Пена

Азирафаэль надевает свитера, кутается озябшим телом и думает, как Рыжий умудряется ходить в полусырых просоленных рубашках и отделываться только текущим носом? — Будешь завтракать? — Буду. Рыжего, как выяснилось, зовут Антоний. Но Азирафаэль его так зовёт только в глаза. Как-то попривык, за полтора года звать мысленно Рыжим. У Рыжего плавные движения, выдрессированные нахождением в воде большую часть жизни, страшные глаза и мягкая мимика. Рыжий любит заботиться. Рыжий любит кормить, любит целовать в лоб, любит баюкать, когда Азирафаэль остаётся на ночь. А Азирафаэль остаётся так часто, что скоро его обязательно спросят, почему он постоянно уезжает на стареньком форде в сторону заброшенного побережья. И Азирафаэлю нечего будет ответить. Идеально ровные сырники, положенные в старую тарелку, поливаются вареньем. Рыжий вкладывает ему в ладонь вилку и не успевает уйти. Азирафаэль сграбастывает его за пояс и усаживает на колени. Он охает, но не жалуется. Рыжий никогда не жалуется. Их там, под водой, жаловаться не научили. — Соскучился? — Да, — говорит Азирафаэль, целуя Рыжего за ухом и не уточняет, что скучает по нему заранее. Потому что у Азирафаэля вечное ощущение, будто Рыжий, как рыба, выскользнет между пальцами, и его уже не найти. Рыжий ни разу не предпринимал попыток скрыться, но Азирафаэлю все равно страшно. — Я имел в виду позавтракать чем-то более традиционным, а не мной. Рыжий ёрзает на его бёдрах, покрывается зябкими мурашками и вплавляется в него позвоночником, пока Азирафаэль легко гладит низ впалого живота под влажной растянутой рубашкой с его, азирафаэлева, плеча. Хорошая рубашка, отлично пропускает ладони. — Ты лучше. Азирафаэль боится. У Рыжего нет личных вещей, которые тот мог бы забрать при побеге, но Азирафаэль продолжает проверять, на месте ли подаренные футболки, и есть ли еда в старом холодильнике. Рыжий иногда застает его за этим и, конечно же, всё прекрасно понимает. Но всегда милосердно молчит. Азирафаэлю больно от его смягчающегося выражения лица. — Сколько тебе лет? Рыжий завязывает жёсткие волосы в небрежный узел, долго рассматривает забившихся в сеть омаров и говорит, что он прекрасно умеет их готовить. Хочешь, приготовлю тебе на ужин? Ты же как раз приносил белое вино. — Ты не ответил на вопрос. Почему ты никогда не отвечаешь сразу? — Ты же и так прекрасно видишь, сколько мне лет. — Не вижу. По тебе непонятно. Рыжий хрипло смеётся, обнажив ряд неровных белых зубов. Но по нему ничего не видно. Морщины у глаз могут появиться и в тридцать лет, а носогубные складки — скорее признак вечно скорбящего выражения лица, чем прожитых лет. И глаза у Рыжего бесовские, в которых виднеется что-то потустороннее, но, почему-то, юное. Рыжий шлёпает подошвами по пирсу, омары копошатся в мешке, который он держит в левой руке. — Ровно сорок. — А мне тридцать восемь. — Понятно, — Рыжий абсолютно равнодушно жмёт плечами и протягивает свободную ладонь, помогая Азирафаэлю подняться на ноги. Когда Азирафаэль остаётся на ночь, он ни разу не замечает, чтобы Рыжий спал. Когда зацелованный и заласканный Азирафаэль проваливается в сон, Рыжий остаётся убирать со стола остатки посуды, когда просыпается — Рыжий сидит на облупившемся подоконнике и смотрит на него своими жуткими немигающими глазами. Но сегодня Рыжий отключается прямо на стуле, разморенный теплом от натопленного камина за его спиной. Азирафаэль осторожно переносит его в кровать, и Рыжий приподнимает веки. — Спи, — говорит Азирафаэль, укутывая его одеялом по самый подбородок. И Рыжий измотанно проваливается в дрему обратно. Во сне он мечется и зовёт кого-то. Есфирь. Азирафэалю, почему-то, так больно, что хочется выть раненым зверем. Но когда Рыжий просыпается и уходит в ванную — ничего не спрашивает. — Ты же знаешь, что тебе не обязательно меня постоянно откармливать. Рыжий замирает с зажатой в руке деревянной лопаткой. Он обжаривает в чугунной сковороде зеленоватые помидоры с нашинкованным луком. С приходом октября Рыжий сутулится, тускнеет и, как будто, становится меньше. Но Азирафаэля греет изнутри мелочная гадкая мысль: пока за окном холода, Рыжий вряд ли сбежит. — Знаю, — наконец говорит Рыжий, возвращаясь к плите, сбрасывает начищенную картошку в закипевшую воду. Азирафаэль осторожно проводит пальцами по его шее. Рыжий хмыкает и, развернувшись, внимательно смотрит на его лицо. В полумраке жёлтые радужки выглядят карими. — Я боюсь, что ты чувствуешь себя обязанным мне и все это только... Азирафаэль смущённо замолкает, переводя взгляд на потрескавшуюся побелку стены. Старые часы мерно оттикивают половину девятого. Я боюсь, что как только ты отплатишь мне, ты сбежишь, — остаётся висеть в воздухе. Господи, какой же бред. — Всё это не только. — А почему тогда? — Ты же и сам знаешь. У Азирафаэля горят уши и, немного, душа. Азирафаэль неловко прячет красное лицо у него в плече, и Рыжий легонько тянет его за волосы, заставляя поднять голову. А потом прижимается своими вечно солёными губами к азирафаэлевому рту, проникает внутрь горьким языком и успокаивающе гладит по спине. Ни черта это не успокаивает. Рыжий не любит говорить о себе. Зато охотно слушает Азирафаэля холодными зимними вечерами. У него всегда встревоженно-приподнятые брови и поощряющая улыбка. Рыжий вообще часто улыбается, когда говорит с ним. — Почему ты пошёл в армию? — У меня были способности, и я из семьи военных. Мой брат был моим командиром. — Был? — Гавриил дизертировал ради девушки. Мы тогда были в Ливии. Должен был быть трибунал, но он сбежал из-под суда вместе с ней и затерялся. С тех пор я его не видел. Не знаю, живы ли они. Пятнадцать лет прошло, а от него ни весточки. Рыжий прикрывает ставшие больными глаза. Азирафаэль разглаживает пальцами морщинку меж его бровей и в который раз удивляется, что Рыжий материален. Что он здесь. Что его, пока ещё, можно потрогать. — Где ещё ты был? — По контракту служил в Йемене. Получил пулевое в правое лёгкое и вышел на пенсию. Так что только в двух горячих точках, но пороху нанюхался. Больше не хочу. Азирафаэль ждёт, что Рыжий ответит откровенностью на откровенность, но Рыжий только подползает ближе и задаёт тысячу вопросов. А где ты теперь? А кто ты теперь? Сложно было учиться в университете в двадцать семь? У тебя есть домашняя библиотека? Кто твой любимый автор? Фу, английская классика такая скукота. Я откуда знаю? Ну, слышал кое-что. У тебя была собака? Где она сейчас? Оу, мне очень жаль. В камине трещат поленья. Под ухом трещит Рыжий. Азирафаэль и не представляет, что он может быть таким оживленным. Но, оказывается, может. Не долго. — Ты был женат? — наконец, спрашивает Рыжий. Крупные снежинки падают на новенькую шапку. Азирафаэль всё надеется вытащить его в пригород и пройтись вместе по магазинам, но пока Рыжего удаётся выгулять только по пляжу, всё так же далеко от цивилизации. Азирафаэль понимает, что Рыжий от чего-то бежит и от чего-то прячется. Но от чего прятаться морскому мужу зимой? — Не был. Не срослось. Азирафаэль подставляет лицо льдистому ветру с моря. Рыжий, длинный и нескладный, как каланча, кажется сейчас до противного нелепым. Плохо тебе без воды, да? Азирафаэлю, вот, плохо будет без тебя, но что теперь? Тебя же это тоже не волнует, так? — Кто такая Есфирь? Рыжий вздрагивает и смотрит так раненно, что Азирафаэлю хочется попросить прощения за то, что суется туда, где болит. Но Азирафаэлю тоже болит. Все время болит. И у него уже нет сил. А Рыжий всё бегает и бегает от ответов, и вытягивать из него хоть что-то ужасно мучительно. И у него нет никаких оснований требовать, и Рыжий вообще ничего не обещал и ничем ему не обязан, тогда почему Азирафаэлю всё время кажется, что его обманывают? И когда Рыжий, всё-таки, отвечает, Азирафаэля бьёт это под дых. — Моя жена. — Вот как? — голос, вопреки всему, не дрогнул. — Почему ты не с ней? — Потому что жизнь очень жестока. У Азирафаэля разрывается сердце. Он не должен чувствовать себя таким разбитым, но он чувствует. Он не должен ревновать морскую нечисть к его морской жене, но он ревнует. — Она умерла, Азирафаэль, — сдавленно говорит Рыжий, проглатывая что-то колючее, когда смотрит на него. И Азирафаэль физически чувствует, что внутри Рыжего что-то разбилось. И Азирафаэль разбивается вместе с ним. — По моей вине. И она и... Азирафаэль обнимает его за плечи и крепко прижимает к себе. И ненавидит себя за то, что... за то... что... Господи. Господи! Так не должно быть, он не имеет права так даже думать. Рыжий же живой. И любящий, и чуткий и... и Есфирь его не сможет отобрать теперь. Никогда не сможет отобрать. — Прости меня, пожалуйста, прости, Тони, слышишь? Я не хотел тебя ранить. Прости-прости-прости-прости-прости-прости-прости. — ...и моя дочь. — Боже. — Ей было семь. Почти восемь. Азирафаэль зажимает пальцами чужую кровоточащую рану, но не может остановить бьющую сквозь ладони чёрную тюленью кровь. Рыжий смотрит сыро и пусто, и хлопья снега, падающие ему на веснушчатый нос, кажется, совсем не тают. Рыжий больше не разговаривает. Молча целует его в скулы, молча заваривает травяные чаи, молча гладит по голове. Только мурлычет под нос свои проклятые русалочьи песни, будто у него заряда только на это и хватает. Азирафаэль злится. Злится и не понимает, как это исправить и что сделать. Он же..! Он же вообще ничего о Рыжем не знает. Тот, при желании, мог бы написать про самого Азирафаэля энциклопедию. Сам же Азирафаэль едва ли наскребет информацию о Рыжем на буклет. И то, заполненный сверху донизу бессюжетными картинками. И мёртвыми женой с дочерью. Судя по всему, еврейского происхождения. Есфирь — что-то израильское. Сам Рыжий тоже плескался где-то у тех берегов? На излете марта Азирафаэля прижимают дела. В торговом зале срочно нужно проводить инвентаризацию, и с крыши опять подтекает, и из банка уже дважды позвонили за невовремя сданную инкассацию. А ещё Ньют! Ньют надумывает так невовремя уйти в отпуск, оставив Трейси без сменщика, и эту роль Азирафаэлю волей-неволей приходится взять на себя. Рыжий, со всей одержимостью, которая обуяла Азирафаэлем в последний год, потесняется мелкими бытовыми заботами. В конце концов, Рыжего тоже нужно было чем-то кормить кроме рыбы и прочих морских гадов. И это что-то стоит денег. В череде дней и тянущихся вереницей накопившихся проблем, Азирафаэль пытается вспомнить себя. Он теряется в юности. Пожалуй, ещё на войне, когда в первый раз стреляет в человека. И с тех пор так и не находится. Вместо него находится Рыжий, и Азирафаэль топит в нём свое отчаяние. Только Рыжий не спасение. Рыжий — катастрофа. — Я беспокоюсь за тебя, — говорит ему Трейси за чашкой какао. — Ты сам не свой уже несколько лет. Расскажи мне, что с тобой. Азирафаэль обещает молчать. Обещает, хотя Рыжий этого не просит. Но Азирафаэль не может переступить это правило. Как будто Рыжий может рассыпаться, если о нем узнает ещё кто-нибудь. Рыжий и так рассыпается. И это не его вина, что Азирафаэль так бессовестно присваивает его себе и всё пытается приложить к своей пустоте внутри, как подорожник. Хрупкий изувеченный подорожник, который тоже не знает, что к себе прикладывать, чтобы стало легче. Азирафаэль не тянет на лекарство. Зато тянет на дно, как старый ржавый якорь. — Кризис, я полагаю. Его кризис стирает вылинявшие шторы в металлическом тазу на заднем дворе разваливающегося дома, когда Азирафаэль возвращается к нему в начале мая. Рыж... Антоний поворачивает голову и мягко улыбается, будто Азирафаэль не молча бросил его на целый месяц. Как он смог вообще? — Я приготовил тебе уху. — Ты же не знал, что я приду сегодня. — Знал, конечно, — говорит Антоний возвращаясь к стирке, перекидывая отросшую косу за спину. Апрельское солнце путается у него в волосах, делая их истерично-оранжевыми. — Заходи в дом. Я закончу и заварю чай. И Азирафаэль вдруг понимает, что Антоний ждал его в каждый из этих тридцати дней. И у Азирафаэля щемит в груди от нежности. — Как ты, мой дорогой? Он удивлённо вскидывает голову, передергивает худыми плечами, видно, удивлённый таким обращением, а Азирафаэлю хочется надавать самому себе пощёчин. Не потому что любовь просачивается в голос, а потому что он не делал этого раньше. — Хорошо. Ты же здесь. — Ты не злишься? — Злюсь, — веснушчатые руки возвращаются к старой ткани нестиранных ещё со времен его бабки, штор. Коричневым куском мыла Антоний натирает въевшиеся пятна непонятного происхождения, потом тщательно вспенивает и трёт материю между ладонями. — Ты мог бы предупредить меня, что уходишь так надолго. — Ты со мной не разговаривал. — Вся моя жизнь вертится вокруг тебя, потому что ты этого захотел. И я не против. Я рад этому. Но ты мог бы предупредить, если собрался выйти из неё. — Это так. Ты прав. Но, знаешь, я сейчас, почему-то, удивлён, что ты умеешь злиться. Антоний фыркает, отжимает штору в несколько заходов и, вылив мыльную воду, меняет её на чистую из бочки. Азирафаэль неловко переминается с ноги на ноги и, отчего-то, чувствует себя придурошно счастливым. Он ждал его! Ждал! Ждал-ждал-ждал-ждал-ждал-ждал!!! И волновался, и злился! И готовил для него. — Не знаю, за кого ты меня принимаешь. — А за кого мне тебя принимать? Ты живешь тут третий год, постоянно молчишь и всё, в чём я уверен, так это в том, что у меня осталось четыре года с тобой. — Я человек, — мрачно говорит он, принимаясь с усилием полоскать измочаленную тряпку. Да брось ты её, наконец! — Хватит придумывать мне потустороннюю ауру. Я даже тебе не подыгрывал никогда. Какие ещё семь лет на суше? Азирафаэль всё прекрасно понимает. Он понимал всё с самого начала. — Но и не опровергал! — Опровергаю сейчас. Родился в Польше. Мать рожала меня в муках пятнадцать часов, умерла сразу после того, как взяла на руки. Отец сдал меня в детский дом, потому что нечем было кормить. От недоедания у меня развился рахит, а ещё у меня чудовищно-растянутые связки. Плавать научился в детском доме, когда пытались скорректировать развивающуюся мышечную дистрофию. Успешно, как видишь, до инвалидности не довели. После выпуска поступил в педагогический, бросил. Связался с не очень хорошими людьми, начал приторговывать запрещенными веществами. С каждым словом глаза у Антония становятся злее. Но голос живой и звонкий, срывающийся, иногда, на крик. Азирафаэль видит его таким впервые. И сам не замечает, как между ними оказывается всего один шаг. Отчётливо чувствуется запах дешёвого мыла и пота. — Однажды понял, что херня. Но меня не отпустили, разумеется, — сдержанное сглатывание Азирафаэль скорее чувствует, чем видит. — Я стащил деньги и сбежал. Во Францию. Даже не зная языка. Встретил Есфирь. Женился. Получил гражданство и работу. У нас родилась дочь. Я её очень любил. Потом меня нашли. Их перестреляли, меня — сгрузили в катер. Вельзевул в это время пребывала в Лондоне, так что меня потащили через Ла-Манш. Я спрыгнул в воду, до того, как меня закрыли в трюме. Не знаю, как выжил, мне даже руки связали. И зачем выжил — тоже не знаю. Я просто плыл. Потом меня несло течение. Английские рыбаки выловили меня на полпути без сознания, привели в порядок, но я и от них уплыл. И вот я здесь. До сих пор не знаю, где нахожусь, кроме того, что в Англии. — Недалеко от Сифорда, — глупо говорит Азирафаэль, глядя на трясущиеся губы. — Вот уж спасибо! Доволен теперь? Теперь достаточно? Антоний всхлипывает и, когда Азирафаэль обнимает его за подрагивающую спину, изо всех сил сдерживается от... чего-то. Азирафаэль чувствует, как вздымается под его пальцами грудная клетка, но не слышит больше ни одного звука. Он не знает, как реагировать на вываленную за раз историю чужой жизни, уместившейся в десяток скупых предложений. Он не знает, как собирать по кускам Антония, который разбился со смертью семьи. Он не знает, как... как, в конце концов, восстанавливать ему документы?! И нужно ли? Не найдут ли его после этого? Сможет ли он уберечь его от его же прошлого? И почему самого Азирафаэля совсем не пугает это прошлое? Уху они не едят. Антоний молча замешивает тесто для печенья. От дрожжевого запаха, смешивающегося с дышащими свежестью вымытыми стенами и полами, в доме отчаянно хочется жить. Азирафаэль, приволокший с собой с десяток книг, не нарушая тишины, расставляет их по деревянным полкам. Библия умещается как раз с самого края. Будет удобно брать. — Я жил в этом домике в детстве. Мать отправляла меня на летние каникулы, — говорит Азирафаэль, погладив крепкий деревянный стол ладонью. — Да, — кивает Антоний спустя несколько минут, когда рассыпающаяся от времени духовка достаточно разогревается. Солнце катится к горизонту, и внутри просторной комнаты становится все прохладнее. — Я помню. Азирафаэль разворачивает его к себе лицом и, легонько толкнув, подсаживает на столешницу. От вьющихся волос густо пахнет солью. Азирафаэль зарывается в них носом, разрывает бороздку над ухом и осторожно целует хрящ. Тревога, грызущая его изнутри, наконец, сдаётся вместе с тем, как Антоний поворачивает голову и ловит его губы, прикусывая за нижнюю. А потом трепетно целует под челюстью, спускается по шее, вылизывает кожу над артерией. Азирафаэль прикрывает глаза, скользя ладонями по худым ляжкам, гладит от тазовых костей до костлявых коленок. И ещё раз. — Теперь, когда ты знаешь, ты можешь меня вышвырнуть. Я бы даже посоветовал это сделать. Уверен, что не обижусь. Азирафаэль задирает на нем рубашку и внимательно осмотривает птичью грудь. Так вот, значит, почему так видны реберные хрящи рядом с выступающей грудиной. Последствия перенесенного в детстве рахита. Что ж, нужно повнимательнее за ним следить, в таком случае. Азирафаэль бережно прижимается губами к четвертому ребру. Походка такая странная, интересно, тоже из-за этого? Нужно будет потом спросить. — Я серьёзно. С моей стороны было безответственно скрывать это от тебя так долго, но теперь-то ты знаешь. Соски маленькие и затвердевшие. Азирафаэль знает, что если втянуть в рот и прикусить — Антония выгнет ему навстречу. И его, закономерно выгибает. Ладони, с готовностью, оглаживают изгиб поясницы. — Единственное, что меня волнует, так это то, как тебя социализировать, — говорит Азирафаэль, с силой сжимая ягодицы. Антоний елозит задницей по столешнице и шире разводит ноги. Умница. — Ты и так здесь одичал. — Не хочу социализироваться. И видеть никого не хочу. Мне с тобой не плохо. — Мне это очень льстит, милый. Азирафаэль легонько пихает его назад, и Антоний откидывается на выдохе. Свободные штаны стягиваются с него одним слитным движением. Азирафаэль гладит, сквозь бельё, начинающий твердеть член, и получает в ответ сорванный всхлип. — У меня есть хорошая подруга. Я бы хотел тебя с ней познакомить. Она уже считает, что я схожу с ума с этими постоянными отъездами. Трейси замечательная, хоть и болтливая. Но тебе можно будет молчать, сколько влезет. — Как ты ей объяснишь, кто я и откуда? Антоний хмурится, но это выражение быстро сменяется на умоляющее, когда Азирафаэль накрывает губами блестящую головку. Дергающиеся пальцы уже привычно путаются в его кудрявых волосах, и Азирафаэль одобрительно фыркает, беря глубже, выбивая из чужой глотки протяжно-скулящий стон. — Думаю, её удовлетворит любая выдумка, и она закроет глаза, — говорит Азирафаэль, выпуская член изо рта и спускаясь ниже, к расщелине между ягодиц. Кожа здесь темнее и нежнее. Он проходится по полоске от яиц до ануса языком и широким движением вылизывает поджавшиеся мышцы. — Ты сам об этом пожалеешь, — хрипит Антоний, несколько неловко подмахивая задом, и Азирафаэль крепче держит его за ягодицы. Ну-ка не мешай. Я мысли о тебе целый месяц глушил, а ты, оказывается, тоже ждал, гадёныш. — И вообще, я не могу же... Азир-р...афа... Мышцы тянутся неохотно после длительного перерыва. Пальцы впускают туго. Зато сам Антоний вполне себе охотно подставляется и выгибается навстречу. И стонет так, что... Ничего-ничего, тебя полезно иногда помучить. Только вот самому мучиться сложнее. Хоть и не сравнить с тем, когда не знаешь, точно ли ты будешь здесь, если вернуться спустя месяцы. Когда Антоний засыпает, впервые, быстрее него, Азирафаэль старается не вздрагивать каждый раз, как тот зовёт не его. Позовёт ли он его хоть когда-нибудь? И перестанет ли дёргаться? Азирафаэль пытается обнять его спящего, но тот отбрыкивается и сипит. Рано еще, да? Не отболело. А отболит? А у самого Азирафаэля? Перестанет ныть над диафрагмой? Море омывает холодными волнами ему грудь. Азирафаэль ёжится и хочет немедленно выползти на берег, но Антоний трется вокруг ласкающейся рыбкой, тянет за собой на глубину. Интересно, смог бы он его утопить? А Азирафаэль бы позволил? Глядя в жёлтые глаза, Азирафаэль думает, да, позволил бы. Он ему и так... — Неужели холодно? — смеётся Антоний, окунаясь с головой и выныривая в нескольких метрах от него. Всё он врал. Никакой он не человек. Люди с такой скоростью не плавают. И не плещутся в соли в середине июня! В конце-то концов! Это Англия, а не курорт! — Я ухожу! — Эй-эй-эй, — он подплывает обратно, быстро-быстро целует Азирафаэля в нос, в щёки и в подбородок, гладит по плечами своими ледяными пальцами и единственная мысль, которая сейчас есть в голове: Антоний не шелки. Он лягушка. Или угорь. Или кто там ещё бывает холодный и скользкий? — Если не накупаемся сейчас, то Анафема начнёт нудеть вместе с Трейси, что ещё не сезон, а они не уедут до завтра! — Они, вообще-то, правы, — ворчит Азирафаэль, уже начинающий привыкать к температуре и смиряться. В конце концов, врачи же прописывали ему когда-то закаливания. Вот, пожалуйста, закаляйся ради бога. — А ты — противный. — Лучше попробуй нырнуть. И не бубни. Давай, я буду держать тебя за руку? Азирафаэль подхватывает эту несносную шершавую ладонь, смотрит на улыбающийся рот и ненормально широкие зрачки и делает шаг.