А мы с тобой давай пока погреемся здесь

Картонный стаканчик с кофе сдается и начинает протекает. Азирафель, вздохнув, творит маленькое чудо, потом еще одно, снова заставляя напиток потеплеть. Впрочем, перестаравшись - кофе едва не закипает, из-под плотно закрытой крышечки клубами начинает вырываться пар. Интересно, повлияет ли третье подряд подогревание на вкус?.. Азирафель недовольно поджимает губы, как делает всегда, когда разочаровывается в себе. Время убегает, часы на ремешке в кармане жилета отсчитывают минуту за минутой. - Заходи уже, ангел, - слышит он у себя в голове голос, удивительно похожий на Кроули. - Заходи, отдай ему кофе, поздоровайся. Стоять под чужими окнами просто невежливо. Беда в том, что Азирафель не может. Он привык, что Кроули все делает первым - врывается в его жизнь, в его - их - книжный, тащит за собой, говорит, извиняется, просит, зовет, делает, толкает и тянет. Азирафель доверяет и следует, так всегда бывало. Он может, как оказалось, занимать высокую должность в руководстве Небес, но нажать на маленькую кнопочку домофона в доме друга - не может. Кроули ведь думает, что он его предал. Кроули думает, что он предал Их сторону. Кроули думает… Если он вообще о нем думает. Это ведь Кроули. Его может и не быть дома. Из стаканчика снова начинает капать. Азирафель вздыхает и, наконец, набрав воздуха в грудь, как делают смертные, нажимает на звонок. Мелодичная трель свистит из динамика, но за ней ничего не следует. Азирафель, качнув головой, нажимает снова. - О, привет, - говорит он, - не мог бы ты впустить меня в квартиру моего друга? Домофон издает писк и загорается зеленым. Дверь распахивается со щелчком и отступать, кажется, становится совсем поздно. Свободной рукой Азирафель одергивает жилет, проходится пальцами по волосам и заходит внутрь. Холл старого - нового - дома Кроули встречает его уютной прохладой. Азирафель петляет по коридорам, стараясь не заблудиться, добирается до знакомой двери и замирает. Сердце, которое у него бьется редко-редко, вдруг вздрагивает в груди, как крошечная птичка. “Кроули, добрый день! Я могу войти? Я принес тебе кофе - самый большой стакан из тех, что у них были. Хотел рассказать тебе, как дела Наверху. У меня есть новости, Кроули!..” Дверь заперта, но она помнит Азирафеля, впуская его молча, без прикосновений, чудес и просьб. Дверь не знает, какая сильная у Азирафеля и Кроули была ссора. Цветы, стоящие на столике в коридоре, этого тоже не знают, и приветственно шумят листьями так, что едва не вываливаются из коробки. Азирафель улыбается им, повторяя отрепетированное приветствие про себя. Шаг, еще шаг, еще один. Сердце все бьется и бьется, и будто горит, и дрожит, и дрожь переходит на руки, покрывая запястья мурашками. Кроули спит. В приоткрытую дверь спальни Азирафель может видеть только его затылок, взъерошенный и невыносимо яркий на фоне черных простыней. Он так и не переоделся, видимо, рухнув в кровать сразу, как получил квартиру обратно, едва успев вернуться в нее после ссоры с Азирафелем. Не расставил по местам цветы, не снял очки, словно желая выключить окружающий мир как можно быстрее, исчезнуть из реальности, провалившись в пустоту. Азирафель входит тихо, хотя и знает, что не сможет разбудить Кроули - тот проснется только тогда, когда сам этого захочет. А он явно не хочет - спит глубоко и крепко, спокойно дышит, но даже во сне его губы изогнуты в некое подобие улыбки - видимо, и там, в глубинах своего подсознание, он не может усидеть без дела, смеется над чем-то или кем-то. Может быть, он видит звезды. Азирафелю хотелось бы в это верить. Он осторожно присаживается на краешек кровати, снимает с Кроули очки, аккуратно сгибая дужки. Кроули недоуменно хмурится, двигает носом и словно проваливается в сон еще глубже. - Спи, спи, - шепчет Азирафель. - Я зайду к тебе еще раз. Тебе нет никакой необходимости просыпаться прямо сейчас. Теперь, когда у него больше нет никаких отчетов и лимитов на чудеса, он позволяет себе больше, чем обычно - мягко прикасается к виску Кроули и желает, чтобы ему приснилась вселенная. И соловей, поющий далеко-далеко. Много лет он твердил себе - “Нам нельзя ничего, совсем ничего, но даже если бы было можно, Кроули все равно бы не захотел, я не в его вкусе”. Эта мысль укрепилась в нем, затерлась до гладкости, перестала ранить и саднить. До тех пор, пока… Не удержавшись, Азирафель легонько, тихо-тихо, проводит пальцем по теплой коже, осторожно, самым кончиком, почти испуганно, вот-вот готовый отдернуть руку. По виску, выше, до упавших на лоб прядей волос, мягких и тоже теплых. Кроули дышит плавно и размеренно, будто бы позволяя, и Азирафель, шалея от собственной вседозволенности, подушечкой пальца выводит мягкие круги в уголке его лба. Все, чего Азирафелю хочется - лечь рядом с ним на заправленной кровати, прижаться к узкой спине, которая тогда, там, в магазине, была такой напряженной и твердой под его руками, закрыть глаза и дышать так же медленно, так же спокойно, пока сердце не перестанет колотиться, как безумное. Так невозможно и так просто. Стаканчик с кофе он оставляет на тумбочке. Приказав ему, конечно, оставаться горячим. С каждым шагом из квартиры сердце бьется все медленнее, но болит все сильнее. *** Проходит несколько недель. Кроули спит. Азирафель понимает это сразу же, как входит в квартиру. Цветы грустно шуршат сухими листьями, пока Азирафель не хвалит каждый из них за терпение, не вылечивает каждый пересохший лепесток и не устраивает маленький прохладный дождик над каждым горшком. Дверь в спальню все так же приоткрыта, дыхание Кроули все такое же ровное. Только воздух в квартире стал тяжелее и гуще, на поверхностях тонким слоем скопилась пыль. Азирафель убирает и ее, а потом долго-долго смотрит в красивое безмятежное лицо, покачиваясь с пятки на носок и не зная, что сказать. - Чудесных снов, мой дорогой, - шепчет он, наконец. Цветы машут листьями ему в спину. *** Рождественский корпоратив проходит, как и в каждом году, помпезно, чопорно и уныло. Разве что теперь гораздо больше ангелов подходит к Азирафелю, чтобы поздравить его с праздником, пожелать успехов в карьере и, словно невзначай, просят его замолвить слово о своей. Азирафель улыбается, пока щеки не начинают болеть - совсем очеловечился! - изо всех сил пытается оборвать неловкие разговоры и хочет сбежать на Землю еще сильнее, чем обычно. Дело ведь еще и в том, что он отвык столько времени проводить на Небесах. Он привык к магазину, суете Уилкинг-стрит, утреннему какао в кружке, звонкам Кроули, запаху книг и выпечки, искренним улыбкам… К жизни привык. Небеса ему казались абсолютно безжизненными. Словно они никогда и не умели жить, и жизнь, как таковую, никогда не ценили. Не переломить ведь их режим только своей новой должностью. Не получается ведь. План Второго Пришествия был давным давно расписан вплоть до каждого шага. Он не ждал решения Азирафеля, не ждал одобрения или, наоборот, негодования, он не спрашивал, что Азирафель думает о жертвах среди людей и животных. Он был написан и ждал, когда его исполнят. Азирафель ведь думал, что они с Кроули заставят Рай работать по правилам Их стороны. Тем самым, простым и человечным, которые они годами - веками, тысячелетиями! - придумывали, получали из сладкого и горького опыта, проживали, запоминали. Он думал, что сможет спасать, сможет противостоять Раю на самых начальных этапах. Сможет писать Планы с нуля, и обсуждать их с Кроули, и смеяться, и надувать губы, когда тот будет не соглашаться с ним, и делать все правильно, так, как должна работать сторона света на самом деле, и смотреть, смотреть на то, как мир живет и дышит, не ожидая, что на него в любой момент может свалиться Божья кара. Но Кроули спит. Азирафель на собраниях слушает о том, какие решения уже пущены в ход, а какие будут отправлены в работу в ближайшее время. Пытается спорить, натыкаясь на наигранно-виноватые улыбки - ах, Азирафель, мы бы очень были рады принять во внимание ваше мнение, но, к сожалению, сейчас уже поздно, все согласовано… Уириил и Михаил смотрят на него так же, как и раньше, снисходительно и будто свысока, а Азирафель теряется в словах, по старой привычке боясь лезть вперед, словно каждый раз забывая, что имеет право голоса - потому что это у Гавриила оно всегда было, а ему, как и раньше, никто не спешил его давать. Кроули спит, а Азирафель ходит на приемы, от которых ему тошно, и улыбается в лица, которых он не знает. И сбегает сразу, как есть такая возможность. Как угодно, куда угодно. Пообедать в ресторан - не Ритц, никогда не Ритц, он не может зайти туда один, это кажется нечестным, в магазин - напомнить в очередной раз Мюриэль о том, чтобы она не смела продавать его книги - никому, даже если очень сильно попросят. И к Кроули. Обязательно к Кроули. Азирафель очень, очень хочет поговорить с ним. Разбудить его. Очень хочет, но не смеет этого сделать. Поэтому он кивает всем коллегам, радужно улыбаясь, снова поздравляет всех, машет рукой и уходит сквозь заднюю дверь с пометкой “только для персонала высшего этажа”, спускается по эскалатору вниз, оттуда в лифт, оттуда - на Землю и прямиком - к Кроули. Кроули показательно фыркал каждый раз, когда Азирафель предлагал ему отметить Рождество. Говорил, что это профессиональный праздник Небес, что он ненавидит, как его отмечают люди - слишком много вокруг огней, суеты и шума, слишком много для него, демона, человеческой радости. Изобрел рождественские скидки и гордо рассказывал Азирафелю о том, сколько грехов люди совершают во время давки в очередях. Рассказывал - и приносил в магазин печенье с корицей, и пил бокал за бокалом горячее вино, и, хоть и кривил губы, пытаясь изобразить презрение, но помогал Азирафелю украшать магазин и ставить у дверей большую елку. И часто, очень часто оставался в сам сочельник до рассвета. Азирафель сбегает с Небес к нему, потому что больше нигде ему не хочется быть. В квартире пусто, темно и тихо, как и всякий раз, когда Азирафель переступает порог. Глаза отдыхают от белоснежного небесного свода, цветы перешептываются в углу, с улицы доносится нестройный хор колядующих. Азирафель раздвигает шторы в спальне, проходит в кухню, греет себе вино и насыпает в него специи. Рождество обещает быть тихим, очень тихим. Он достает томик Джейн Остин, удобно устраивается в кресле напротив кровати Кроули, ставит бокал вина рядом с собой и спрашивает, хотя знает, что ответа не будет: - Ты не против, если я почитаю тебе? Ты, конечно, не любишь столь мелодраматичные произведения, но готов спорить, это конкретное способно тебя удивить! Кроули и не думает просыпаться. Видимо, проспать Рождество изначально входило в его планы. Он не знает, что их осталось считанное количество, что Небеса все глубже погружаются в планирование Второго Пришествия, не знает даже того, что Азирафель регулярно поливает его цветы, сортирует почту и оплачивает счета. Не знает и того, что Азирафель сидит рядом и читает ему тихим голосом. Когда за окнами начинается салют, разноцветные всполохи огней скользят по его лицу как свет галактик, затерянных в бесконечных глубинах космоса, тех самых, что людям не дано будет увидеть. Он улыбается во сне. *** Начинается весна, ветреная, промозглая, сырая. Воздух пахнет водой и холодом, пальто Азирафеля промокает быстрее, чем он успевает его сушить. Лондон тонет в туманной дымке и мелких каплях, гуле машин, громких людских голосах, музыке из приоткрытых дверей пабов и низком сером небе. Азирафель вдыхает полной грудью, хочет вобрать в себя все живое, все настоящее так полно, как это только возможно, заполнить пустоту внутри до отказа. Каждый рабочий день, как ему кажется, проходит все хуже и хуже. Азирафель ведь уверен - Бог на Их с Кроули стороне. А они - на Ее. Иначе бы Она хоть раз вмешалась. Не дала бы им брататься тысячи лет, не дала бы Азирафелю свободно нарушать приказы Рая, не дала бы им, в конце концов, остановить конец света! Бог видит их, знает каждый их шаг, но никогда не останавливает. Они веками прятались от Рая и Ада, но никогда - от Нее. Бог не против, а значит, дело за малым - заставить Рай выполнять Божью волю, сделать Рай таким, каким он должен быть - чтобы он, наконец, начал отличаться от Ада, чтобы из него исчезли равнодушие, бюрократия и бесчеловечность. Чтобы он перестал казаться конвеером пустых справок и отчетов, тех, что Азирафель подписывает день за днем, чтобы за цифрами стояли живые люди - удивительные, потрясающие, так непохожие друг на друга люди, которых Азирафель так сильно любит. И Бог любит. И они стоят того, чтобы их любить, несмотря на то, сколько глупостей и зла они совершают, не ведая, что творят. Метатрон ведь говорил о важности его, Азирафеля, места, о том, что он должен участвовать в Планах наравне с самой верхушкой Рая, что он… Ничего он. Чем он занимался сегодня? В сотый раз обновлял каталог всех умерших на Земле, чтобы в день Х, когда мертвые восстанут из могил, Рай точно знал их количество, чтобы учтен был каждый. Скучное, медленное, бессмысленное занятие, в котором нет ни души, ни спасения. Азирафель хочет домой. Никакого дома, у него, быть может, больше и нет, но у него есть Кроули, а это намного, намного лучше. Места их обитания не вечны, города появляются и исчезают, но любовь - любовь не способна умереть, а Азирафель сильно, так сильно его любит. В него ведь так легко получилось влюбиться. Азирафель ведь не понимал очень долго. Он не упал в это чувство, а скорее, понемногу спустился. Позволил ему прорасти в каждую клетку, опутать каждую вену, завладеть каждой мыслью. От века к веку, от встречи к встрече. Снова и снова убеждаясь, что с Кроули все - лучше, даже самые страшные, самые больные события в истории человечества. Что Кроули сам лучше всех ангелов вместе взятых, полный бесконечной энергии, яркий и живой. И добрый. Гораздо более добрый, чем хотел бы себя считать. Азирафель не может уйти с Их стороны. Никогда не сможет. Их жизни давно сплелись в одну, все у них давно стало общим, он не может и не хочет разрывать их связь, и все, чего он хочет - достучаться до Кроули, заставить его понять: никто и ничто не заставит Азирафеля отречься от него. Даже если сам Кроули и считает, что он его предал. Двадцать шагов по знакомому переулку. Лондон пахнет бензином и талой водой. Лужи, лед, снежная крошка в лицо. Холодная дверная ручка. И, наконец-то, тепло. Глубоко-глубоко внутри. *** Май такой яркий, что слепит глаза, как прожектор. Азирафель машет рукой Бентли, приветливо мигнувшей фарами, кивает домофону, без напоминаний пустившему его внутрь и бодро шагает по коридору. У него, на самом деле, море планов - он хочет приготовить ризотто на отличной кухне Кроули - видит Бог, по готовке он безумно скучал, хочет заменить грунт в горшках с цветами и, наконец, послушать музыку - еще одна вещь, которой ему не хватает в Раю. Прямой коридор, на первом повороте налево, знакомая дверь, шаг за порог… - Привет, ангел, - говорит ему Кроули. Абсолютно не сонный, стоящий в коридоре, лениво облокотившийся на стену Кроули. Азирафель издает рваный звук, полный смущения и удивления. - О! - восклицает он. - О, ты не спишь. - Разочарован? - кривит губы Кроули. - Нет! - выпаливает Азирафель. - Нет, конечно же нет. Я ждал, когда ты проснешься. Приходил сюда, но ты спал. - Ага, - Кроули прищелкивает языком. - Я устал, знаешь ли. Решил отдохнуть. Азирафель переминается с ноги на ногу, не зная, куда деть себя и свои руки. Он все еще стоит на пороге, и Кроули не приглашает его пройти дальше, только сверлит взглядом сквозь очки безотрывно и не двигаясь. - Взял отпуск? - спрашивает он нарочито-равнодушно. Азирафель машет головой: - Нет! Нет, я… - Сбежал, - Кроули почти улыбается. - Так я и знал. Азирафель осторожно улыбается в ответ. - В общем и целом можно допустить и такую формулировку.,. Но Кроули! Я хотел поговорить! В прошлый раз ты… Ты даже не… “В прошлый раз, - хочет сказать Азирафель, - ты не стал меня слушать. Ты схватил меня и поцеловал, будто знал, как сильно и как давно я этого хотел. Будто чувствовал, как глубоко я погряз в своем желании и как я слаб перед ним и перед тобой”. Он, разумеется, молчит. Кроули шумно выдыхает и меняет позу, складывая руки на груди. - Я думал, что смогу все исправить. Там, Наверху, - говорит Азирафель. - Для нас. Для людей. Для всех. - Нас? - дергается Кроули. - Я не работаю на Рай, как, впрочем, и на Ад, мне нет дела до того, что там происходит! От него волнами исходит смесь злости и обиды, концентрированная и горячая. Он защищается, сжимает челюсти и, кажется, вот-вот зашипит. Азирафель знает, очень хорошо знает его такого, но не может остановиться, ему надо так много сказать, в нем накопилось так много слов, что рот отказывается его слушаться. - Я думал, ты этого хочешь. Хочешь… - Азирафель вдыхает поглубже, - хочешь Ее прощения. Потому что ты веками называл себя Непрощаемым, и я… Я хотел, чтобы ты услышал от Нее, что прощен. Это ведь было так… Так нечестно! - Нечестно? - как-то потерянно переспрашивает Кроули. Азирафель нервно кивает. - Ты не заслужил этого. Ты просто задавал вопросы. Я видел Ад, Кроули, я видел тех, кто находится в нем. Они - другие. Они такие… - Такие же, как я! - рявкает Кроули с искаженным лицом. - Такие же бывшие ангелы, которых сбросили в Ад, когда они не угодили, и я ничем не лучше их, прекрати себе врать! - Но ты лучше! - Азирафель всем телом рвется к нему, делает пару крошечных шажков вперед и заставляет себя замереть, словно боясь спугнуть Кроули любым неосторожным движением. - Раз я лучше, - спокойно и страшно спрашивает Кроули, - почему тогда меня тоже изгнали? Почему мне… Неважно. Почему тогда мне тоже подарили вечность в Аду на прощание, а не всепрощающую любовь Бога и парочку выговоров? Азирафелю и самому хотелось бы знать ответ на этот вопрос, но ему сказать нечего, и он догадывается, что если скажет “это непостижимо”, Кроули и вовсе выйдет из себя. - Я не знаю, - наконец отвечает он. - Может быть, мы это когда-нибудь выясним. Но я хотел справедливости для тебя, Кроули. - Ее не будет, - отрезает Кроули. - Я все уже сказал тебе, ангел. Я сам создаю себе справедливость и уже сказал тебе, в чем она заключается. Ты. Я. Наша сторона. Это все. - Не все, - Азирафель сглатывает комок в горле, и чувствует, как внутри все туже сжимается невидимая пружина. - Тебе не плевать на людей, и даже не делай вид, что это не так. Ты не хочешь, чтобы они умирали. И сам не хочешь умереть, не можешь хотеть, просто не можешь… - Ты не знаешь, чего я хочу! - Кроули открыто шипит, меняясь в лице, словно Азирафель заставил его пропустить удар. И от одной мысли, от самой идеи Азирафеля пробивает горячая судорожная дрожь. - Мне надоело бояться Ада! - кричит он. - Я там был! Я видел, как они собирались тебя убить, как сильно они этого хотели! Я не хочу каждый день думать о том, что в любой момент они могут решить затянуть тебя обратно! Если… Если ты… Думаешь, что я могу пережить твое исчезновение, то ты чрезвычайно глубоко заблуждаешься! Кроули выгибает бровь так, что ее становится видно над очками. - Можно подумать, что Рай не пытался убить тебя, - отвечает он таким едким тоном, что яд с его слов почти буквально капает на пол. - Я был на твоем месте, ты забыл? - Меня пытался убить Гавриил, - Азирафель уже в который раз пытается взять себя в руки, неловко вытирает лицо рукавом плаща, смутно думая о том, как неопрятно и нелепо выглядит со стороны. - Гавриила больше нет. Метатрон сказал, что решать буду я. Могли бы решать мы. - Нет никаких нас, - рубит Кроули хрипло. - Больше нет, ты сам выбрал сторону. Азирафель как-то отчаянно всплескивает руками. - Я выбрал. Тебя! Нас! Я говорил тебе, что ты нужен мне там. Что я хочу быть с тобой. И я все еще этого хочу. Не переставал хотеть ни на мгновение. Кроули выглядит так, будто вот-вот сломается, рассыплется на кусочки, если Азирафель скажет еще что-то или хотя бы до него дотронется. - Я не смог, - тихо говорит Азирафель. - Без тебя у меня ничего не получается. Быть может, мне не стоило и пытаться. - Не стоило, - так же тихо говорит Кроули, - наверное нет. Они стоят друг напротив друга, потерянные и разбитые, даже после стольких лет не умеющие злиться друг на друга по-настоящему. Кроули хрипло дышит, словно пытаясь спрятаться целиком за очками, и у него это получается из рук вон плохо. И Азирафель решается. Осторожно, не дыша, протягивает руку, касается края его плеча. - Могу я обнять тебя? - спрашивает он. - Если ты, конечно, не будешь возражать. Мне… Мне бы очень хотелось. Кроули обнимает его сам, так порывисто, будто только и ждал сигнала. Хватает крепко, стискивает, обвивает всем телом, тяжелый, горячий и твердый. Азирафель прижимается в ответ, и его сердце колотится, и он такой живой, что ему хочется плакать. И дышать. Он сам не понимал, как сильно скучал по запаху Кроули. Зарыться бы лицом в его волосы, набрать полную грудь воздуха… - Я помню, как мне рвали крылья, - шепчет Кроули, вжимается лицом в его шею и сорванно дышит. - Помню, как Падал. Помню, как Та, что создала меня, от меня отреклась. Я не хочу быть в Раю, ангел. Не хочу бояться сказать лишнее слово и снова рухнуть Вниз. Понимаешь? Азирафель вжимает его в себя крепче, еще крепче, гладит встрепанный затылок, путается пальцами в прядях, не пускает, не отдает. - Поцелуй меня, - просит он. - Поцелуй меня еще раз. Сердце в груди превращается в бабочку. Кажется, еще доля секунды, и ее прихлопнут ладонью. Рот Кроули еще горячее, чем он запомнил. И мягче, гораздо мягче. Кроули ласкает его осторожно, начинает с краешка губ, медленно продвигается к середине, проводит языком и вздрагивает. Азирафель понимает, что и сам дрожит. Он приоткрывает губы, пытается повторить движения Кроули, но спешит, теряется и путается, и хочет так много, что кажется одного краткого соприкосновения губ никогда не будет достаточно. Его хочется касаться, хочется так сильно, что в солнечном сплетении разгорается жар, и Азирафель тянется за вторым поцелуем, тянется еще и еще, пока не перестает их считать. “Ради этого можно сбежать на Альфу Центавра, - думает он, пока еще может, - ради этого, Боже, можно и вовсе создать новую вселенную”. *** Кажется, еще совсем недавно он смотрел, как Кроули спит в этой кровати, раскинувшись на простынях. Смотрел и хотел лечь рядом. - даже не спать, не заниматься любовью, нет - хотя бы быть рядом. И, если повезет, дотронуться - хотя бы до волос, до скул, до кончиков пальцев - большего бы он себе не позволил. А Кроули - позволяет. Та же комната, та же кровать, только лежит на ней уже Азирафель, а Кроули нависает над ним, старательно вылизывая его член. Усилием Кроули заставляет кончик языка раздвоиться и, ухмыляясь, обводит им головку с двух сторон одновременно. Азирафель замирает, яростно дрожа, а Кроули чуть надавливает, и снова лижет, сдвигая крайнюю плоть еще ниже, открывая все больше чувствительной кожи. Сцеловывает капли смазки, впускает член в рот, позволяя головке скользнуть по ребристому небу, заглатывает почти до горла и вновь выпускает, оставляя головку зажатой между губ. Азирафель скулит, болезненно и протяжно. И просит: - Дальше. Кроули дергается, будто получил приказ. Будто ждал именно этого. И спускается ниже, трется щекой об основание члена, отрывисто и как-то неожиданно целует, а потом, опустившись еще немного, резко толкается языком внутрь. И Азирафель не может, Азирафель кричит. Горячий, сильный, раздвоенный язык с нажимом скользит по обеим стенкам отверствия одновременно, растягивая и трахая, внутрь-наружу-внутрь-ко кругу-снова наружу, Кроули крепкой хваткой цепляется за его бедра, удерживая на месте, и берет так, как может, как наконец дорвался, и Азирафель, выгибаясь, поддается и просит, насаживаясь сильнее и раздвигая ноги. Знали бы Небеса, как их Архангел отдается демону… Кроули добавляет к языку пальцы. Ему не нужно этого делать, маленького демонического чуда вполне хватит, но он хочет, и Азирафель, вскрикивая на пару тонов выше, чем ему хотелось бы, отталкивается от кровати локтями и подается вперед. - Дальше, - повторяет он, словно забыв другие слова на других языках, словно это слово единственное, что он способен произнести. Кроули слушается, Кроули вталкивает пальцы сильнее. И да, так лучше, намного лучше, от резких движений внутри по телу кругами расходятся волны горячей дрожи, и пальцы внутри тела Азирафеля тоже дрожат, и Кроули дышит так хрипло, будто это его практически трахают, растянув на кровати. Хочется больше, больше и сильнее, Азирафель, распробовав, уже не может заставить себя остановиться, дергает Кроули на себя, заставив подняться, прижимается членом к влажному твердому животу и отрывисто стонет. Говорить он больше не может, слова перестают складываться в слоги, но Кроули, к счастью, понимает его и так. И резко, не предупреждая, заменяет пальцы членом. Кричать, как выяснилось, Азирафель тоже больше не может. Лишь задыхается в немом стоне, запрокинув голову к черно-серому потолку, пока Кроули, шипя, сильно дергается и явно заставляет себя замереть. И ждет, выискивая огромными глазами на лице Азирафеля хоть какой-то признак отказа - будто все еще боится, что его снова оттолкнут. Так беззащитно, так честно, что сердце Азирафеля заходится в бешеном ритме, и он, протянув руку, мягко гладит Кроули по щеке. Он любит его так сильно, что не знает, как облечь это в слова. Кроули ловит его ладонь, целует запястье, каждую костяшку, каждую подушечку пальца. И начинает двигаться. Азирафель рефлекторно хватается за его шею, опрокидывает на себя, прижимается крепче, окончательно дурея от запаха. Целует, пробует на вкус, и да, под его губами кожа оказывается еще слаще, настолько, что нет никаких сил оторваться, и он размашисто лижет шею Кроули, всасывает ее в рот в такт глубоким толчкам внутри тела и сгорает дотла каждую секунду. Он жмурится, и под его глазами загораются туманности и галактики, миллионы звезд, пока Кроули бьется в нем, срываясь на низкие, незнакомые стоны, отчаянный, срывающийся, умопомрачительно живой. Азирафель держит его, обхватывает ногами узкие бедра, не давая отстраниться, и что-то жадное - а он всегда был так жаден! - взрывается в нем: - Не отпущу тебя, - хрипит он. Кроули смотрит на него так, будто Азирафель - его искупление. И продолжает вбиваться еще сильнее. *** - Мне надо многое тебе рассказать, - говорит Азирафель. Кроули, подняв голову от бокала вина, хмыкает. - Надеюсь, это интересная история, - заявляет он, но под его улыбкой Азирафель видит легкий страх и ему больше всего на свете не хочется подтверждать опасения Кроули. Но он должен. - У Небес большие планы на будущее, - вздыхает он. - В которые меня просят не вмешиваться. Но Кроули, погибнут люди! Кроули залпом допивает бокал, хватает его руку и прижимается к ней щекой. - Я же говорил тебе, - произносит он, но в его голосе нет ни самодовольства, ни осуждения. - Я не справлюсь в одиночку, - говорит Азирафель, - не хочу справляться. Кроули вскидывает на него взгляд: - А ты когда-нибудь был с проблемами наедине и без моей компании, ангел? Почему вдруг ты решил, что будешь сейчас? И, как и на множество вопросов, ответ на эти не получается найти ни у кого из них.