Lie Back and Think of Dinner

Утром во вторник в Брайтоне вместе с остальными осадками выпали палтусы.  В среду происшествий не было, зато четверг ознаменовался глухим ударом землетрясения в Оксфордшире, а в Уилтшире на полях появились круги, каких не видели с премьеры «Секретных материалов». Как Азирафаэль опасался, Кроули не воспринимал происходящее всерьёз.  — Подумаешь, какое-то сверхъестественное фоновое излучение, — говорил он, развалившись на шезлонге в парке Сент-Джеймс. — Паранормальный белый шум. Не о чем беспокоиться.  — Да, но Оксфордшир… — сказал Азирафаэль. — Не думаешь, что нам стоит поехать и… проверить? — Зачем? Землетрясения — это естественный процесс.  — Не всегда.  — Ну, не всегда, но я слышал, что в Оксфорде нехило так тарахнулось, — Азирафаэль смутился, и Кроули усмехнулся. — Тарахнулось, — громко и отчетливо повторил он. — Ничего пошлого. Ты думаешь не о том.  — Ох.  Кроули задумался, наслаждаясь тем, что помыслы ангела хотя бы на мгновение не были полностью чисты.  — Трахались, — сказал он с улыбкой. — Ты об этом подумал.  — Не будь ребёнком.  — А мне хочется, — сказал Кроули, откидываясь на спинку и пряча руки под мышками, словно на дворе не дневная июльская жара, а холодная февральская ночь. — Пошлости — это смешно.  Азирафаэль вздохнул и оглянулся на пару молодых людей, которые устроили пикник неподалёку. Один из них пристроился на животе второго, сидевшего ровно и читавшего книгу. Для Азирафаэля, чьи вкусы купальных костюмов остались где-то в 1920-х, они выглядели нагими, подобно самым первым людям. Он посмотрел на Кроули, всё ещё одетого в чёрный кожаный жакет.  — Тебе не жарко? — сказал он, быстро поняв, что это глупый вопрос по отношению к демону. Жара — относительное понятие, если из окна кухни виднеется озеро бурлящей серы.  Бровь Кроули показалась из-за его очков, но он не ответил. Сложно сказать, куда он смотрел, когда носил их, собственно, поэтому он это делал. Азирафаэля посетила неуютная мысль о том, что Кроули — который на протяжении шести тысяч лет вынюхивал чужие желания — смотрел в точности туда же, куда и он: в направлении двух мужчин. Тот, что лежал, поднял голову и передал бутылёк с кремом от загара второму. И вот теперь он растирал крем по спине своего парня с такой простой фамильярностью, что внутри Азирафаэля нечто задрало голову и завыло, как грустная, голодная собака.  — Мне кажется, нам стоит съездить вместе в Оксфордшир, — сказал Азирафаэль, запутываясь в собственных словах. — Просто на всякий случай, сам понимаешь.  Кроули покусал нижнюю губу.  — Да, ладно.  — Что? — Сказал: «ладно». Поехали. Займёт всего час. Ещё успеем вернуться к ужину. Сходим для разнообразия в «Савой»? Я слышал, что новый кондитер делает любопытные профитроли, — Кроули непристойно вскинул брови. Его брови гораздо более непристойны, чем у всех остальных. У них на это было шесть тысяч лет практики.  — Прекрати, — сказал Азирафаэль, еле сдерживая улыбку.  — Что прекратить? — Ты искушаешь.  — Ничего не могу поделать. Это моя работа. И ты любишь профитроли.  — Люблю.  — Ну вот. Быстро заглянем в деревню, чтобы убедиться, что бывший Антихрист всё ещё человек, — Кроули проверил часы. — И, если позволят круги на полях, землетрясения и пробки, вернёмся как раз к ужину.  — Это если всё будет хорошо, — сказал Азирафаэль. — А что, если нет? Вдруг нам придётся провести там ночь. Или несколько. Может статься, что придётся установить… полицейскую слежку.  — Полицейскую слежку? — переспросил Кроули, слегка шипя. — Ты снова телек смотрел? — Немного.  — Прекращай. Он плохо влияет на твой словарный запас, — Кроули поднялся с шезлонга и стал прокладывать дорогу через отдыхающих. Прошло шесть тысяч лет, а Кроули до сих пор ходил так, будто его позвоночник вот-вот выскользнет из тела, приползет к ближайшему человеку и начнет разглагольствовать о сравнительных преимуществах религиозно значимого Голден Делишес. По крайней мере так казалось Азирафаэлю, пока он на короткое время занимал то тело. Он и не представлял, что бёдра могут быть в стольких местах одновременно. Где-то внутри снова завыла грустная собака, и он подивился иронии. Он, создание любви, неспособен испытывать это чувство, не вызывая попутно дождь из рыб в Восточном Сассексе. 

***

Бог не играет в кости, но Ей небезразлична игра в шарады. По мнению Кроули, Небеса растеряли свою прямолинейность где-то во времена Десяти Казней Египетских. После этого они пользовались плачущими статуями, стигматами и сложным воплощением, который просил людей быть добрее и за это оказался подвешен, как кусок мяса на скотобойне.  Можно думать про Ад что угодно, но он во всяком случае был примитивен. Если кто-то приказывает тебе лечь на раскалённые гвозди, чтобы потом засунуть в равной мере раскалённую палку в задний проход, то по крайней мере сразу ясно, что кое-кто Внизу очень взбешён.  Как и у всех в Небесном воинстве, у Азирафаэля были проблемы с ориентированием, из-за чего они вновь оказались в Нижнем Тадфилде. По близлежащей главной дороге проводились мероприятия по устранению последствий землетрясения, но, за исключением нового веганского кафе, деревня выглядела точно так же, как до Армагеддона. Утки плескались в пруду, дети катались на велосипедах, и края кружевной занавески неприметно трепыхались за наклейками «Соседского надзора».  Кроули так и не понял, за чем они надзирали, хотя один из них, возможно, высматривал горящие винтажные Бентли.  Или горящих винтажных ангелов.   Место, которое Азирафаэль выбрал для своей «слежки», оказалось узким домом в стиле Тюдоров около пруда с утками. Внутри декор был выполнен из чинца, и Кроули казалось, что в туалете лишние рулоны бумаги будет прикрывать связанная крючком кукла.  — Значит, ты собираешься сидеть здесь? — спросил Кроули, осматривая маленькую гостиную. Всё вокруг отчетливо напоминало выходной коттедж. Там даже была полка с настольными играми — «Монополия», «Скраббл», нарды — на случай, если случится Великая Британская Погода, но Кроули не собирался играть в игры. Особенно в Скраббл. Кто захочет играть в него с ангелом-полиглотом, который прочитал более или менее все написанные человечеством книги и злился, если к его BEE добавить LZEBUB.  Он пошёл за Азирафаэлем по узкому коридору в маленькую кухоньку, соединённую с застеклённой верандой.  — Мне показалось, здесь довольно уютно, — сказал Азирафаэль просматривая бесплатные чайные пакетики, словно справочник библиотечных индексов. — Кухня маловата, но ты ведь знаешь, важен не размер, а то, как им распорядиться.  — Ты же понимаешь, что люди имеют в виду не кухни? — Прости? — Ничего, — ангелы бесполы, если не приложат усилие. И если окончание шеститысячелетних страданий не достойно усилия, то Кроули не знал, что вообще достойно. Он заглянул на веранду, не закрывая дверь.  — О, чай с ромашкой, — сказал Азирафаэль, но Кроули не интересовали травяные чаи или слежки. Он смотрел на ангела сквозь окно и думал, приложил ли Азирафаэль усилие? И если да, то каких масштабов? В таких брюках и не поймёшь.  — Знаешь, — проговорил Кроули, размышляя вслух, — если ты хотел привезти меня сюда по какой-то причине, ты мог бы просто… С глухим шлепком что-то приземлилось на полупрозрачный навес веранды. Потом ещё раз. И ещё. Кроули снял очки и присмотрелся сквозь пластик. Эти штуки двигались. Ещё несколько упало на Землю, и он увидел. Лягушки.  Азирафаэль услышал шум и высунул голову из кухни.  — Прости, ты что-то гово… ох. Ох.  — Дождь из лягушек, — сказал Кроули.  — Похоже на то. Что-то весьма…  — Предзнаменующее? — Я бы сказал «библейское», — отвечал Азирафаэль. — Но твой вариант лучше, — он махнул рукой на кучку испуганных амфибий в саду. — Теперь ты понимаешь, что я имел в виду? Кроули кивнул.  — Нет, честно. Ты меня убедил, — он сморщился в раздумьях. — И что теперь? Нанесём парню визит?  — Нет! Ты не можешь… нельзя просто прийти к нему, постучать в дверь и спросить у родителей, не ведёт ли он себя, как Антихрист.  — Да, ты прав. Сколько ему сейчас?  — Двенадцать, кажется.  — Чёрт, — сказал Кроули. — Разве не в этом возрасте почти все человеческие дети начинают вести себя, как Антихристы?  — Да. Наверное. Гормоны, — гормоны, конечно. Словно бы они здесь не из-за его собственных гормонов, или из чего там состоят мозги влюблённых ангелов. Кроули хотел быть откровенным, но давление с его стороны слишком будет походить на соблазнение. Он искушал Азирафаэля и раньше, и чаще всего в результате этих искушений они напивались допьяна в задней комнате книжного. Но сейчас было по-другому. Он знал, что мог бы вызвать в ангеле похоть, но не хотел этого. Это слишком дёшево. Это дело принципа.  Кроме того, Азирафаэлю давно пора пойти ему навстречу.  — Тогда нам придётся понаблюдать со стороны, — сказал Азирафаэль. — Просто… понаблюдать.  — Наблюдать? — Да.  — Два взрослых мужика сталкерят двенадцатилетку? Да, это идея.  — Это не сталкерство. Это «Соседский надзор». У них даже есть наклейки.  Кроули смеялся так сильно и громко, что Азирафаэль поджал губы.  — И что смешного? — спросил он.  — Нет, ничего, — сказал Кроули. — Просто представил, как ты подглядываешь из-за занавесок. Начинал в качестве Стража Восточных Врат Эдема, а теперь ты прячешься в кустах, чтобы никто не изрисовал военный мемориал. Тебе даже идёт.  Ангелу было не смешно. Он сильнее поджал губы и нахмурился.  — «Идёт»?  — Брось. Ты можешь быть немного… любопытным.  — Любопытным? — Хорошая здесь акустика, — сказал Кроули. — Любопытный, дотошный, чопорный, — он наклонился и дёрнул край бабочки. — Слегка накрахмаленный.  — Я не чопорный, — сказал Азирафаэль, отталкивая руку Кроули. — Осторожнее с бабочкой, — оставив хихикающего Кроули, он протиснулся через узкий коридор к гостиной. — Не у всех, знаешь ли, бёдра делают так, как твои. Не знаю, какой справочник шёл с твоей… формой, но человеческий таз не должен двигаться в пяти разных направлениях разом.  Кроули пошёл следом, откровенно развлекаясь. Они не говорили об этом. Или о пенисах. Демоны того же рода, что и ангелы, но им нравились гениталии. Многие грехи становились интереснее и веселее. До Кроули доходили слухи, что во время купания в ванне со святой водой на нём был купальный костюм, который мог бы надеть Гарри Гудини во время одного из своих трюков с цепями в воде.  — И как она тебе понравилась? — спросил он. — Моя… форма? — Я же сказал. Бёдра. Неустойчивая. Причём неоправданно.  — А знаешь, какой была твоя? — Понятия не имею.  — Твоя плоть, — сказал Кроули, — в ней столько желания. Ты знал?  Глаза ангела расширились, и Кроули не мог удержаться. Только капелька искушения. Он провёл пальцами по спине Азирафаэля.  — Ты обращаешься со своей оболочкой даже слишком хорошо, да? — сказал он, наклоняясь. — Берёшь от жизни лучшее? Суши на ужин, винтажное вино, фаршированные яйца… — Азирафаэль обожал фаршированные яйца с паприкой и перцем чили с оливкой или сладким перцем или солёным анчоусом. — Твоё тело, — продолжал Кроули низким голосом, — было ужасно голодным. Я пытался уснуть ночью, но оно просто не затыкалось. Оно так изводилось.  — Ты меня искушаешь.  — Нет, клянусь, — солгал Кроули. — Я просто рассуждаю. Казалось, что каждая клетка твоего тела жаждала напитка. Желало его. Поэтому мне пришлось открыть ту бутылку Шато д’Икем, которую я позаимствовал.  Азирафаэль открыл рот.  — Кроули, нет! Двадцать первого года? Это была последняя бутылка. — О да. Шато д’Икем 1921 года. Цвета тёмного мёда и вдвое его слаще. Наверное, лучшее вино, изобретённое человечеством.  Как и многие ангелы, Азирафаэль снимал обувь, войдя в дом. Кроули посмотрел вниз и с удовольствием заметил, что пальцы ангела в носках уже закручивались, упираясь в ковёр.  — Идеальное десертное вино, — продолжал Кроули, соскальзывая в шелковистый, низкий тон, который привёл к катастрофическим последствиям в саду. — Оно умоляло о сладком. Эта божественная сладость, которая должна сочетаться с безупречным, — он наклонился ещё ближе, почти прикасаясь губами к уху Азирафаэля, — пудингом.  Азирафаэль издал тихий, высокий звук.  — Может, мусс из тёмного шоколада, который покрывает язык, когда ты облизываешь ложку? Сладкий тарт с английским кремом и свежей июньской клубникой. Или панна-котта с малиной и миндальным ликёром… — Прекрати… — И потом, может, щербет? Шампанское с персиком. Лимончелло… — Не вынуждай меня… — Расслабься, — сказал Кроули, становясь перед ним с улыбкой. — Я не искушаю. Просто дразню.  — Ты ведёшь себя очень плохо, — сказал Азирафаэль, восхитительно смущённый.  — Эм, демон? — они посмотрели друг другу в глаза. Взгляд Кроули соскальзывал к губам Азирафаэля. На протяжении многих лет он видел, как к этим губам прикасаются самые разные вещи, и часто мечтал о том, чтобы тоже прикоснуться. «Ну же, — хотел сказать он. — Давай, ангел. Я знаю, что мы здесь делаем».  Азирафаэль облизал нижнюю губу. Кроули наклонился ближе. Он привык всё делать медленно, но то, что происходило между ними, двигалось со скоростью улитки-нарколептика с болезнью внутреннего уха. Единственное, что останавливало его от того, чтобы перебросить через плечо этого зефирного Небесного воина, принести его в спальню и сотворить с ним нечто, достойное божественных гимнов, — это согласие. Кроули нужно было согласие. Искушение работало, только если искушаемый — на каком-то уровне — был согласен.  Их разделяли несколько дюймов. Наконец-то, думал Кроули. Взгляд ангела скользнул по его губам и снова вернулся к глазам. Спустя столько чёртовых лет.  Он посмотрел Азирафаэлю в глаза, разомкнув губы, и именно в этот миг ангел посмотрел куда-то мимо головы Кроули. Он просиял.  — Смотри, — сказал он. — Здесь есть «Монополия». 

***

На холмах стоял прекрасный солнечный день. Семейство Янгов приехало с воздушным змеем, скорее всего для Адама, но родители оказались увлечены им больше, чем мальчик, занятый энергичной игрой в мяч с бывшим цербером. Маленький пёс, кажется, радовался больше всех.  Азирафаэль и Кроули наблюдали, как сине-розовый змей вьётся и вертится в потоках лёгкого летнего бриза. На небе не было ни облачка.  — Мне кажется, всё в полном порядке, дорогой, — сказал Кроули.  «Дорогой»? И когда это началось? Азирафаэль повернулся. Кроули возлежал. Он всегда так делал, но сегодня у него была цель и умысел. Он возлежал, растянувшись на клетчатом пледе, как «Маха» Гойи, и прошлой ночью он, как она, был без одежды.  Кроули, как выяснилось, не просто спал, но спал обнажённым.  Когда Азирафаэль постучал в спальню этим утром, Кроули открыл дверь полусонным. И полу… возбуждённым. «А ты почему краснеешь? — спросил он. — Это ты разбудил меня. Откуда внезапная стыдливость? Ты видел потолок Сикстинской капеллы? Там по всему полотну здоровенные голые мужики. У Микеланджело были свои пристрастия».  И позже, когда он был более одет: «Ты не знаешь радостей человеческого тела, ангел, если ни разу не лежал голым на холодных простынях. Это одна из лучших вещей, которые можно сделать с этими телами. Можно даже почти простить четырнадцатый век. Почти». И вот теперь он возлежал. Специально.  — Ты же не дуешься до сих пор? — спросил он, наблюдая за выражением лица Азирафаэля. — Из-за прошлой ночи? — Нет. Конечно нет.  — Это креативная бухгалтерия, — сказал Кроули, дерзко поджав губы. — Только и всего.  Азирафаэль строго посмотрел на него.  — Это растрата, — сказал он. — Простая и банальная. Растрата и поджог. Ты опустошил банк и затем сжёг все замечательные дорогие отели, которые я построил на Мэйфере и Парк-лейн.  — Я предупреждал, что в твоих интересах озаботиться страховкой, если ты не хочешь продать мне Бонд-стрит.  — И что, отдать тебе все зелёные? Вторые по стоимости на доске? Пигмалиона с два.  Кроули усмехнулся.  — Пигмалиона с два, — повторил он, пробуя слова на языке, как Шато д’Икем 1921 года. — Я не слышал эту фразу в естественной среде почти целый век. Я уже думал, нам надо начинать заполнять формуляры, чтобы объявить её вымершей.  Раздражённый Азирафаэль потянулся за ещё одним фаршированным яйцом. Он мечтал об этом более шестидесяти лет: ангел, демон, пикник на пледе. Разве его намерения не очевидны? Он начинал всерьёз подозревать, что Кроули нарочно делает вид, что не понимает.  — Не особенно похоже на слежку, — сказал Кроули спустя время, наблюдая за играми мальчика и собаки на траве.   — Почему? — Я думал, что будет кофе. И пончики. Разве это не обязательная часть? — Есть мильфей, — сказал Азирафаэль. — И хорошее Пино Грижио Блаш.  — Да, есть. А ещё фаршированные яйца. И сэндвичи с огурцом с отрезанными корками.  — Ага.  — И копчёный лосось, и кресс-салат. Холодный красный виноград. Сыр с плесенью… — Правда? — сказал Азирафаэль, знавший всю еду, которую они взяли. Он мучительно выбирал каждый продукт.  — Азирафаэль? — Да? — Это пикник? — Прости? — сказал Азирафаэль, притворяясь, что не понимает.  — Я спросил: «Это пикник?» — повторил Кроули, обводя рукой плед, ведёрко со льдом для вина, красиво разложенную сырную тарелку. — Прямо сейчас у нас пикник? — Ну, да… Наверное, можно сказать, что пикник. Раз ты заговорил об этом.  Кроули вздохнул, взял Пино Грижио и щедро налил в бокал.  — Ладно, — сказал он. — Нам нужно поговорить.  — Я не знаю, о чём ты.  — Нет, знаешь. То, что ты принял ванну святой воды в Аду и пошутил про резиновую утку, не делает тебя мастером обмана. Ты всё ещё отвратительно врёшь.  — Неправда.  — Правда, — сказал Кроули. — Я знаю про рыб, ангел. И про круги на полях. И про лягушек.  У Азирафаэля горели щёки. — Я бы ни за что не стал… — Стал бы. И сделал. Хочешь знать, как я понял? — Кроули выпил разом полбокала и налил ещё. — Спустя полчаса после лягушачьего ливня я выглянул на улицу. Ни одной лягушки там не было. Даже ни следа. Чисто логически, если в одно время появится большое количество лягушек, с девяносто процентами из них случится что-то плохое. Хищники, машины… — он кивнул на холм. — Любопытные дети, как Адам… — О, гляди, нашествие саранчи, — сказал Азирафаэль, но Кроули не повёлся в этот раз.  — Они все не смогут спокойно допрыгать до райского пруда с кувшинками и продолжить жить свои лягушачьи жизни в идеальном, не замутнённом мире. Если, конечно, за ними кто-то не присматривает. Кто-то чувствует за них ответственность. Кто-то… — он пропел, — оберегает меня.  — Это домыслы.  — Вовсе нет, — сказал Кроули. — Кое-кто проследил за теми лягушками. То же самое случилось с палтусами в Брайтоне. Я проверил. Ни одна живая рыбина не пострадала в этой паранормальной активности, хотя я слышал, что один траулер недалеко от Гримсби сообщил о пропаже всего улова. Странные дела. Оказалось, что видели вспышку божественного света, а потом полная лодка рыб опустела.  — К чему ты ведёшь? — нетерпеливо спросил Азирафаэль.  — Веду к тому, что есть способы привлечь моё внимание полегче, чем Десять Казней несчастного Египта. Если ты хотел позвать меня на пикник, мог бы просто сказать.  — Я говорил! И вот. Вот оно. Кроули растерялся. Настоящая сволочь.  — Когда? — Не знаю. Где-то в шестидесятых? — Каких из них? — Тысяча девятьсот шестидесятых, — сказал Азирафаэль. — У тебя были ужасные усы, и ты просил у меня святую воду. Снова.  — Поэтому я и не помню. Я думал о другом.  Азирафаэль фыркнул.  — Могу поверить. Ты можешь быть настоящим эгоистом.  Кроули вскочил.  — Я могу быть эгоистом? — сказал он, активно жестикулируя и расплескивая вино. — Чья бы корова, мистер Всё Тип-Топ И Сваливает Нахер В Книжный И Ничего Мне Не Говорит.  — Мы были по разные стороны, — отвечал Азирафаэль, поднимаясь. — Сейчас всё по-другому.  — Вот как? Правда, что ли? Потому что ты мне ничего не говоришь.  — Не говорю?  Кроули вцепился пальцами в волосы.  — Ты шутишь? Ты устроил дождь из рыбы, из лягушек. Ты соврал мне про слежку, чтобы вытащить на романтический пикник. В какой вселенной это похоже на эффективную коммуникацию? — Ладно, — сказал Азирафаэль. — Я признаю, что возможно… Подожди… Ты сказал «романтический»? — Да, — сказал Кроули, закипая. — Для проформы, это чудесный пикник.  — Ну, спасибо тебе.  — Нет, тебе спасибо. Можно было обойтись и без махинаций, чтобы заманить меня, но в остальном… — Махинаций? — начал Азирафаэль.  Кроули посмотрел на него так, что цербер бы дважды подумал, прежде чем сделать что-то.  — Перестань, — сказал он. — Я знаю, что это ты. Один из кругов на полях в Уилтшире был в форме сердца, проткнутого стрелой.  — Я… — А посередине надпись «AZP IV AC».  — Звучит довольно оккультно.  Кроули придвинулся ближе и вздохнул.  — Но это не так. Оно эфирное. Это ты, ангел. Только ты станешь использовать римские цифры в школьной любовной записке.  Азирафаэль протянул руку, проводя пальцами по ладони Кроули.  — О, мой дорогой, — сказал он. — Боюсь, что я… — он заглянул в жёлтые глаза. Они переплели пальцы, и Азирафаэль почувствовал в груди тепло, наполненность и… боже, столько чувств разом. Шесть тысяч лет в один миг. Казалось, что у его диафрагмы собирается цунами, которое он не в силах остановить. С шумом распахнулись его крылья, и из него полилось: свет и любовь райского создания, которые наконец освободились.  Случившееся землетрясение оценивалось в пять баллов по шкале Рихтера, оно разрушило башню церкви в Нижнем Тадфилде и полностью оправдало сооружения против гидравлических разломов. 

***

Кроули был в Италии. Он стоял в студии, где пахло мраморной пылью, и смотрел на большую каменную глыбу, из которой постепенно проявлялись складки одежды. Он сделал глоток Кьянти, отдал предварительные наброски Бернини и сказал:  — Не знаю, Джованни. Мои два флорина, но я бы добавил больше экстаза. Чтобы было ясно.  Или не очень. Благодаря вмешательству Кроули, Тереза Авильская стала объектом комментариев типа «мне то же, что у неё» задолго до того, как Гарри встретил Салли. Это оказалось одним из тех мелких, едва заметных искушений, которые всегда радовали Кроули в прошлом.  Только теперь шутку сыграли уже с ним, потому что Бернини явно преуменьшил ощущения от погружения в чистый, божественный восторг. Бесконечно падая в тёплую траву, спиной вниз, выгнув позвоночник и вытянув руки, он слышал, как крылья Азирафаэля медленно раскрылись. Любовь. Любовь. О Боже, так много любви. Он клялся, что чувствовал, как трещат рёбра от давления изнутри, и понял, что совершил ужасную ошибку, потому что его сейчас разорвёт. На самом деле. И самое ужасное — ему это понравится.  Он видел себя глазами Азирафаэля — портреты, напоминающие зоотроп, плясали внутри черепа. Он видел себя смеющимся, пьющим, поющим, делящимся едой с вилки, — всё это через призму ослепляющей любви этого небесного создания, которое протягивалось сквозь его демоническую плоть. Пахло палёным.  «Мне пизда», — подумал он, его перегревшийся мозг замкнуло, и всё потемнело. 

***

— Кроули? Кроули? Он всё ещё лежал на обожжённой траве, закрыв глаза, с мокрыми от пяти последовательных оргазмов штанами, а его мозг дымился внутри черепа, как жидкий центр клёцки. В уголках глаз набежали слёзы. Они испарялись. Он не чувствовал себя таким поджаренным с тех пор, как вёл горящую Бентли перед Концом Света.  — Кроули, скажи что-нибудь. Ты в порядке? Кроули медленно открыл глаза. Азирафаэль смотрел на него сверху. Он уже сложил крылья, и смотрел с волнением, извинением и острым стыдом.  — Мне так жаль. Ты в порядке? Ты можешь говорить? Кроули застонал. Язык жгло, а губы не слушались, но ему удалось выдавить что-то из сухого горла.  — Ебать… — Это то, что произошло? Я не уверен, как это работает.  Кроули тоже. Но если секс с ангелами такой, он не удивлен, что Нефилимы были такими странными. Подобное соитие не могло не оставить след. Он осторожно сел.  — Почему земля движется? — спросил он.  — По-моему, так и должно быть, — сказал Азирафаэль. — По крайней мере, так написано в книгах.  — Каких книгах? — Не очень хороших, — сказал Азирафаэль, и это было странно, потому что Кроули опознал тень смущения, скользнувшую по его лицу. Где-то в потоке чувств осталось странное покалывание, ассоциирующееся с книжками с сексуальными пиратами на обложке. И сладость. Почему-то он знал, что Азирафаэль всегда пил какао с зефиром, когда брал в руки книжку с пиратами.  — Ты тлеешь, — сказал он, наливая Кроули бокал вина. — Вот ещё Пино Блаш. Руки Кроули дрожали, и Азирафаэль поднес бокал к его губам и наклонил, чтобы он смог отпить. Кроули поколебался, вспомнив один известный христианский ритуал, который в тёмные времена наталкивал его на размышления о том, что будет с демоном, если он встанет на колени на святой земле и отопьет освящённого вина. Он не делал этого ни разу, но подозревал, что по сравнению с этим стакан святой воды окажется не сильнее чашки апельсинового сока, который подают на англиканских пикниках.  Бокал наклонился. Вино коснулось его губ. Кроули отпил, затем сглотнул и уставился в взволнованные глаза ангела, ожидая, что его голова взорвётся.  Этого не случилось, хотя он подозревал, что запах гари у носа был как-то связан с тем, что его брови были очень горячими. Его сердце всё ещё было наполнено крыльями и светом и ощущалось таким огромным, что рёбра болели, и всё это было из-за него — маленькое, светлое, сияющее тепло, которое, как ему казалось, утеряно навсегда.  — Ты любишь меня, — прохрипел он.  — Да, — сказал Азирафаэль. — Очень сильно.  Кроули перегнулся через бокал вина и сделал то, о чём мечтал всякий раз, как они напивались вместе. Губы Азирафаэля были тёплыми и податливыми, но он почти незаметно напрягся, стоило Кроули провести по его языку своим.  — Прости, — сказал Кроули. — Знаю. У меня язык как наждачка. Голова всё ещё дымится?  — Немного, — сказал Азирафаэль, протягивая руку к волосам Кроули. Тот почувствовал, как нечто хрустящее отвалилось от его головы. — Прости меня. Я не знал, что так случится. Из меня просто… вылилось… Он выглядел таким напуганным, что Кроули сжалился. Кроме того, он мог сказать только одно после всего.  — Я люблю тебя, — сказал Кроули. Азирафаэль покраснел сильнее, чем вино. У ангела был дар делать с глазами такую штуку, которую Кроули видел только в мультфильмах Текса Эйвери. И хотя глаза Азирафаэля не вылетели из орбит со смешным звуком, они каким-то образом смогли изобразить сердца, не меняя своей формы.  Он делал так сейчас. Огромные глаза-сердечки. Земля слегка задрожала.  — Сдерживайся, — сказал Кроули.  — Прости, — сказал Азирафаэль. — Я немного увлёкся.  — Я вижу.  Азирафаэлю удалось взять себя в руки. Тряска прекратилась.  — И что нам делать теперь? — спросил он. Его глаза-сердца немного поутихли, когда он понял масштаб возникшей проблемы.  — Ну, в обычной ситуации я бы предложил продолжить в ближайшей спальне, — сказал Кроули.  — А потом?  — Потом мы сорвём друг с друга одежду и займёмся чем-нибудь с пошловатых углов триптихов Иеронима Босха.  — О, — протянул Азирафаэль, распахнув глаза.  — Видел бы ты своё лицо, — этот свет. Эта чистота. С одной стороны, порча идеальной, небесной невинности заставляла демоническую часть Кроули фыркать и в нетерпении упираться копытами в землю, но когда он смотрел ангелу в голубые глаза, другая его часть — которая должна была сгореть при Падении — вытягивала дрожащие атрофированные крылья и пыталась вспомнить, каково это петь так, что человеческое сознание не могло воспринять.  Азирафаэль на вкус — вино и сахар. В этот раз он не напрягся, стоило их языкам соприкоснуться. Сплетённые, они опустились на нагретую солнцем траву, и редкие дикие цветки тут же распустились там, где лежал Азирафаэль. Обычно Кроули бы раскритиковал такой дешёвый диснеевский приём, но сейчас было не обычно, и его демоническая часть бушевала по улицам Памплоны, словно бы у неё в заднице осиное гнездо.  — Я так тебя хочу, — проговорил Азирафаэль между поцелуями, и Кроули сорвался. Он собирался действовать медленно, осторожно. Выбрав жертву, он растягивал процесс, впуская в её разум тонкую, но уверенную струю тьмы, сладкую и непреодолимую, как шоколад. Поток постепенно превращался в липкое озеро Желания и Да и Не Делай (Но Всё Равно Сделаешь), и тогда оно было подобно прекрасным зыбучим пескам. Из них невозможно выбраться, а борьба только ускоряла увязание. И жертве это нравилось.   В течение веков Кроули выработал безупречный контроль, но оказалось, что его легко может разрушить возбуждённый ангел-девственник, стонущий о своем желании ему в ухо. Он прорычал и провёл раздвоенным языком по щеке Азирафаэля, пока самая грязная похоть выплёскивалась из него прямо в Азирафаэля, каскад диких и прекрасных вещей, извращённых и изысканных, рядом с которыми «История О» показалась бы прогулкой в Слау. Сверху, снизу, минет, порка, эджинг, фистинг, фроттаж, фингеринг, игра с дыханием, сидение на лице, гропинг, вуайеризм, игра с водой и некоторые непристойные действия с бутылкой сахарного сиропа. Над ними послышался гром. Цветы зажглись и сгорели, оставляя силуэт крыльев Азирафаэля на траве.  — Такой горячий… — протянул Азирафаэль. — Да. Да, ты… — Нет, я буквально…  Чёрт. Бабочка Азирафаэля дымилась по краям. Приложив огромное усилие, Кроули удалось взять себя в руки. Небо потемнело, и он подумал, не вызвал ли он небольшое солнечное затмение.  — О боже, — сказал Азирафаэль, садясь. Он выглядел подгоревшим и помятым и совершенно сексуальным. — Сахарный сироп? — спросил он после небольшой, смущённой паузы. — Серьёзно? — Всякое бывает, — Кроули пожал плечами.  — Наверное, — Азирафаэль посмотрел вниз, на деревню и застонал. — О нет, — он заметил разрушенную башню. — Эта прекрасная часовня тринадцатого века.  — Это не я.  — Нет, я знаю. О, мне так стыдно. Ты думаешь, мне стоит… — Нет.  — Только одно. Я просто возмещу причинённый ущерб… — Нет.  — Такое небольшое, ежедневное чу… — Нет, — сказал Кроули. — Тебе не кажется, что мы уже натворили достаточно для одного дня?  Азирафаэль сник.  — Вот блин, — он потёр переносицу.  — Ага. Кажется, мы столкнулись с препятствием.  — Препятствием? Ты думаешь? Кроули, это катастрофа. Это всё, чего я хотел. Мы любим друг друга. Пикник. А мы не можем даже… предаться страсти без возникновения землетрясений.  Кроули вздохнул. Ему нужно подумать. А ещё найти тихое и одинокое место, где можно додрочиться до комы.  — Слушай, — говорил он. — Есть другие способы проявлять наши чувства друг к другу. Мы же справлялись раньше. Ужины с шампанским. Блинчики. Мелкие чудеса. Предотвращение Апокалипсиса.   — Ага, — Азирафаэль положил голову на плечо Кроули. — И цветы. И шоколад. Знаешь, ты был прекрасным парнем всё это время.  — Знаю. Я могу продолжать. Ничего не изменилось. В глубине души мы всегда знали, что любим друг друга, да?  — Да.  — Разница в том, что теперь мы признались. Вот и всё.  — Вот и всё, — сказал Азирафаэль безмятежно. — Ты прав.  Кроули не прав, и он это знал, но у него не было времени разъяснять, что он 1) неправ и 2) прекрасный лжец. Так что он не стал. 

***

Спустя неделю Азирафаэль и Кроули пили чай с шампанским на минеральном курорте в Бате. Азирафаэль выбрал это место, потому что, во-первых, ресторан был замечательным и, во-вторых, он напоминал о размеренных ухаживаниях. Нежных, в стиле Джейн Остен, ухаживаниях, где важнее были деньги, имущество и устроенная, дружественная атмосфера, которая не сравнилась бы с дикими эмоциями Лидии Уикхем и Марианы Дэшвудс.  И там никто не целовался с демоном, случайно узнав о том, что этот самый демон хотел сделать своим раздвоенным языком при содействии сахарного сиропа.  Они сидели под огромной хрустальной люстрой, Кроули лицом к полукруглому окну, рядом со знаменитым фонтаном, из которого выливалась минеральная вода прямо в раскрытые рыбьи рты. Знак у фонтана предлагал людям спросить официанта, если они хотели попробовать воды. Никто не осмеливался. Азирафаэль попытался однажды, руководствуясь тем, что нечто неприятное на вкус должно быть полезно для здоровья, но после пробного глотка пришёл к выводу, что не бывает настолько полезных вещей. Но он надеялся, что слабый запах серы напомнит Кроули о доме.  Кроули сильно выделялся на фоне Георгианского декора. Любовь не повлияла на его аппетит, в отличие от Азирафаэля. Он был в восторге от лососевого мусса с маленькими икринками на верхушке.  — Почему ты не ешь? — спросил он, облизывая ложку своим отвлекающим розовым языком. — Вкусно.  — Ага.  — Ладно. Что случилось?  — Ничего.  — Врёшь, — сказал Кроули. — Перед тобой стоят сконы. Джем. Заварной крем. Настоящий дар Небес. Ангелы не могут быть расстроены, если перед ними чай со сливками. Так не бывает.  — Ангелы не влюбляются в демонов. Что, очевидно, неправда.  Кроули вздохнул.  — Ну же, — сказал он льстивым тоном, который Азирафаэль не слышал с тех пор, как тот был сатанинской няней. — Попробуй мусс из лосося. С укропом, как ты любишь.  — Не говори со мной, как с немощным, Кроули.  — Не могу. Кажется, что у тебя любовная тоска.  Азирафаэль перегнулся через стол.  — Ты прав, я влюблён, — сказал он, протягивая руку. Они сплелись пальцами над птифуром. — Что нам делать? Я обожаю тебя.  Кроули коротко, рефлекторно сжал пальцы Азирафаэля и, заметив это, замер. Рука в руке, они сидели неподвижно какое-то время, прислушиваясь к звукам подземных толчков. Их не было. Кроули беззвучно порадовался и скрестил пальцы свободной руки.  — Послушай, — сказал он, когда они убедились, что не разрушат один из самых привлекательных городов Британии. — Я тоже люблю тебя, но у нас нет выхода. Мы оба могущественные существа. Если мы слишком увлекаемся, происходит… всякое.  — А, да. Я хотел спросить, — сказал Азирафаэль. — Это то, что имеют в виду, когда говорят про доминантного пассива? Кроули долго смотрел на него и рассмеялся.  — Нет, любимый, — сказал он, отдышавшись. — Нет. Не-а. Ни в коем случае.  — Любимый, — повторил Азирафаэль. — Ты никогда раньше не называл меня так.  — Ангел… — Дорогой мой, — они снова замерли, понимая, что увлекаются. Как и прежде, Кроули первым пришёл в себя. — Я не понимаю, — продолжал Азирафаэль. — Почему у тебя лучше получается сдерживаться? — Потому что я искуситель, — Кроули подлил им шампанского. — Полдела искушения — это понимать, что ты можешь остановиться в любой момент, но не будешь, — он дотянулся до нетронутого мусса Азирафаэля и украл немного. — Чем дольше воздерживаешься, — продолжал он, предлагая еду на ложке, — тем слаще, когда ты наконец… знаешь… сдаёшься. Раскрываешься.  Азирафаэль поддался и попробовал мусс.  — Да. Я понимаю. Это укроп или фенхель? — Я думал, что укроп, но может быть, ты прав, — Кроули откинулся на стуле. — Кстати, я видел отзывы об одном ресторане в Западном Сассексе. Говорят, сёрф-н-торф там такой, что умереть можно. Небольшой, популярный, сесть негде. — То есть местечко из тех, где только чудом можно забронировать стол? Кроули улыбнулся.  — Ты меня так хорошо знаешь, — он стащил птифур. — А ещё я слышал, что дела у фонда восстановления башни церкви в Нижнем Тадфилде идут хорошо.  — Правда? — Да. И урон башне оказался не так силён, как казалось изначально. Они думали, что крыша обвалилась и упала на орган семнадцатого века, но — что ты думаешь? — на нём даже и царапины не осталось.  — Никто не заметил, — сказал Азирафаэль, поддаваясь соблазнительному изгибу бровей Кроули.  — Заметили, вообще-то. Консерваторы сказали, что это ничто иное, как чудо.  Азирафаэль взмахнул рукой.  — Просто несколько маленьких чудес. Постройки тринадцатого века удивительно прочные.  — Что, как Нотр-Дам? — спросил Кроули. — О, не смотри на меня. Там сгорела вся крыша, но местная колония пчёл выжила. Я знаю, это твоих рук дело. Повсюду твои маленькие, пахнущие крем-брюле пальцы.  — Ты заметил.  — Я всегда замечаю, — отвечал Кроули, вновь протянув руку через стол. Они соприкоснулись ладонями. Под столом Кроули столкнулся с ногой Азирафаэля своей. На мгновение всё было почти как прежде, но после того, что они разделили между собой, как раньше уже нельзя. Как Ящик Пандоры, если бы он был набором сценок в стиле «Что видел дворецкий» в исполнении озабоченного разума влюблённого демона, который проверял границы физической любви до тех пор, пока он ещё мог связно соображать.  — Это не то же самое, да? — спросил Кроули, словно читая его мысли.  — Нет, — Азирафаэль наклонился через стол. — Мне нужно быть с тобой в одной постели, — сказал он. — Это твоя вина. Ты соблазнил меня. Ты проник в мой разум, когда целовал меня. Тот образ, где у тебя открыт рот и ноги задраны вверх… — Осторожно, — сказал Кроули, присматриваясь к возможным толчкам, но Азирафаэля было не остановить.  — Я хочу сделать с тобой столько всего. Такое, что Иерониму Босху даже не снилось. Я так влюблён, и… что? — он умолк. Кроули смотрел мимо его уха.  Азирафаэль медленно обернулся. Тёмно-красная жидкость лилась из фонтана в раскрытые рыбьи пасти.  — Теперь ты превращаешь воду в вино? — спросил Кроули.  — Видимо?.. — Ну, я думаю, что это прогресс по сравнению с землетрясениями. Хотя, учитывая твой радиус действия, к шести часам взбесится весь Сомерсет, — Кроули щёлкнул пальцами и в его руке появился бокал с вином. Он сунул нос в бокал и глубоко вдохнул. — Мм, запах, как у старого Бургунди. Азирафаэль тоже сотворил бокал и попробовал.  — Лафит? — Я думал, Шато О-Брион.  Он прокатал вкус на языке. Память всколыхнулась. Кроули, пьяный настолько, что его глаза вращались в орбитах, рассуждал о птицах и клювах, горах и вечности. Тогда было много выпивки. В основном Шатонеф-дю-Пап, Петрюс и… — Мутон, — сказал Азирафаэль торжественно. — Мутон-Ротшильд.  Кроули сглотнул, застонал и в восхищении закрыл глаза.  — О, чёрт возьми… — сказал он. — 1959 год. Теперь ты просто выёбываешься.  — Ничего не могу поделать. Это случайное чудо. Поэтому нам нужно сделать что-нибудь.  — Да, ты прав, — Кроули отклонился на стул и вздохнул. — Рай, Ад. Им будет плевать, что мы сошлись. Но случайные чудеса? Это привлечёт нежелательное внимание.  — Кроули, это пытка.  — Не драматизируй. Ты просто влюблён. Вот и всё. — Это ужасно, — сказал Азирафаэль. — Я только хотел понежиться на солнце с тобой в парке. Помазать тебя кремом от загара. Решать вместе воскресные кроссворды из «Таймс». Я хотел просто… обнимать тебя. Я не думал, что это заставит меня страдать, — он бросил салфетку на стол. — Это кошмар. Я практически физически чувствую эту радость, но я не могу… — Дотянуться и прикоснуться? — вдруг серьёзно сказал Кроули. Оторванность от света и любви Небес — это определение его состояния, в конце концов. Он мог шутить о своём «тихом спуске», но когда-то он был частью этого света. И он всегда будет по нему скучать. Таково его наказание.  — Так ощущается Падение? — спросил Азирафаэль. — О, бедный мой… — ему хотелось обернуть Кроули своими крыльями, обнять его, убаюкать и приласкать той малой частью Райского света, которая всегда была при нём. Он представил их в объятиях, обнажённых, греющихся, голова Кроули на его груди, прекрасная сладость нежной волной пролилась над ним и поколебала хрусталь люстры.  — Полегче, тигр… — проговорил Кроули. — Прости. — Нам нужно научиться управлять этим.  — Знаю.  — В тебе слишком много любви и… она льётся через край.  — Я существо любви. По определению её не может быть слишком много.  Кроули поднял бокал с вином. — Серьёзно? Мутон-Ротшильд пятьдесят девятого? По-моему, через край.   — Я не хочу смотреть. Фонтан уже нормализовался?  — Да, но ты выпей вина. Правда. Оно меняется в бокале… — Азирафаэль поднёс свой бокал к губам и пригубил.  — О боже.  — Знаю.  — Хорошее старое Бургунди всегда открытие. Почти возмещает Шато-д‘Икем.  — Ах, да. Насчет этого… — Да. Насчет этого. Я знаю, что не слишком хорошо могу это донести, особенно учитывая всё остальное, но я до сих пор сержусь из-за того, что ты сделал.  — Если тебе станет легче, мне жаль.  — Хорошо. Тебе и должно быть жаль. Я всегда знал, что в глубине души у тебя есть совесть.  — Ладно, не перегибай, — сказал Кроули, откидываясь на стуле. — Наверное, я жалел об этом больше, чем думал, потому что, когда мальчишка перезапускал Землю, он почувствовал мою вину. Это оказалось в числе неправильных вещей, так что он всё… исправил.  Азирафаэль уставился на него.  — То есть у меня ещё есть бутылка Икем?  — Нет, — сказал Кроули. — Целый ящик.  После этого они пошли к реке и наблюдали за прихорашивающимися лебедями рядом с плотиной у моста Палтни. Они уже бывали здесь раньше. В их первое посещение ещё работали римские бани. Азирафаэль смотрел на закатное солнце, отражающееся в водах Эйвона, и пытался сдерживаться, потому что Кроули стоял позади него, обняв руками за пояс. — Окей, — сказал Кроули, прикасаясь губами к уху Азирафаэля. — Вот, что я думаю. Мы уедем куда-нибудь. Куда-то далеко. Туда, где мы сможем побыть совершенно одни.  — Нет, — сказал Азирафаэль, зная, к чему тот клонит. — Я не полечу с тобой на Альфу Центавра.  — Не нравится?  — Давай обойдёмся без мозговых червей, — он поёжился и отстранился, оборачиваясь.  — Справедливо, — согласился Кроули. — Ладно. Не Альфа Центавра. Тогда Аляска. Сибирь. Юрта посреди пустыни Гоби. Выбери романтичное место в какой-нибудь глуши, и мы отправимся туда, чтобы поебаться, как полоумные. Сможешь устраивать землетрясения и превращать воду в вино сколько душе угодно… — А если я снова подожгу тебе голову?  — Я готов рискнуть. У меня уже заканчивается кожа на ладонях. Кроме того, я удивительно огнеуст… — Кроули замолчал посреди предложения, и его рот растянулся в кривой усмешке. — Погоди-ка.  — Что? У тебя есть идея?  — Есть, — Кроули улыбнулся. — Поцелуй меня.  — Что? Здесь? — Да.  — Мой дорогой, ты думаешь, это благоразумно?  — Ну, если река потечёт в обратном направлении или превратится в Шато-Латур, мы остановимся, — сказал Кроули. — Но я хочу попробовать кое-что, хорошо? — Хорошо.  — Хорошо. Когда я буду тебя целовать, я хочу, чтобы ты сосредоточился на человеческих ощущениях, понятно? Позволь себе вжиться… — он махнул на Азирафаэля. — В это. В эту форму. Забудь, что ты ангел. Убеди себя, что ты просто напыщенный книготорговец средней руки с любовью к моде девятнадцатого века, а я… — Неисправимый позёр, который носит тёмные очки в помещении? Кроули усмехнулся.  — Ох. Остришь. Тебе нужно потрахаться.  — Я пытаюсь. Усмешка переросла в громкий смех.  — Я люблю тебя, — сказал он и, обхватив лицо Азирафаэля двумя руками, притянул к себе для поцелуя.  Поцелуи для Азирафаэля были в новинку, так что сосредоточиться на ощущениях было несложно. Он представлял, что мог придумать Кроули, и скорее всего это как-то связано с тем, как ему удалось провезти опалившуюся Бентли через адский огонь; но тёплый, с привкусом вина язык Кроули изогнулся, посылая искры плясать внизу живота и делая невозможным любое рациональное мышление. Он не представлял, как простое соприкосновение ртов может ощущаться так хорошо, но он не возражал. Азирафаэль поднял руку и обнял Кроули за шею, удерживая на месте и углубляя поцелуй.  — Снимите номер! — крикнул кто-то через дорогу, и Кроули отстранился, чтобы вдохнуть.  — Послушаемся? — спросил он.  — Да, — ответил Азирафаэль, и Кроули щёлкнул пальцами.  В следующий миг они уже стояли в спальне в квартире Кроули. Азирафаэль был здесь раньше. Вторая дверь слева, сразу мимо сомнительной статуи, изображающей «борьбу» ангелов. Спальня была строгой и современной, растения трепетали в ужасе, а кровать была огромной и светлой.  — Лондон? — спросил Азирафаэль. — Я думал, ты хотел куда-нибудь подальше.  Кроули нехотя выпутался из объятий и открыл дверь. Перед ними раскинулась широкая, однообразная степь, на которой остались только ошеломлённые яки.  — Вуаля, — сказал он. — На самом деле, мы во Внешней Монголии. — Ты сделал это? Для меня?  Кроули закрыл дверь.  — Не-а. Это ерунда. В любом случае, мне это неплохо удается. Сексуальные грехи всегда были у меня чем-то вроде хобби. По ночам я подрабатывал суккубом в пятнадцатом веке.  — В смысле инкубом? — Нет. Суккубом, — отвечал Кроули. — Ты забываешь, что я могу обратиться в змею. Сменить пол — легкотня по сравнению с этим. Вид-то тот же.  Образ возник в голове Азирафаэля, одно из стёклышек секс-калейдоскопа, который проник в его голову, когда Кроули поцеловал его. Кроули в женской форме, уходящий от него по коридору в… Господь Всемогущий, это Папские апартаменты? Он — точнее она — была обнажена, как Леди Годива, а кроваво-красные кудри рассыпались до талии. Она обернулась ровно настолько, чтобы обнажить игнорирующую гравитацию грудь, подмигнула большим, жёлтым змеиным глазом и продолжила идти, виляя очерченными бёдрами.  — Если хочешь, я могу обратиться в женщину, — сказал Кроули.  — Нет… — Азирафаэль сделал мысленную заметку изучить этот вопрос позже, если, конечно, они оба не разлетятся на атомы после одной попытки. — Я думаю, пока я просто… разберусь с тем, к чему привык, если ты не против.  — Без проблем, — сказал Кроули, делая шаг к нему и останавливаясь у края кровати. Он улыбнулся по-странному застенчиво и взял Азирафаэля за руку. — Готов?  — Как никогда. Можно сказать, что я… — Кроули поцелуем заставил его замолчать. Азирафаэль ожидал, что в его голове снова завертится калейдоскоп сексуальных утех, но этого не произошло. Кроули — по странной божественной иронии — сдерживался гораздо лучше, чем он. Было только это, языки и губы и мягкие стоны у горла, из-за которых у бёдер становилось невесомо, и он был рад, что приложил Усилие. Усилие тоже было в восторге.  Азирафаэль протянул руки, и схватил Кроули за тощий зад, и притянул его ближе. Стон, вылетевший из его горла, заставил искры плясать быстрее.  — Вот так, — прошептал Кроули, проводя языком по его кромке уха. — Пусть твоё тело покажет, что оно чувствует. Люди постоянно так делают, и не бывает никаких землетрясений.  — Люди — не существа любви, — сказал Азирафаэль, боясь, что из него снова польётся.   — Они могут ими быть, — сказал Кроули, проводя большим пальцем по губе Азирафаэля, растирая влажный блеск. Его зрачки — огромные и тёмные, — как у дружелюбной кошки. — Пойдём в постель? — Да.  — Придётся раздеться, — Кроули грязно улыбнулся.  — Ладно, — сказал Азирафаэль, и уже был без одежды. Это привело Кроули в замешательство, потому что он замер, срывая с себя футболку, и посмотрел на него. — Прости, — он залился краской. — Я не думал, что ты имел в виду по-человечески.  — Нет, всё нормально, — сказал Кроули, умудрившись раздеться — по-человечески — с удивительной скоростью. Он нырнул под белые простыни и придержал одеяло. Он был высок, обнажен и очень твёрд. — Залезай, ангел.  Азирафаэль сделал, как велено. Сначала он подумал, что Кроули не преувеличил удовольствие от ощущения прохладных, чистых простыней на голой коже. Потом он решил, что Кроули недостаточно рассказал о том, как приятно растянуться на этих простынях и найти другое тело, которое так и жаждет притянуть тебя к себе длинными конечностями.  Он выдохнул.  Кроули уткнулся носом ему в шею.  — Хорошо, да? — под одеялом он провел по рёбрам Азирафаэля, спустился до пояса и нащупал Усилие. Он обернул вокруг него пальцы с удивительной нежностью. Они снова целовались, вокруг были только руки, и языки, и кожа. Азирафаэль, удивляясь собственной смелости, взял Кроули в руку. Такой твёрдый и такой мягкий одновременно. Он без труда фокусировался на физических ощущениях, потому что каждое из них было так интересно и восхитительно. Когда он повторил ласковые движения Кроули, тот тихо закричал, и Азирафаэль вдруг почувствовал свою сексуальную власть, и подумал о тех прекрасных, грязных вещах, что он мог бы сделать с Кроули, когда во всем разберётся.  Стены спальни задрожали.  — Ты в порядке? — спросил Азирафаэль, словно бы Кроули тут — волнующийся девственник. — Ты не перегреешься? — Не больше, чем нужно, — сказал Кроули, и развернул его в постели; его таз снова оказался в пяти разных местах одновременно, но в этот раз — не выходя за пределы бёдер Азирафаэля. — О, ты, чёрт возьми, восхитителен, — земля дрогнула, и он на мгновение замер. — Нормально? Ты немного… — Возбуждён? О, да.  Кроули замедлился.  — Ладно, — сказал он. Его глаза стали практически чёрными из-за расширившихся зрачков. Он покраснел, у него были влажные губы, и совершенно невозможно было устоять. Стены вздрогнули снова, и всё прекратилось. — Просто не торопись, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты… просто лежи и думай про еду.  — Про еду? — Да. Я видел тебя практически в экстазе из-за малинового крем-брюле с печеньями шортбред. И ты можешь наслаждаться ими, не поджигая мне волосы и не вызывая землетрясений.  — Ясно, — сказал Азирафаэль, чьи мозги едва соображали.  — Ну вот и умница. Насладись мной, ангел. Насладись мной, как будто я малиновый крем-брюле.  — Блинчик Сюзетт, — сказал он. — Со свежей клубникой.  — Именно. Грязная материя. — Не говори так. Это звучит ужасно.  — Так и есть, — сказал Кроули, покачиваясь. — Ещё это прекрасно.  — О, да. Да, так и есть, — когда они стояли, нужно было считаться с разницей в росте, но лежа она не имела значения. Как-то у Кроули получилось расположить свою эрекцию идеально напротив его, и это движение было… Господи. Неужели в этом всё дело? Катулл и Лесбия, Ромео и Джульетта, Оскар Уайльд и Лорд Альфред Дуглас, неужели всё это из-за фрикций? — Представь, что я десерт… — шипел Кроули. — Маракуйя и щербет из лемонграсса…  — Ммм… — Торт Капрезе... Азирафаэль задрожал, делая встречное движение. Оказалось, что не только из-за фрикций.  — Сабайон, — промурлыкал Кроули, и итальянский напомнил Азирафаэлю, что ему очень нужно спросить, что тот делал тогда в Папских апартаментах. — «Дамский поцелуй»... — Кроули? — Угу… — Заткнись и трахни меня. 

***

Два пера лежали на кровати: чёрное и белое. Оказалось, что забыть свою божественную натуру в настолько… божественный… момент очень тяжело. На стене спальни виднелась узкая, но глубокая трещина.  — Боже, — сказал Азирафаэль. — Надеюсь, мы не вызвали какие-нибудь катаклизмы.  Кроули это не волновало. Он был занят, ведя языком по нежным голубым венам на внутренней стороне ангельского запястья. Он втягивал концы его пухлых пальцев в рот, как виноградины, пробуя на вкус лёгкий привкус соли, прилипший к ним. Он не был уверен, это его, Азирафаэля или обоих.  — Я люблю тебя, — сказал он и проследил длинную голубую венку на руке Азирафаэля кончиками раздвоенного языка. Он добрался на шёлкового сгиба у локтя и задержался там, целуя и вылизывая. Он никогда не делал этого прежде. Сексуальные грехи всегда были одноразовыми, без чувств и обязательств. Они кончали, и на этом всё. Работа выполнена. Душа очернена.  Но Азирафаэль не очернён. Он купался в сиянии, которое Кроули считал Благодатью, но сейчас он сиял ярче обычного. Как будто внутри него был выключатель, который управлял небесным светом, потому что вся любовь — даже демоническая — была творением Бога. Осознания того, что он способен запустить этот переключатель было достаточно, чтобы голова Кроули снова загорелась, но, к счастью, этого не произошло, по крайней мере — пока. Каким-то образом у Кроули получилось именно то, что по Мильтону ему — как демону — больше никогда не могло быть доступно: он купался в украденном свете Рая. Это, по стандартам Рая и Ада, худшее преступление, что Кроули совершал за шесть тысяч лет.  И оно же было лучшим.  Ошеломлённый Кроули прошёлся губами по внутренней стороне бицепса, по плечу, по губам Азирафаэля.  — Я люблю тебя, — вновь сказал он.  — Я знаю. Ты только это и твердишь с тех пор, как я сказал тебе заткнуться. Лицо Кроули растянулось в огромной, бестолковой улыбке.  — Я только это и чувствую, — сказал он, и его чудесный, мягкий, возлюбленный кусочек Рая посмотрел на него таким же сентиментальным взглядом. Ему было любопытно, каково это — лишить ангела девственности, но он никогда не подозревал, что это работает в обе стороны. На протяжении тысяч лет он соблазнял людей говорить ему «да», но оказался не готов к тому, что будет, когда ангел прошепчет: «О, да», — на ухо в этот значимый момент.  Он был сражён. Глубоко, до самой души сражён.  Они перевернулись. Он провел ступней по икре Азирафаэля, заставляя того несильно, но очаровательно нахмуриться.  — Кроули, — сказал Азирафаэль, поглядывая вниз. — Ты что, занялся со мной любовью в носках? Кроули, который ни разу в жизни не занимался любовью, просиял.  — Да, — сказал он. — Да, занялся.  — Разве это не считается бестактным? — Где ты это слышал? Это у тебя в книгах написано? — Ты забываешь, Кроули, что я прочитал каждое произведение литературы по теме любви. — Я знаю. Я про те, что ты читаешь по ночам, когда добавляешь зефир в какао.  Азирафаэль поджал губы — это гораздо веселее выглядит, когда он раздет.  — Сними, пожалуйста, носки.  Он отпустил Кроули избавиться от оскорбительного предмета одежды. Со своими ногами, как и с глазами, Кроули не мог ничего поделать. Маленькие чешуйки покрывали пальцы ног и простирались до лодыжек. В конце концов, он привык и стал носить обувь из змеиной кожи.  — Прости, — сказал он, ложась обратно. — Они немного демонические.  Азирафаэль сел ровнее и провел по чешуйкам.  — Я не помню, чтобы на тебе были носки, когда ты открыл дверь спальни нагим.  — Были. Ты просто не смотрел на мои ноги.  Азирафаэль усмехнулся. Это новый вид усмешки — озорной, знающий: у нас только что был секс, — и Кроули он нравился. К его удовольствию, Азирафаэль наклонился и стал целовать его ступни. Он прошелся по каждому пальцу, один за другим, затем с сияющими от любопытства глазами поднялся от лодыжек до колен. Затем к бёдрам. Кроули пробила дрожь, и он гладил светлые кудри Азирафаэля, пока тот осыпал его бедренные кости стеснительными, долгими поцелуями. Он, чувствуя лёгкое головокружение, смотрел, как его новый любовник опустил голову и облизнул.  — Не хочу прерывать, — сказал он. — Но у этих тел есть определённые ограничения.  — Знаю, — сказал Азирафаэль, поднимаясь, чтобы поцеловать его в губы. — Я только хотел узнать, какой ты на вкус. Давай вернемся к этому позже? Кроули застонал и притянул к себе.  — Почему ты такой охуенно сексуальный? — Ты правда так думаешь? Гавриил сказал, что я потолстел.  — Гавриил идиот. Тебя хорошо обнимать, — у Азирафаэля было тела ангела Уильяма Блейка, который решил открыть магазин с подержанными книгами и никогда не отказывался от торта «Баттенберг». Кроули считал его потрясающим, и не променял бы это тело ни на какое другое. Кроме того, есть куда положить руки, когда увлекаешься.  — Хорошее Усилие, кстати, — сказал Кроули, решив, что нужно это упомянуть.  Азирафаэль лёг и рассмеялся.  — А, это. Оно у меня уже давно.  — Зачем?  — Ты знаешь, как у меня с пошивом на заказ, — сказал он. — Я всё время путался, когда меня спрашивали, ношу ли я справа или слева. Я не имел ни малейшего понятия, о чём они говорили, так что я проверил и оказалось… это. После этого брюки стали сидеть гораздо лучше, — он задумчиво покусал губу. — Мне кажется, что Гавриил только из-за этого добавил его. Он сказал, что ему нравится одежда.  — О, я тебя умоляю, — сказал Кроули. — Не думал он об одежде, когда творил ту штуку.  — Ты видел?  — Сложновато пропустить. Это нелепо. Можно же глаз выколоть.  — Нелепо? Ты правда так думаешь? — Это показуха, ангел. Как обезьяны, которые сверкают ярко-красными задницами.  — Ну, с таком характером и чувством юмора, — проговорил Азирафаэль, — все средства хороши. Кроули засмеялся.  — Какая ты сучка. Молодец.  — Бывает иногда, — сказал Азирафаэль, прижимаясь ближе. Он посмотрел на Кроули с того места, где его голова лежала на его груди. — Это честно было нормально? — Это… — Кроули запнулся, подбирая слова. — Это гораздо, гораздо лучше, чем нормально.  — Ты уверен? Потому что ты делал это столько… Кроули покачал головой.  — Секс, ангел. Я был секс-демоном. Искусителем. Я возбуждал похоть. — Да, ты плохой маленький змей… — Нет, послушай. Ты… в строгом смысле слова, Азирафаэль, ты мой первый любовник.  Азирафаэль покраснел и смутился. Стены затрепетали.  — Прости, — сказал он. — Нам всё равно придется быть осторожными.  — Придется, да. Но теперь у нас есть выход. Способ выразить наши чувства.  — Угу, — промычал Азирафаэль. — Наверное, стоит тебя предупредить. У меня много чувств.  — О, у меня тоже.  — Я создание любви. Боюсь, нам это часто понадобится.   — Не проблема, — уверенно сказал Кроули. — Я справлюсь.  — А что с той, другой вещью? — спросил Азирафаэль.  — Какой? — Той, что с сахарным… — С сиропом? А, да. Мы дойдём до этого, — сказал Кроули, собираясь заняться любовью во второй раз за шесть тысяч лет. — Мы точно придумаем что-нибудь. Не беспокойся.