Наша маленькая драма

-Вот и конец нашей маленькой драме, – сказал Уотсон после того, как мы несколько минут молча курили. – Боюсь, Холмс, что это в последний раз я имел возможность изучать ваш метод. Мисс Морстен оказала мне честь, согласившись стать моей женой. До сих пор не могу точно описать, что я тогда почувствовал. Гнев, ярость, ревность? Нет, только боль. Она резко ворвалась в мой разум, заслоняя собой всё, как лондонский туман. Я был окутан ею, поражён, опустошён. Не знаю даже, каким чудом мне удалось совладать с рассудком. Помню только, что у меня вырвался вопль отчаяния. Уотсон с крайним удивлением взглянул на меня. -Я так боялся этого! – сказал я, подавляя дрожь в голосе. – Нет, я не могу вас поздравить. -Вам не нравится мой выбор? – спросил Уотсон. Я видел, что он был уязвлён. Ох, мой дорогой Уотсон, если бы вы только знали, как он мне не нравится! ‐Нравится, – солгал я. – Должен сказать, что мисс Морстен – очаровательная девушка и могла бы быть настоящим помощником в наших делах. У неё, бесспорно, есть для этого данные. Вы обратили внимание, что она в первый же день привезла нам из всех бумаг отца не что иное, как план Агрской крепости. Но любовь – вещь эмоциональная, и, будучи таковой, она противоположна холодному и чистому разуму. А разум я, как известно, ставлю превыше всего. Что касается меня, то я никогда не женюсь, чтобы не потерять ясности рассудка. Господи, что же я тогда наговорил?! Какую околесицу понёс? Я люблю вас, Уотсон, люблю так сильно, как не любил никого в жизни, что же мне мешало тогда и объясниться в своих чувствах? Только чёртова неопытность в этих делах. -Надеюсь, что мой ум выдержит это испытание, – его смех больно полоснул по сердцу. – Но у вас, Холмс, опять очень утомлённый вид. Какое должно быть сильное непонимание, чтобы определить моё состояние как утомление! Я ведь никогда не умел скрывать свои чувства, никогда! -Да, начинается реакция. Теперь я всю неделю буду как выжатый лимон, – да и не только всю неделю...месяц...год...года. -Как странно у вас чередуются периоды того, что я, говоря о другом человеке, назвал бы ленью с периодами, полными самой активной и напряжённой деятельностью. -Да, – деревянно сказал я. – Во мне заложены качества и великого лентяя и отъявленного драчуна. Я часто вспоминаю слова Гёте: Schade, dass die Natur nur einen Menschen aus dir schuf, denn zum wuerdigen Mann war und zum Schelmen der Stoff. * Между прочим, – возвращаясь к Норвудскому делу, – у них, как я и предполагал, в доме действительно был помощник. И это не кто иной, как дворецкий Лал Рао. Итак, Джонсу всё-таки принадлежит честь поимки одной крупной рыбы. -Как несправедливо распределился выигрыш, – заметил Уотсон. – Всё в этом деле сделано вами. Но жену получил я. А слава вся достанется Джонсу. Что же остаётся вам? Уотсон, лучше бы вы молчали, в очередной раз не напоминая мне о моём горе! Если раньше это были просто царапины, то теперь ваши слова оставили в моём сердце глубокую ножевую рану. -Мне? –переспросил я, надеясь, что мой голос звучит хотя бы твёрдо. – А мне – ампула с кокаином. И я протянул руку к несессеру. Отчасти я даже не врал: наркотик поможет забыться на какое-то время. Может быть, даже навсегда...Но не стоит думать об этом. Мои пальцы не желали сгибаться, и я раздражённо потряс ладонью. -Что с вами? – тут же спросил мой друг. – Вы слишком напряжены. Он взял мою ладонь в свои, ласково массируя. Я онемел, сперва бездумно смотря на это. -Я...Я просто устал, – смог выговорить я. Прикосновений нам в жизни хватало с лихвой, но из-за острого ощущения скорой разлуки это чувствовалось ярче и одновременно горче. -Вам надо больше отдыхать, Холмс, – Уотсон оставил в покое мою ладонь и посмотрел мне в глаза. – Я пойду, а вы идите к себе и поспите. Вы совершенно себя не жалеете. Помню, я что-то выдавил из себя, почти с животной тоской смотря ему вслед. После я уже не смог сдерживать своих чувств. Я спрятал лицо в ладонях, понимая, что не в силах остановить слёзы, текущие по моим щекам. Конечно, он когда-нибудь должен был жениться. Но я непозволительно долго позволял себе заблуждаться. Прошёл месяц со дня свадьбы Уотсона. Я не был там, сказав, что занят и работаю над делом. По правде, не было у меня в тот момент никакого дела. А если бы и было, оно бы добавилось в список нераскрытых, потому что ничто на свете не могло тогда заставить меня перестать думать об Уотсоне. Милый Уотсон, что он в ней нашёл? Она красива, не спорю; умна, но не так, как я. Теперь я понял, что всё это время сравнивал Мэри Морстен с собой. Чёрт возьми, как же ей повезло родиться женщиной! Я начал вести личный дневник. Занятие, которое я раньше считал пустой тратой времени, увлекло меня с головой, но не потому, что оно было интересным, а потому, что когда перо каллиграфически выводило имя моего друга, я уносился разумом в те счастливые дни, что я был рядом с ним. Я с жадностью читал и перечитывал его рассказы, так как они были написаны им. Я встаю с кресла, лениво потягиваясь. Миссис Хадсон вечно бормочет что-то про то, что я похудел и выгляжу как ходячий скелет. Что ж, может быть, так оно и есть. Я не ем, только курю и сижу в кресле, смотря на другое, теперь пустующее. Мне нужно срочно уйти от действительности. Я, шатаясь, иду к себе в комнату и достаю заветную ампулу. Не чувствую даже малейшей боли, когда шприц входит в кожу. Это – пылинка по сравнению с тем, что меня переполняет каждый день. Я откидываюсь на подушку, расслабленно выдыхая. Сейчас пройдёт 5-10 минут, и всё будет хорошо...Камин не разожжён, окно приоткрыто, но кого это, чёрт побери, волнует?! Кого это вообще может волновать, когда всплеск спокойствия накрывает моё тело, заставляя растечься по кровати ещё более беспомощным образом? Когда я тихо стону, шепча: -Уотсон... И отключаюсь. Словно ток пронзает мой организм. Я хрипло кричу, открывая глаза и рвано дыша. Свет в комнате вынуждает меня сощуриться, но то, что я слышу после, – распахнуть глаза и попробовать сесть. -Боже, Холмс... Уотсон подходит – нет, подбегает, – к кровати, садясь на неё. Я дёргаюсь вперёд, но мягкие руки останавливают меня, укладывая обратно. Я поворачиваю голову, с жадностью впитывая в себя облик друга, которого не видел всего лишь месяц – месяц, оказавшийся вечностью. -Уотсон, – вновь шепчу я, нащупывая его руку и слабо сжимая её. – Вы вернулись! -Ну конечно, как я мог не вернуться, когда миссис Хадсон буквально умоляла меня прийти и проверить, всё ли с вами в порядке! Вы хоть знаете, что она говорила? Она говорила, что вы не выходили из своей комнаты в течение нескольких дней и не отзывались на её просьбы показаться! Сколько и чего вы ввели себе за это время, Холмс?! Против воли я чувствую себя виноватым, и, отвечая, осознаю, что не контролирую голос. -Уотсон...Мне было плохо. -Вам было плохо? – Уотсон взбешён. – О, вы не представляете, как мне было плохо, когда я ощутил зверский холод, войдя к вам в комнату? Когда я увидел потухший камин, открытое окно и вас... Уотсон молчит, пропуская простыню через пальцы. Я впервые вижу его таким...Он беспокоится за меня. В это короткое мгновение я разрешаю надежде проявиться в моей душе. Мой друг продолжает. -Вы лежали здесь...холодный, синий...и не дышали...я так боялся, что потеряю вас, Боже, Холмс! Он обнимает меня, прижимая моё безвольное тело к себе, и это, признаюсь, самое лучшее, что когда-либо случалось в моей жизни. Я по мере возможностей обнимаю его в ответ, утыкаясь носом ему в шею и вдыхая такой знакомый и такой родной запах. -Вы идиот, Холмс, – тихо говорит Уотсон. – Вы полный идиот. Зачем, ну зачем вы это сделали? Я напрягаюсь. Солгать я не могу – протестует и тело и сердце. Сказать правду подобно смерти. Мой друг уйдёт, и при встречах будет глядеть на меня с отвращением, если вообще эти встречи произойдут. -Я... – начинаю я, и замолкаю. Уотсон смотрит мне в глаза, ровно так же, как при том разговоре. -Я... – снова пробую я, неловко отводя взгляд. -Холмс? – в его голосе забота, и волнение, и ещё что-то...что я не могу определить. -Я люблю вас. Я инстинктивно сжимаюсь, ожидая удара или ругательств. Но Уотсон лишь улыбается, беря меня за обычно гладко выбритый подбородок, на котором уже поселилась щетина, и встречаясь губами с моими. Я задыхаюсь, отвечая и всхлипывая. Я цепляюсь за него, за его одежду, тяну его на себя и целую, целую так, как будто это наш последний поцелуй, как будто больше такого не будет. -Вы невыносимы. Почему вы не сказали раньше? – Уотсон гладит меня по волосам, переходя на другую сторону кровати, чтобы я был поближе к камину. -Я опасался отказа, – еле слышно произношу я. – Я опасался, что вы отдалитесь от меня навсегда. -Даже если я бы не любил вас, я бы никогда в жизни не отдалился от вас, – мой друг целует меня в висок, и я готов разомлеть от нежности. Я хмурюсь. -А...мисс Морстен? – проклятая дрожь! Проклятая слабость! Теперь уже хмурится Уотсон. -Она всё поняла. В первые дни после нашей свадьбы я сразу ощутил нехватку вас. Не знаю, как я выглядел со стороны, но, наверное, как угрюмый медведь, – мой друг улыбается. – Я не выдержал этого. Тогда я и обнаружил, что бесконечно люблю вас, Шерлок. Я поцеловал его, отходя от этого момента. Он назвал меня по имени...Уотсон видит моё состояние и опять улыбается. -Я буду называть вас по имени всегда, когда мы вместе. Обещаю вам. Я ухмыляюсь. -А я не буду баловать вас этим, Джон, – Господи, какое впечатление оставляет у Уотсона простой звук его имени из моих уст! Он привлекает меня к себе, зацеловывая моё лицо. -И всё же я буду настаивать на этом, – смеётся мой друг. – А ещё я буду настаивать на сне. Вы измучены и слишком худой. На вас одежда мешком ещё не висит? -Не знаю, – честно отвечаю я. – Я особо не ел с тех пор, как...ну вы поняли. А в зеркало я на себя не смотрю, так что... -Идиот, – ласково зарывается пальцами в мои волосы Уотсон. – Я сам раскормлю вас до такой степени, что у вас будет слой жира на животе. Я краснею и прячу лицо у него на груди. -Разве я буду вам нравиться таким? -Конечно. И мне будет что обнимать. А то сплю со скелетом – что люди подумают? Мы хохочем, и мне совсем не обидно. Ведь я люблю его. Люблю моего дорогого Уотсона.