Тайное слово

Пальцы Миши, бережно прикрывающие свечной огарок, просвечивают розовым. От сквозняка пламя колышется и танцует, бросая на лицо смутные мечущиеся тени. — Нужно что ли чего господам? — ворчит из угла Игнат, разрушая ощущение тревожного сна. Всё наяву. Миша нетерпеливо дёргает плечом, босой и какой-то растрёпанный, и отвечает раньше, чем Сергей успевает прийти в себя: — Господа изволят беседовать, спи давай и не подслушивай, старый. — Что ты взъелся на него? — Сергей, не сдержав смешка, торопливо тянет его за рукав в комнату и хлопает дверью. Словно они совсем мальчишки и провинились перед учителем, так что решили спрятаться в спальне. — Сам не знаю. Вечно он портит... Момент. Миша тоже улыбается ему, растерянно и диковато. Неужели тоже ощутил это странное очарование полусна-полуяви, томительное ощущение неправильности? Он выглядит так, словно уже собирался спать. Рубаха обнажает разлёт ключиц — вечная его дурная привычка, неизменно пробуждающая острую ядовитую ревность. На Мишу нельзя запретить смотреть. Он как свечное пламя — золотое и розовое, постоянно в движении, пока не догорит. Сергей и не говорил никогда. О том, что хотел бы единолично владеть, скрыть от других, запереть на ключ и бросить тот ключ в самый глубокий колодец, как в страшных сказках. — Холодно у тебя, — произносит Миша испуганно, словно признается в чем-то совершенно несусветном. Выжидающе смотрит, продолжая держать перед собой свечу — словно отгородившись, не прижать к себе ближе, не обнять, между ними маленький золотистый огонек, защищаемый дрожащими пальцами. — Я не ждал, — отрывисто почти извиняется Сергей. Это ложь. Он привык ждать. За последний год — даже начал находить в этом мучительное удовольствие. У него и нет ничего важней, чем ожидание. Не только с Мишей, но с Мишей — ярче всего. Острое, густое, такое долгое, что после него и не знаешь уже, как иначе дышать, как жить. Как прикоснуться, когда уже дождался. — Всё равно не уйду, — обещает ему Миша. Смотрит, не моргая: в полутьме, в свете волнующихся теней, глаза у него черные-черные, как бездонные колодцы. Те самые, сказочные, такие глубокие, что даже луна не отразится в темной воде. И сам он ненастоящий — причудливая фантазия, привезённая сюда из столицы, душевная болезнь. — Я как будто знаю какое-то тайное слово... Волшебное. Чтобы тебя удержать. Только сам не понял — какое, — непонятно объясняет Сергей. Дотрагивается кончиками пальцев до плеча Миши, горячего сквозь грубую ткань. — А если бы не знал... ...Тогда и не было бы никакого Миши. Тогда он был бы не здесь. Скакал бы, пригнувшись к конской шее, сшибая на ходу тяжёлые головки полевых цветов — стремительный, не догнать, звонко смеющийся не в такт яростной поступи коня. — Серёжа, — легко прерывают его. — Ай... Свечной огонёк, неожиданно гаснет, Миша резко вздыхает, всё-таки обжегший об него пальцы, пока пытался погасить, но не замирает ни на секунду. Заполняет душную темноту касаниями. Подаётся ближе, топчется босыми ступнями по сапогам, тянется, ткнувшись холодным носом в шею, исправляется, проехавшись губами по горлу, находит губы и целует. — Что? — оторопело переспрашивает Сергей, бездумно перебирая пальцами складки рубахи. Под ними рёбра торопливо вздымаются: живой, настоящий, не фантазия, не сказка. — Слово твоё, — Миша фыркает смешком ему в шею. Обнимает за плечи, как-то широко, по-детски, словно требуя или собираясь дарить утешение. — Которое волшебное... «Се-рё-жа». В темноте так сложно найти чужие подрагивающие пальцы — нужно начать от самого плеча, прикоснуться к груди, не давая себе передышки, чтобы вслушаться в биение сердца, сжать запястье, останавливая, не позволяя, заставляя замереть. И поцеловать, ощущая горячую обожженную кожу. Как безмолвное обещание. Заклятье. Три коротких слога. На-все-гда.