. - Ты всегда так грустишь, когда провожаешь кого-то в последний путь? Или я особенный? - звучит совсем рядом. Чимин выбрался и теперь валяется абсолютно голый и такой совершенный рядом с ним: тонкая талия, пухлые губы, маленькие ладони и полные печали глаза. И печаль эта не о смерти, а за жнеца, что принес её. Он пытатся отдышаться, пока кожа его вновь приобретает белоснежный оттенок. - Нет, - Юнги хочет спросить, как он догадался, почему так спокоен, почему не злится, не плачет, не умоляет, как делают это всё, но молчит. Смотрит, пытается проникнуть в дебри чужой души. - У вас есть что-то типа последнего желания? - вдруг спрашивает он, и Юнги почти разочарован. Он уже догадывается, что сейчас начнётся, поэтому просто кивает. - С того момента, как я тебя увидел, я думал лишь об одном - что ужасно сильно хочу тебя поцеловать, - щёки его становятся румяными, в то время как Юнги сражён. Чимин такой искренний и открытый, говорит о своих желаниях, и он уверен, что так было всегда, до их встречи. Юнги думает, что не заслуживает такой честности. - Поцелуй жнеца горький, - он находит в себе силы говорить, он гордиться собой, а вот оторвать взгляд от лица Чимина сил нет. Его рука сама тянется к нему, он проводит, почти не касаясь костяшками, по скуле, очерчивает линию подбородка. Он тоже хочет его поцеловать до нездоровой одержимости, прикоснуться к нему, попробовать на вкус эту мягкость. - Горький, как попка у огурца? - с серьёзным видом, чуть задрав бровь, спрашивает Чимин, и Юнги застывает в недоумении, пытаясь осознать сказанное, пока Чимин вдруг резко не взрывается от смеха, и он слишком громкий для этого места. Смех его настолько живой и кристально чистый, что это приносит физическую боль его душе, потому что кажется, что в ней распускаются цветы, пускают свои корни и тут же сгорают. - Боже, ты такой серьёзный, Юнги, - он последний раз смеётся, и Юнги не удаётся сдержаться. Он подхватывает эту волну смертельного веселья еле слышно и замирает, когда Чимин обхватывает его запястье, подтягивая к себе и прижимаясь щекой, такой уязвимый и ласковый. - Расскажи мне, - голос его теперь тихий, он шепчет, и Юнги за доли секунды успевает соскучиться по тому, как Чимин наполнял это место собой, - почему я здесь, почему ничего не могу вспомнить. - Я не могу, ты пришёл туда, чтобы забыть, - Юнги снимает пиджак и падает на траву, не заботясь о чистоте. Их плечи касаются, и он очень хочет вплести чужие пальцы в свою ладонь, но лишь сжимает в кулак. - Я был глупцом, потому что всё ещё чувствую боль, но не помню от чего. Мне так больно, Юнги. Кажется, сердце разбито, и его осколки режут мою душу при каждом вдохе, - и Юнги верит, но Чимин хватает его за руку и кладёт на свою грудь, словно в доказательство. И ему кажется, что кончики его пальцев тоже могут её ощутить, то острие, что пронзает его. Он не может ему отказать, хотя должен, но он и не должен был приводить его сюда, лежать с ним, слушать его песнь и тем более касаться вот так. Так что к чёрту эти правила, когда Чимин такой мягкий и нежный лежит рядом и просит. - Твой бойфренд, ты здесь из-за него. И ты ещё не мёртв, - второе было лишним, он не должен был это озвучивать. Сердце Чимина под ладонью Юнги начинает биться сильнее, быстрее в попытке угнаться за призрачной надеждой жизни. - Что случилось? - кажется, он не удивлён. - Вы поругались в очередной раз, и ты, наконец, собрал вещи, чтобы уйти. Он не захотел отпускать, соседи пытались взломать дверь, но ты сам знаешь как это тяжело, полиция слишком долго не приезжала. Около трёх часов он мучал тебя, ты всё ещё жив и находишься в больнице на аппаратах, но я должен тебя отвести за границу, - Юнги не пытается врать, хотя очень хочется. Он должен быть честным с Чимином, потому что знает, как это ему необходимо. - Я всё ещё помню его, но так далеко. Эти воспоминания ускользают, как бы я за ними не тянулся, - он поворачивается на бок, чтобы следить за профилем Юнги. - Я не чувствую ничего к этим воспоминаниям, кроме боли и ненависти. Это плохо ненавидеть? - Нет, - Юнги разворачивается, и теперь их лица слишком близко друг к другу. Он ощущает тепло его дыхания у себя на щеке, всё ещё терпкий запах алкоголя и может видеть, как губы Чимина приоткрываются, чтобы вдохнуть. - Ты имеешь полное право его ненавидеть, - слёзы копятся в уголках, и Юнги снова плотно сжимает глаза, пытаясь сохранить самообладание. Ему бы стоило помолчать, но он не может. - Три часа, Чимин. Три часа он резал тебя, бил и насиловал, пока ты молил помочь тебе, пока люди по ту стороны двери пытались хоть что-то сделать, - голос его полон злости. - Ты имеешь право ненавидеть его всем свои сердцем. Поверь, я видел много людей, и есть те, кто это, действительно, заслужил. - Я бы не хотел пачкать свою душу, я буду думать о тебе в свой последний миг, - он хочет продолжить, но чувства берут верх, и пока глаза Юнги закрыты, он тянется к нему. Мягкое прикосновение, едва уловимое касание губ - это сложно назвать поцелуем. - Действительно горький, - шепчет Чимин, и голос его рвётся. Он прячет взгляд за дрожащими ресницами, ровняя дыхание, и тянется ещё раз, пробуя на вкус горечь своей жизни. Воспоминания и сожаления рвут его грудь, разбивают на осколки, ломают и терзают. Юнги хочет отстраниться, но Чимин лишь сильнее притягивает его за рубашку. Он жмётся, словно пытаясь спрятаться в нём от боли, что сам себе причиняет, целует напористо, жадно, и Юнги не может отказать ему в этой необходимости - быть таким ранимым. Лишь крепче обнимает, чтобы не дать ему раскрошиться ещё больше, и отвечает так же яростно, кусает губы, теряется в ощущениях, пробует слёзы на вкус - яд. Ласкает кожу, чтобы помочь справиться. Всё с самого начала жизни: каждый миг, крики пьяной матери, уничтоженный дом человеком, переезд в Сеул - каждый болезненный миг его жизни. Некогда любимое лицо перед глазами, наполненное яростью и ненавистью, в старой квартире увешанной совместными фотографиями, нож, разрезающий плоть, словно масло раз за разом, хриплый крик с мольбой о спасении, разбитое сердце и Юнги, протянувший ему руку, чтобы последовать за ним. Чимин не борется, он принимает. Принимает всё несчастье, всё горе, что было ему даровано, пролистывает события, переживая их вновь и вновь, а их было немало, пока, наконец, не расслабляется. Мучения окончены, он чувствует себя таким лёгким и чистым, он отстраняется на секунду, ластясь, целует запястья, что держат его, щекочет прикосновениями. - Спасибо, - шёпот его ровный. - Сколько у меня ещё времени? - он такой смиренный в своей смерти, почти блаженный. - До первых лучей. - Я бы хотел встретить свой последний рассвет с тобой, - Чимин откидывается на спину и протягивает руку к небосводу, словно пытаясь поймать звезду, и улыбается, так светло, а Юнги думает, что, кажется, держать надо его, потому что эта улыбка, полная вдохновения, ломает его, так что он слышит треск и звон собственной души. - С тем, кто освободил меня, с тем, кого я любил на своём закате. Юнги молчит, в горле ком давит на гланды, перекрывает дыхание. Он хочет сорваться и кричать о несправедливости этого мира, о том что Чимин должен жить, но еле находит в себе силы, чтобы просто накрыть озябшее тело рядом своим пиджаком и целомудренно коснуться уголка его губ, так, чтобы обезопасить и себя от вырванного из груди сердца. Чимин уйдет, оставит его, пока Юнги будет вынужден зализывать свои раны, поливать газон, который помнит прикосновения босых ног, наполнять бассейн, который сохранит вибрации его голоса, и тянуть руки к небосводу, за звездой, которую так и не удалось сорвать. Всё это останется с ним один на один в холодном доме с крышей, увешанной рыжими огоньками. Чимин пододвигается ближе, прячет холодный нос в чужую шею, дышит так тихо и слабо, словно притаившийся котёнок, и начинает напевать это всё ещё Леонард и всё ещё его прекрасное Аллилуйя. - Почему она? - боясь нарушить эту атмосферу, еле слышно скрипя горлом, спрашивает Юнги, перебирая пальцами влажные пряди волос Чимина. Он поднимает голову, и впервые они смотрят друг другу в глаза осознанно. И он без слов понимает почему, потому что серебристые глаза - вода бездонная, потому что всё, что хотелось сказать при виде них - это «Аллилуйя», потому что Юнги видел десятки богов, но уверовать хотелось в Чимина. Потому что нельзя было смотреть ему в глаза, они пробираются внутрь, лезут под кожу, шарят и устанавливают свой идол в самом центре Вселенной, и ничего не остается, как только принять и поклоняться. Чимин лишь поднимает уголки губ на это и снова прячется в шею, постепенно затихая. Чернота неба растворяется, принося с собой новый день, новую жизнь, нового Юнги, разливая желтизну по горизонту, вот-вот появится первый луч, что заберёт с собой надежду. Песнь цикад затихает, оповещая о том, что время на исходе. - Нам пора? - Чимин не цепляется за жизнь, он цепляется за Юнги, за тот миг спокойствия и любви. Жалеет ли он? Нет. Он не за себя боится. Медленно поднимаясь с земли, он натягивает блузу и боксеры, оголяя ключицы. Роса намочила кожу, и она снова стала металлом, луной, что с приходом солнца должна уступить ему место. - Ты справишься? Пообещай, что справишься. Юнги не хочет обещать, но он знает, что должен, поэтому он берёт его ладонь и оставляет поцелуй на тыльной стороне, задерживаясь дольше положенного. Горечь поцелуев жнеца теперь ощутима и для него. Он не хочет справляться, не хочет отпускать его. Он медлил со встречей в Чистилище больше двух месяцев и не собирался сегодня его забирать оттуда, дальше бы наблюдал, но пришедший к смерти сам, получает то, что хочет. Время его пришло, а значит он должен это сделать. Пальцы сплетаются, и первый луч солнца, что должен греть, обжигает, плавит. Больно, так больно, что он еле держится на ногах, глотает слёзы, давится воздухом, пока Чимин лёгкой поступью идёт к краю крыши. Он молчит, но смотрит так, что Юнги готов сам сгореть вместо него, но лишь закрывает глаза, не в силах смотреть, и фантомное ощущения тепла ладоней Чимина удерживают его от падения вниз. *** За горем всегда наступает счастье, за болью прячется утешение. Ночь сменяется днём, но не для Юнги. Холодный серый коридор отражает звук шагов от стен, смешиваясь с гудением индукционных токов и мерцанием ламп. Каждый шаг сливается с ритмом сердца, который гулом стоит в ушах, бумага, в которую завернуты цветы, приятно шелестит, и это единственный успокаивающий фактор уже несколько недель, которые Юнги продолжает приходить в эту чёртову больницу. Он не намерен сдаваться. Он умолял Мару* несколько дней, он обещал ей слишком многое, и она согласилась. Душа Чимина может вернуться, но только если он сам этого захочет. Поэтому он продолжает приходить в его палату каждый чёртов день, петь ему песню, менять цветы и касаться его ладоней, как самую настоящую драгоценность. Но тот продолжает спать, раны на его теле зажили, оставив после себя шрамы. Юнги хотел бы никогда их не видеть, не потому, что лицо Чимина слишком прекрасно, а потому, что он знает, как они были получены. Он скучает. Так сильно скучает. Всё, что ему сейчас нужно - это увидеть серебристые глаза снова, утонуть в них, захлебнуться и, наконец, услышать его голос под толщей воды. Но Чимин молчит, а время подходит к концу. Юнги абсолютно уверен, что не справится, что это доконает его окончательно. Аппараты сигналят размеренно, Юнги знает этот ритм наизусть. Он читает, бросая изредка взгляд на монитор. Кажется, это современная литература, первая же книга, которую он взял на полке - история любви суккуба и мафиози*. Трогательно, но его не отпускает мысль, что суккубы давно вымерли ещё до того, как родился Юнги. Он чувствует себя смертельно уставшим, хочется спать, но что-то заставляет удерживаться от сна. Со спины слышатся шорохи, в палату входит медбрат, тоскливо улыбаясь ему. Он неспешно проверяет капельницу и одеяла. – Вам стоит купить бальзам, его губы совсем потрескались, - медбрат смотрит на Юнги из под лба, и взгляд его строгий, как и голос, с укором. Он лишь кивает, и парень смягчается, последний раз поправив одеяло. - Я слышал, что с ним произошло. Его парень больной ублюдок, надеюсь, он проведёт всю свою оставшуюся жизнь за решёткой, - о, Юнги ни на секунду не сомневается, что так и будет, а когда придёт время, он лично проводит его в место, где душа его будет страдать. Медбрат достаёт смоченное полотенце и начинает протирать лицо и руки. Юнги украдкой наблюдает. Он ждёт изменений, но кожа Чимина остается всё такой же болезненно-серой, без малейшего намёка на изменения. Он уже готов сдаться, в тот момент когда парень застывает с влажным полотенцем в руках, и надежда разгорается в миг пожаром в душе. Книжка летит на пол, когда Юнги, как ошпаренный, смотрит. – Простите, мне показалось, - парень откладывает полотенце и виновато смотрит на Юнги, быстро покидая палату. Ему ужасно стыдно, и, чтобы избежать дальнейшей неловкости, он сбегает. Юнги в очередной раз потерял деталь, и кажется эта была последней. Он плачет, не хочет больше держать это в себе, тихо, пока воздуха в лёгких становится всё меньше с каждым всхлипом, позволяя истерике нарастать. В коридоре наступает тишина, даже на регистрации, кажется, каждый даёт ему время один на один со своим горем смириться с тем, что Чимин отказывается возвращаться, что он нашёл покой. Крик его эхом разносится по коридорам, вопль его личной трагедии касается чужих сердец, колет шипами, оставляет шрамы. Тёплые чужие руки касаются его плеч, прижимая к груди, приглушая и позволяя вцепиться в белый халат. Его крепко держат, не дают упасть, но край под ногами Юнги хрупкий - осыпается. А он проваливается в сон, такой умиротворяющий. Он понимает, что ему вкололи успокоительное, но также он успевает осмыслить, что душевная боль его настолько сильна, что он не почувствовал укол. *** В чистилище пусто, Юнги никогда не видел это место пустым, так что можно даже разглядеть интерьер. Здесь оказывается красиво: бордовый лак барной стойки отражает солнечный свет, проникающий сквозь высокие витражные стёкла, всё внутри мешанина из разных времён, но так гармонично подобрана, множество деталей, которые, если начать разглядывать, вечности не хватит. Он проходит вперёд, и звук его шагов тонет в ковровом покрытии, садится на высокий кожаный стул, рассматривая своё отражение в стеклянной полке напротив. Ему хочется знать, зачем он здесь. Сзади слышатся шаги, как скрипят кнопки музыкального аппарата, который, кажется, здесь должен выполнять декоративную задачу, звенит монета, борясь с препятствиями, и пустой зал, наполненный пыльной тишиной, заполняет звук. Юнги замирает, не веря своим ушам, и так сильно боится развернуться, чтобы в очередной раз принять боль остриём ножа в сердце. – У нас не так много времени, так что потанцуй со мной, - знакомые руки тянутся к его плечам, и Юнги ловит их касания, как воздух. Разворачивается и, кажется, прямо сейчас испустит дух. Чимин сияет - солнечный луч в кромешной тьме - блестит, такой свежий и яркий, всё такой же громкий для него, улыбается. И улыбка его ломает кости, разрывает грудную клетку и вырывает сердце. Бездонные глаза смотрят на него всё с такой же искренностью и чистотой, и всё так же полны печали. Юнги встаёт, ведомый чужой ладонью, прижимается, утыкаясь лбом в плечо, и дышит рвано. - Ты обещал мне справиться, - без укора, с нотами ностальгии звучит голос Чимина над его ухом. – Я справился, я нашёл выход, - он поднимает голову и смотрит сквозь застеленные пеленой слёз глаза, протягивает руку вдоль талии. Их движения сложно назвать танцем, они скорее просто раскачиваются, наслаждаются присутствием друг друга. – Мы оба знаем, что это не так. Я устал, Юнги. Моё тело изуродовано шрамами, как и моя душа. Мне больно, так сильно больно. Пожалуйста, дай мне уйти, - Чимин так боится, что его оттолкнут сейчас, что Юнги сорвётся. Он знает, что причиняет ему боль, но честность - это то, что всегда будет вознаграждено. – Я… - голос его вибрирует, - я не могу. Мне кажется я не смогу без тебя, - Юнги сжимает пальцами талию Чимина почти до боли, но ему так необходимо. Он на коленях готов молить Чимина остаться, броситься через границу за ним, и плевать на последствия. – Я не говорю тебе, что ухожу на всегда, я вернусь, - пальцы его оглаживают скулу, так успокаивающе и обнадеживающе, - первым лучом солнца, яблоней, цветущей в твоём саду, бабочкой, без разницы, но я вернусь к тебе, я клянусь. Но сейчас мне нужно немного покоя, Юнги. Отпусти меня, чтобы мы снова встретились. Чимин прав, и Юнги это понимает. Он знает, что тело Чимина хрупкое, что скорее всего оставшиеся ему сотни лет он проведёт прикованный к постели. Он ведёт себя как эгоист, но ничего поделать не может. – Как я тебя узнаю? Чимин молчит, только смотрит из под полуприкрытых век, оглядывает, запоминая каждую мелочь, бросает взгляд на губы. – Я так сильно хочу поцеловать тебя, позволишь? - полушёпотом своим пробирается под самую кожу. Юнги кивает и сам тянется за поцелуем, горьким от слёз потери. Смазано и нерешительно, они не углубляют его - это поцелуй прощания, он должен быть лёгким, таким, чтобы навсегда отпечататься на душе. Песня затихает. – Ты узнаешь, - шепчет Чимин прямо в губы, и Юнги действительно знает - даже среди восьми миллиардов существ, он узнает, придёт к нему, за ним, даже если придётся взбираться на Эверест. Ему хочется верить, что судьба снова сведёт их. Он остаётся один в тишине, в месте, в котором никогда не бывает пусто, и впервые он ненавидит это. Юнги пытается пошевелиться, и с трудом, но ему это удаётся. Он в палате осматривается и не замечает никого, отсоединяет от себя провода, выключает аппарат, который в этот же миг начинает пищать, оповещая о том, что не смог найти сердцебиение. Если бы он только знал, что сердце Юнги давно уже не бьётся. Босыми ногами и в больничной пижаме, уродливо украшенной мелкими цветами, он выходит в коридор и сразу же направляется в соседнюю палату. Чимин всё так же спит, неподвижный, словно статуя - произведение искусства, и сейчас Юнги сделает то, что должен был давно. Медбрат заходит следующим и смотрит на него так понимающе, будто знает, что сейчас Юнги скажет. Кладёт руку на плечо, немного сминая, давая опору в этот нелёгкий период. – Что я должен подписать? - голос его звучит отдалённо, он не верит, что произносит это. Но уже спустя час в его руках договор с криво поставленной подписью, а из соседней комнаты уже не слышно такого привычного ритмичного сигнала. Снова Тишина. *** На террасе холодно, яблоня, посаженная много лет назад, пустившая поверху свои извилистые корни, не собирается сбрасывать листья, и Юнги вынужден обрезать ветки, чтобы не пострадало всё дерево. Оно уже старое и скоро начнёт умирать, но он продолжает о ней заботиться на протяжении восьмидесяти лет. Осень в этом году дождливая не на шутку, поэтому бассейн уже затянут плёнкой, подогрев отключён. Юнги проводит всё свободное время от работы здесь, на террасе, продолжая греться воспоминаниями. Они блекнут со временем, не такие яркие, и он уже не помнит, как звучит голос Чимина, но эмоции - они всё ещё цветут бутонами на закромах его сердца, спрятанные от чужих глаз. Почти каждый день он проводит здесь, встречая первые лучи солнца, словно старого друга - единственного его спутника и верного соратника печали. Он не сразу слышит звонок в дверь, и когда наконец-то понимает, что от непрошенных гостей не избавиться, ругаясь вслух, скидывает перчатки, испачканные грунтом, и подкормкой, направляется ко входу. Ничего нового, это Намджун, который решил, что его другу снова нужна компания. – Ты должен пойти со мной сейчас же, - раздаётся бодрым голосом, как только открывается дверь. Ошарашенный Юнги замирает, Намджун бегло осматривает его с головы до ног. – Только не в таком виде, - тычет пальцем на пятно на футболке. – Я никуда не пойду, - Юнги собирается захлопнуть дверь, но тот её отталкивает раньше, проходя в дом. – В баре на юге Сеула, в нелюдском квартале, появился новый артист, - Юнги не заинтересован, поэтому только хмыкает, разворачиваясь и уходя вглубь дома на кухню. - Сирена, говорят у него чудесный голос. Я очень хочу пойти туда и услышать его песнь, но я абсолютно не понимаю, о чём они поют, в отличии от тебя, - Намджун строит щенячьи глаза и складывает ладони на груди, умоляя Юнги. Он уже знает, что тот сдастся, но всегда играет в его игру. - Пожалуйста, Юнги, мы знакомы так долго. – Сто тридцать лет, если быть точными, - Юнги чешет затылок и понимает, что не сможет отказать. - Мы должны вернутся до рассвета. В баре не так людно, как оказалось, но зато чисто и уютно, всё современно, украшено виниловыми пластинками, повсюду автографы в рамочках, круглые столы, покрытые тёмным лаком, хорошо одетые официанты с приветливой улыбкой и качественный соджу. Намджун ёрзает на стуле, потому что вот-вот должно начаться выступление самой молодой звезды города, по словам, конечно, других людей. В зале наступает темнота, и на сцену направляется прожектор, играет гитара, и Юнги, кажется, парализует. Он узнаёт эту мелодию по первой ноте, наизусть она написана на подкорке его сознания. Он поворачивается и замирает. На стуле сидит парень, он так сильно похож на Чимина. Голос его высокий и пронзительный, тянет ноты и натягивает струны души - испытывает на прочность. Юнги поднимается с места, подходя ближе к сцене, смотрит, не веря, изучает, ищет подвох во всём этом. Парень, кажется, не замечает его, глаза его закрыты, и он, словно из собственного сердца, вырывает слова из песни. И только когда Юнги, сам того не замечая, начинает подпевать, сирена обращает на него внимание. Он распахивает глаза в удивлении, и голос его на секунду срывается. Смотрит, изучает, впивается взглядом в самое сердце, и словно не верит своим глазам. Песня заканчивается, и он слишком быстро исчезает со сцены. Юнги хочет побежать за ним, хочет объяснить в чём дело, но Намджун тащит его обратно, задаёт сотню неуслышанных вопросов, когда рядом за стол садится парень. – Либо купи мне выпить, либо перестань быть таким горячим, - Юнги украдкой улыбается. Чужой голос приятно ложится на сердце, окутывая теплом. – Смерти ищешь? - он разворачивается, глядя в серебристые глаза, и тонет, снова тонет. – Только если у тебя есть бассейн и поцелуи горькие, как попка у огурца, - договаривает Чимин и тянется вперёд к губам, что ждали его, кажется, целую вечность. Странное чувство поселяется внутри, распускает свои крылья, машет ими - надежда. Призрачной вуалью окутывает сознание, согревая вконец оледеневшую душу, полную отчаяния. Кажется, вот она - та самая звезда, и они дотянулись до неё, сорвали. И Юнги достанет ещё миллион таких небесных жемчужин, лишь бы глаза напротив продолжали так на него смотреть. Колесо Сансары сделало полный оборот, запуская новый цикл.