ты любишь лето?

Путь домой близок. Жалких четырнадцать минут туда и обратно, если туда — это магазинчик тетушки Сейко, куда Хината по просьбе мамы пошел купить восемь пачек шоколадного мороженого. Шое вздыхает. Жарко. Жарко-душно или просто слишком тепло. Все говорят, что Хината — это лето. Его сравнивают с летниними вечерами на лавке детской площадки, счастливым смехом, привкусом фруктвого льда и клубничных мега сладких жевательных конфет, Джастином Бибером в проводных отходящих красных наушниках, старыми исписанными чужим именем блокнотами и желанием вдохнуть побольше знойного воздуха. Хината поджимает губы. Он не любит лето. Потому что «Как-то слишком тепло, не находишь? Сейчас лето, твои руки не ледяные, потому что ты снова забыл перчатки или оставил их дома нарочно. Нам не нужно держаться за руки». Хината любит зиму. Когда мороз щипает нос до чиха, шкребет отросшими ногтями кожу щек, стискивает руками голые ладони, пробирается сквозь слои одежды словно призрак через стены. Когда один Кагеяма потом ворчит, нахмурив брови, обматывает вырвиглазным ярко-зеленым шарфом до глаз, застегивает молнию курточки до горла, одну ледяную ладошку прячет в свою перчатку, а с другой переплетает пальцы и сует в карман. Хината до слез это все любит. Он тащится от заботы Кагеямы и клянется, что ради этого и живет вообще. Шое поднимает голову, устремляя взор в небо. Впивается в него глазами и, вдохнув побольше невыносимо жаркого воздуха, задерживает дыхание, обжигая легкие адским пламенем. Летнее небо такое яркое. А вечернее, когда уже почти темно и такая мега красивая полоска оранжевая на горизонте, где скрылось солнце, имеет оттенок цвета глаз Кагеямы. И Хината вдруг задыхается. Он дрожащими пальцами нащупывает в кармане телефон и ищет нужный контакт. Тот находится быстрее, чем Хината умирает от нетерпения, и палец жмет вызов. И больше, чем звук будильника, теплым-жарким утром рушащий картинку переплетенных рук в кармане чужой черной куртки, он ненавидит эти гудки, кажущиеся бесконечными. — Чего тебе? — слышится после ровно пяти гудков. Хриплый и снова недовольный голос. Как будто снег раздраженно скрипит под сапогами. — Эй, Кагеяма, а ты любишь лето? — спрашивает, спотыкаясь в буквах, словно опаздывает. Признаться, для одного рыжеволосого маленького человечка, любящего зиму, опоздать на самолет будет не так страшно, как если бы ему ответили не любовью к лету. Кагеяма хмыкает и явно понимает вопрос. Хината кусает губы и уже ненавидит себя за этот звонок и ноющее в ожидании сердце. Ненавидит то, как потеют пальцы, держащие телефон, ненавидит то ли слишком медленные секунды, то ли бегущие марафон минуты и наверняка начавшее таять мороженое. Ненавидит чертов август, потому что в груди из-за духоты давит и хочется поскорее к возлюбленному вентилятору, ненавидит пожар на коже. Но очень любит зиму и совсем не чужие ладони. — Я люблю лето так же сильно, как ты любишь зиму. И… знаете, мир не останавливается. Машины продолжают ездить, ветер все еще слабо, но дует, мороженое в торбочке тает, а секунды идут. И сердце стучит. Вот же ненормальное, будто с минутами соревнуется. Вряд ли успеет глупое. — А ты знал, что у тебя глаза цвета неба? Летнего вечернего, когда уже почти темно и полоска такая красивая оранжевая на горизонте, где солнце зашло, — улыбка на его лице расцветает подобно цветам на дереве вишни в их дворе с приходом весны. — Придурок Хината, — смеется Кагеяма и Шое с ним. Смех одного из них — звон льдяной сосульки, упавшей с крыши и разбившейся об асфальт, когда они идут в школу и руки их переплеты в кармане черной куртки. Смех другого — сладкий щебет птиц в парке, когда они идут домой после маленькой тренировки их быстрой на старой волейбольной площадке и мокрая кожа ладони мерзнет без тепла чужой. Один Кагеяма признался, что обожает, когда они делят проводные отстающие красные наушники и слушают абсолютно не нравящиеся им песни Джастина Бибера. И что ненавидит сладкое, но за поцелуи с привкусом приторных клубничных жевательных конфет готов и за звездой в небо полезть. А Хината кусает губы и обещает себе когда-нибудь показать Тобио исписанные его именем блокноты.