lèche mes blessures, Sujin

Суджинни — самая что ни на есть примерная девица, на которую, как правило, и должны равняться остальные ученицы пансионата. А своим прелестным и сдержанным характером она смогла расположить к себе сердца не только благородных дам учебного заведения, но и пожилых наставниц. По мнению мисс Пинкертон, все могло бы быть так идеально, если бы рядом с ней не водилась Шу — самая противоположная противоположность Суджин, которая только могла быть. О громкой, неугомонной и эмоциональной Е Шухуа можно было услышать практически в каждом выпуске и заголовке газеты, куда записывали всех непослушных девиц с целью опозорить. И если бы не ее влиятельный отец, на котором буквально держится весь пансионат, то, как каждый раз и говорит Су: «Тебя бы уже давно выгнали с огромным скандалом, который пансионат не знал со дня основания». Любые замечания наставниц, даже самых строгих, были пропущены мимо ушей. Она, конечно, иногда утихомиривалась, старалась вести себя тише, но спустя пару мгновений вновь неуклюже роняла книгу с головы и тихо хихикала в плечо своей драгоценной подруги. Но стоило Суджин попросить ее быть слегка потише, как девушка сразу менялась в поведении: лицо ее становилось серьезнее, а все задания, ранее невыполнимые, сразу магическим образом оказывались решаемыми. Не успело солнце подняться, как начало коварного плана девочек уже было осуществлено. Ровно за два часа до подъема они через окно выбежали в сад. Теплый июнь, дерн, невыносимо колющий их нежные ноги, и то светлое чувство в груди, что их маленькая шалость все-таки удалась, придавали этому событию будоражащей атмосферности. Вот только как Суджин, самая прилежная ученица пансионата, могла согласиться нарушить правила и сбежать с его территории, прихватив с собой только её? Сама Джинни бы наверняка никогда не смогла дать на это внятного ответа, но, сказать честно, она не будет жалеть о сделанном, пока Шу находится рядом. Девочки наконец-то вышли на дорогу к реке, куда и было запланировано идти. Дёрн сменился на утреннюю росу, заставившую ноги ощущать непривычный холодок, и местами на дорожку с камнями, на которую наступать было невыносимо, а не совсем проснувшаяся Суджин наблюдала за девушкой, с интересом рассматривающей каждое деревце, встречавшееся на их пути. Не успев добраться до места назначения, Шухуа вдруг дернулась бежать вперед. Со, перепуганная таким действием, побежала за ней, а как только дорожка кончилась, то впереди их ожидал зеленый луг и та самая речка. — Суджин, видишь! Это все наше, Суджин! — выкрикивает та, прыгая от счастья. — Эта река названа в честь тебя! Я ее так назову! — глаза слезятся, а сама Шу плюхается звездочкой на траву, пытаясь отдышаться. Со смеется, усаживаясь рядышком с ней. Несмотря на то, что обе на данный момент в ночнушках, босые и местами, возможно, мерзнущие — это последнее, что действительно волновало их. — Если будешь так кричать, то нас вскоре найдут и накажут, — Шухуа звонко смеется, укладывая голову на колени Суджин. Джинни не заботит это несчастное наказание, не заботит мисс Пинкертон и ее наказ. Единственное, чем сейчас забита голова — радость момента и человека рядом. — Я назову эту речку «Джинни». Она спокойная, прямо как и ты. Сейчас я нахожусь между двумя Джин. Мне уже можно загадывать желание? — тонкие пальцы Су проникают в волосы Шухуа, массируя ее голову. Она пропускает пряди сквозь пальцы, словно солнечные лучи, разделяет их, чтоб не путались, убирает назад, готовясь заплести колосок. Прикосновения мягкие и аккуратные, как и сама Джин, невесомые и едва удается в реальность вернуться. — Эту речку уже назвали до тебя, Шу. Наверное, какой-нибудь путешественник нашел ее и назвал в честь своей возлюбленной. Самая сложная дилемма для Шухуа по сей день — дилемма между сердцем и разумом. Почему она каждый день снова и снова ищет повод повторить момент? И почему сердце так гулко бьется? И горечь не в горле так сильно стучит, не в висках? — Знаешь, мне ведь никогда не стать хорошей женой, Суджин, — с непритворно жалобным видом заявляет Шухуа, прикрыв глаза от удовольствия прикосновений. Хоть путаница в голове все еще присутствует — нужно ловить настоящее. — И с чего ты это взяла? — Со отбирает небольшую прядку и разделяет ее на три маленьких части, поочередно перекрещивая каждую друг с другом. Джин, честно говоря, уже привыкла к таким резким утверждениям и никогда не смогла бы отказать ей в том, чтобы высказаться на этот счет. — Стирка, готовка, уборка.. Это ведь все не про меня. И старики совсем не по мне! Они дряхлые и от них всегда плохо пахнет, — Шухуа смеется, чуть постукивая Су по коленкам. Она мотает головой, балуется, мешает Суджин заплетать ее волосы, подкрепляя это все детским заливистым смехом, не давая мыслям снова проесть мозг изнутри. — Тебе еще рано об этом думать, Шу. Мы молоды для брака. Наслаждайся этой молодостью и не думай о будущем. Время скоротечно и стоит помнить, что все обязательно изменится. Я уверена, что тебя буду окружать только хорошие люди, — Суджин начитанная и чуткая. Она всегда следит за словами в своих поучительных речах и знает, что _именно ей_ нужно услышать в данный момент. Но иногда слишком больно говорить, что ее, возможно, и не будет в будущем рядом. Слишком больно осознание того, что Су, как и все обычные люди, не наделена такими способностями, чтоб знать наверняка. — Изменится? — Шухуа приподнимается, опираясь на руки. Лицо белее обычного, а взгляд ее стеклянный, будто зрачок вот-вот треснет. — Но ты же.. Ты же навсегда со мной, правда, Джинни? — она поджимает губы и в глаза смотрит, пытаясь найти в них ответ. Ничего так не разбивает, как молчание. Молчание, которое так не присуще в этом разговоре. Суджин слабо улыбается на это, укладывая теплую ладонь на ее покрасневшую щеку. Большим пальцем она смахивает влагу с уголка глаза и собственные глаза вниз опускает. — Я найду тебя, Джинни. Найду в настенных картинах и в мягких прикосновениях босых ног к песку. В закатных лучах над горизонтом и в бликах волн спокойной водной глади, — Шухуа обхватывает девичье запястье и взгляда не отводит. — Шухуа, поверь, ты и заметить не успеешь, как старое, являющееся твоей неотъемлемой частью, вдруг сменится чем-то новым и неизвестным, — и Суджин уже сама сдерживает накатившие слезы, потому что не знает, что будет дальше. Потому что не дано ей видеть будущее и точно знать, что где-то там они видятся каждый день и пишут друг другу письма. Ей хочется что-то сказать, но не может. Больше не может. — Прошу, Суджин, не забывай меня никогда. Останься со мной, я почитаю тебе книгу вслух, спою, расскажу о жирафах, о чудном острове, где есть место нашему «мы». Только не уходи, останься, — она падает лбом в плечо девушки и обводит чужую талию руками. Больно до невозможности, всю душу царапают только слова о конце всего этого. Пустота внутри ноет и болит. Она ныла и болела всегда, но лишь Суджин, словно кошка, могла на время зализывать эту рану и заставлять чувствовать себя живой. Самая отвратительная дилемма — дилемма между сердцем и разумом. [2] Непонятно, что причинит больше боли: страдание, вызванное ослушанием своего сердца или сожаление в следствии ослушания разума. — Время близится к подъему. Нам пора возвращаться, Шу. Не сиди спиной к ветру, простынешь. Больше не нужно слов. Суждин никогда бы не стала давать ей ложные надежды. Суджин не хочет видеть ее слезы. Суджин тоже больно, но время не щадит никого.