Способ

Это никогда не было любовью. Это всегда был способ выудить информацию. Это всегда был способ победить в очередной раз или смириться с поражением, чтобы изучить свои ошибки и не допустить их повторно. Это всегда был способ изучить тактики друг друга. Но точно не любовью. По крайней мере это то, что они говорят сами себе. Фёдор всегда осторожен. Его вечная педантичность раздражает, он слишком аккуратный, слишком много думает, слишком изворотлив и хитёр, и у него много других этих «слишком», которые Дазай может перечислять до конца своей жизни. Дазай же отличается. Он всё такой же расчётливый, как Достоевский, но сам он любит рисковать, если на кону не стоит что-то кроме его собственной жизни. Дазай может думать наперёд, может увидеть мат в двадцать ходов в самом начале партии, но иногда он может отказаться от этого. Иногда он готов пойти на поводу у судьбы и быть иррациональным, включая свои мозги только в последние секунды. Эти их качества в друг друге раздражают. Сегодня они встречаются в гостинице на окраине города, дешёвый номер, оплаченный наличкой и забронированный заранее. Нейтральная территория. Или Фёдор хочет, чтобы она казалась таковой, потому что место выбирал он. Дазай ему не доверяет, при этом не проверяет обстановку заранее и просто приходит, прихватив с собой бутылку виски, чтобы было не скучно. Хотя с Достоевским никогда не бывает скучно. Он приходит с опозданием. Не то чтобы у него были обстоятельства, задержавшие его, он даже не работал толком сегодня, незаметно спихнув большинство папок с бумагами на столы коллег, пока те отвлекались. Просто было что-то в выражении лица Фёдора, когда Дазай всё-таки приходил, припозднившись на час или больше. Что-то в этом раздражении, которое пробивалось через обычно непроницаемое выражение. Что-то в блеске его глаз или кривой ухмылке, когда Достоевский оставлял язвительный комментарий о том, что Дазай наконец-то пришёл. Это давало чувство опасности. И это чувство заземляло, в хорошем смысле. Давало почувствовать живым. И Дазай готов опаздывать каждый раз, если это чувство будет появляться каждый раз и даже если однажды приведёт к его смерти. Он не против. Он всё ещё стоит в дверях, прислонившись боком к косяку и поставив бутылку на тумбу, стоящую рядом. Дазай смотрит с ухмылкой на Фёдора, что располагается в кресле, в очевидном комфорте. Хочется признать, что каждый раз их приветствие слишком затянутое, ненужное и, как бы странно не было признавать это для двух величайших умов, неловкое. В эти дурацкие первые минуты они будто не знали, что делать, с чего начинать и что конкретно говорить. Но затем всё приходило само по себе. Этот раз не исключение. — Так и будешь стоять? — изогнув бровь, спрашивает Фёдор, подперев щёку рукой и строя скучающий вид. В этот момент он странным образом напоминает Шибусаву. Дазай пытается не думать об этом. Вряд ли Достоевский всего лишь способность, что обрела душу. Дазай бы понял это, так ведь? — Позволяешь мне сегодня войти? — спрашивает Дазай с усмешкой, пока Фёдор закатывает глаза на его глупую попытку в двусмысленность. Дазай всё же закрывает за собой дверь, заботливо повесив перед этим табличку «Не беспокоить», как будто в этом дерьмовом месте вообще работает какой-либо сервис и их кто-то может побеспокоить. Скинув плащ прямо на пол и схватив свою бутылку, он садится на диван, пока Фёдор лениво кивает в сторону двух бокалов, уже стоящих на кофейном столике. — Мне сегодня угадывать, какой из них отравлен? — спрашивает Дазай в шутливой манере, открывая виски и разливая его по бокалам. — Правый отравлен, не благодари, — отвечает Фёдор и ждёт, пока Дазай выберет себе стакан. Глупая проверка и очевидный блеф. Дазай без раздумий хватает бокал справа и протягивает второй Фёдору, тот лишь фыркает в ответ. — Мы же пропустим часть, в которой ты спрашиваешь как у меня прошёл день? — произносит Фёдор, сделав глоток и чуть поморщившись. Ему никогда не нравится алкоголь. Вообще никакой. Он пьёт лишь потому что Дазай приносит это каждый раз, но никогда не превышает одного бокала, оставляя всё остальное для детектива, который никогда не боится опьянеть рядом с ним. Это странно. Это вечно настораживает Достоевского, потому что он не может объяснить это действие и это полное отсутствие опасений со стороны Дазая. — Боишься, что заговоримся и яд подействует рано? — дразнит Дазай, играя с бокалом в руке, чудом не проливая ничего на себя. Фёдору вечно хочется закатить глаза и сказать ему, что он ведёт себя как ребёнок. Фёдор не может объяснить своей реакции на его ребячество даже в маленьких действиях. — Нет. — Тогда, думаешь, я смогу распознать твой план лишь по рассказу о сегодняшнем дне? — Тоже мимо, — мотает головой Фёдор, не утруждая себя многословными ответами, в то время как замечает, что Дазаю хочется говорить больше. При этом Достоевский давно заметил, что детектив слишком хорошо фильтрует, что говорит. В потоке его слов почти никогда нет чего-то поистине полезного. Раздражает. — Тогда ты вероятно хочешь послушать о том, как прошёл мой день! — с поддельной радостью заявляет Дазай, и прежде чем Фёдор успеет ему ответить, он начинает бессвязное бормотание о том, как остальные из агентства сегодня заставляли его подписывать бумаги и писать отчёты, которые он, как же удивительно, не писал. Достоевский слушает первые три минуты, после чего резко хватает его за воротник, притягивая к себе и затыкая поцелуем. Этот приём выработался сам по себе, после тех нескольких встреч, когда ему приходилось слушать всю речь Дазая, полную чуши и сказанную лишь ради того, чтобы отвлечь Фёдора. Дазай затыкается. Он не признает, но в последние разы он говорит так много только ради того, чтобы подтолкнуть Фёдора сделать это. И Фёдор может почувствовать, как Дазай победно ухмыляется в поцелуй, и оттого он кусает детектива за губу, вызывая жалобный стон и наигранное обиженное выражение лица, которое Фёдор игнорирует. — Злой, — бурчит Дазай, всё ещё хмуря брови, а затем делает то, что совсем не соответствует его словам или поведению в этот момент. Он резким движением опрокидывает Фёдора на диван, вызывая у того недовольное шипение, когда он ударяется об подлокотник. Дазай нависает сверху и позволяет себе улыбнуться. Он целует Фёдора, руками всё ещё прижимая его к поверхности дивана. Фёдор первое время позволяет ему делать это, он даже закрывает глаза и шумно выдыхает, стоит Дазаю начать целовать его шею, иногда оставляя спонтанные укусы. — Так и трахнешь на диване, когда я нашёл единственное место в этом городе с нормальной кроватью в спальне? — спрашивает Фёдор, когда Дазай отстраняется на несколько секунд, давая им обоим отдышаться. — Не будь таким жестоким. — Хорошо. Но тебе стоит бояться Бога, если там будут клопы, — предупреждает Дазай, в его тоне всё то же веселье, что и обычно, однако Фёдор отчего-то верит в его угрозы. — Никаких клопов, только высокая кровать, а не тонкий матрас на полу, — фыркает Фёдор, когда Дазай закатывает глаза, но поднимается с дивана, протягивая ему руку, чтобы помочь. Фёдор смотрит на него в течение нескольких секунд, а затем встаёт сам, игнорируя жест помощи. Дазай тихо смеётся, не ждёт его и ищет дверь в предполагаемую спальню. Он смотрит только вперёд, когда входит в комнату и осматривается, что и использует Достоевский, рывком прижимая его спиной к стене. Он ухмыляется, когда слышит приглушённый болезненный стон от удара, который издаёт Дазай, и когда видит его чуть расширенные зрачки. — Ты не учишься на ошибках, так ведь? — фыркает Фёдор, прекрасно зная, что Дазай делает всё это осознанно. Фёдор не хочет вникать в причины, почему Дазай иногда позволяет одолеть себя так легко. Вместо этого он просто врезается в его губы ещё раз, прижимая руки Дазая над его головой и фиксируя их там жёсткой хваткой. Фёдор не может не замечать, как сам Дазай расплывается в ухмылке после этого жеста. — Ошибках? — переспрашивает Дазай так, будто действительно не понимает о чём речь. Он хочет сказать что-то ещё, вероятно дразнящее, когда Фёдор выбивает из него воздух, рукой касаясь его члена через ткань брюк. — Подло. — Всё, что он говорит, прежде чем зажмурить глаза от очень неприятного трения ткани о кожу и шумно выдохнуть. — Очень подло, — соглашается с ним Достоевский, он делает рукой ещё два болезненных толчка, после чего останавливается. Ему нравится наблюдать за тем мгновением, когда взгляд Дазая становится расфокусированным и потерянным, прежде чем он возвращает себе обратно контроль над собой. Хотя и не полностью. Дазай сбивчиво дышит, избегает зрительного контакта, предпочитая наслаждаться видом серых стен этой комнаты. Он не хочет думать о том, как вероятно покраснели его щёки или какое возбуждение он испытывает. Он предпочитает не думать ни о чём. И это одна из причин, почему он позволяет Фёдору взять контроль, чтобы тот мог выбить любые мысли из головы хотя бы на короткий период. Фёдор смотрит на него, откровенно наслаждаясь видом, а затем наклоняется к его уху очень близко, и Дазай чувствует, как кожа покрывается мурашками от ощущения дыхания на коже, и как хватка на его запястьях ослабляется, позволяя ему опустить руки. Он не использует эту возможность, чтобы поменять их местами, прекрасно знает, что Фёдор готов к этому и не позволит случиться. Они не первый раз встречаются вот так. Дазай на собственном опыте знает, что нельзя доверять обманчивой внешности Достоевского, которая не показывает его настоящую физическую силу, которую он может применить, если потребуется. — Разденься, — шепотом приказывает Фёдор и с усмешкой в глазах наблюдает за тем, как Дазай теряется на секунду, как он очевидно сдерживает язвительный комментарий и как руками начинает расстёгивать пуговицы рубашки, подчиняясь. Вся его одежда падает на пол, Фёдор не спешит разбираться с бинтами, он лишь ослабляет те, что на шее. А Дазай тянет его за руку на кровать, потому что лично ему надоедает стоять у стены. Он падает на жесткий матрас спиной, искренне надеясь, что Фёдор не солгал об отсутствии клопов. — Думаешь, уже пора спросить, в каком часу вы планируете следующую атаку? — с усмешкой спрашивает Дазай, когда обвивает ногами Фёдора за талию и притягивает к себе, руками расстёгивая верхние пуговицы его рубашки. Фёдор лишь отводит его руки и переворачивает его на живот. — Думаешь, ты в том положении, чтобы спрашивать? — парирует Достоевский. Дазай не успевает ответить, он слышит характерный щелчок открытия банки лубриканта, и он не может не повернуть голову назад, приподнимаясь на коленях и локтях немного, чтобы получить иллюзию хотя бы малейшего контроля. Он вздрагивает, чувствуя, как палец в холодной смазке медленно проникает внутрь. Фёдор второй рукой любезно подаёт ему подушку, параллельно покрывая открытые участки его кожи сухими поцелуями. Это на несколько мгновений даёт им обоим ощущение большей близости, чем они на самом деле имеют. Дазай не хочет отзываться на эти прикосновения, не хочет признавать, как сильно они влияют на него. Вместо этого он сдерживает любые звуки, кусая подушку. Фёдор усмехается в самодовольной манере, замечая его реакцию, добавляя второй палец и ослабляя бинты на дазаевской шее достаточно, чтобы те сами слетели. Как только это происходит, Достоевский отводит оттуда руку, продолжая оставлять поцелуи на чужой спине и проводя рукой по позвонкам, вместе с этим разводя пальцы внутри, отчего Дазай давится воздухом. После пары толчков добавляется третий палец и всего пары движений хватает для того, чтобы найти простату и Дазай издал приглушённый стон, граничащий с хныканьем, и выгнул спину. Фёдор скорее всего никогда не признается, как ему нравятся эти звуки. Он позволяет себе сделать ещё три толчка, прежде чем вытащить пальцы и начать расстёгивать ширинку. Дазай может предугадать его действия, все, которыми Фёдор будет дразнить. Как он будет нарочно медлить, ещё не входя, но касаясь членом между его ягодиц. Дазай так же хорошо знает, что одного лишь предугадывания мало для того, чтобы никак не отреагировать на эти действия. Он дышит тяжело, оборачивается назад, чтобы посмотреть на Достоевского и увидеть эту ухмылку. Как только Дазай отводит взгляд Фёдор толкается внутрь, возможно, более резко, чем было бы разумно. Будь они кем-то друг для друга, Фёдор дал бы время привыкнуть. Будь они кем-то друг для друга, Дазай бы этого хотел. С тем, что есть между ними в действительности, Фёдор сразу набирает и поддерживает быстрый и жёсткий темп, не беспокоясь пока ни о чём, кроме своего удовольствия, а Дазай не ожидает ничего другого, потянувшись рукой к собственному члену, прекрасно зная, что всего через секунду Фёдор заломит эту руку ему за спину, не давая сделать никакого контакта. Дазай не замечает, что между стонами бормочет с нервным смешком: «Жестоко» в ответ на это действие, после чего ощущает, как Достоевский впивается рукой в его бёдра, удерживая на месте. Дазай готов поспорить, что Фёдор намеренно избегает его простаты, вместо этого желая держать его в напряжении как можно дольше и продолжая трахать в своём темпе. В какой-то момент Дазай перестаёт беспокоиться о гордости, он громко стонет после того, как Фёдор всё же пару раз проходиться по его простате, и после того, как Фёдор скользит сперва по его плечам, затем по локтям и наконец к запястьям, крепко сжимая их и прижимая выше головы, вынуждая Дазая прижаться лицом к матрасу. Используя болезненную хватку на запястьях в качестве опоры, Фёдор вонзается в его тело под другим углом в течение ещё нескольких минут, выбивая из Дазая как можно больше ругательств и стонов, что оказываются приглушёнными, прежде чем бёдра Достоевского начинают дрожать и он кончает внутрь, не давая никакого предупреждения, за исключением того, что его зубы вонзаются в основание шеи Дазая. Фёдор замирает на пару секунд, после чего выходит из него, помогая Дазаю перевернуться на спину, вместе с этим перемещая свои колени по обе стороны от его бёдер. — Фёдор, пожалуйста, — скулит Дазай, пытаясь пошевелиться под его весом. Его член всё ещё твёрдый. Фёдор же задумывается о том, как ему нравится то, насколько сильно он контролирует Дазая сейчас. Они проходили это множество раз и это, вероятно, наиболее удачный момент, чтобы задать нужные вопросы. Чтобы получить пользу от этого вечера. В этот раз этого не происходит. Фёдор не задаёт вопросов, он касается члена Дазая лёгким дразнящим прикосновением, вызывая у того ещё большее хныканье, а затем всерьёз накрывает его член рукой и делает быстрые отрывистые толчки, доводя его до оргазма. Дазай остаётся лежать на матрасе, пока Фёдор торопливо надевает обратно брюки, будто ему действительно есть куда спешить. — Не останешься до рассвета? — смеётся Дазай, всё ещё с покрасневшими щеками и полностью обнажённый. Всего на секунду Достоевскому правда хочется остаться, когда он его видит. Дазай не спрашивает, почему в этот раз Фёдор не спросил ничего о его планах. Сегодня он слишком устал, чтобы узнавать, что творится в этой гениальной голове. — Не сегодня, — мотает головой Достоевский, покидая комнату. Уже через несколько секунд Дазай слышит как закрывается дверь в номер. Он остаётся на этой кровати до утра, всё равно оплачено. Дазай точно не думает, что хотел бы, чтобы Достоевский остался. В конце концов, это никогда не было любовью.