Как любят учителя

      В моё время обучения в школе не существовало такого понятия, как «влюбиться в ученицу» — я тогда была совсем ребёнком и даже не понимала, что такое любовь, которая парила в воздухе ежедневно, пускай и совсем немногие поддавались её флюидам. Я лишь хвостиком ходила за старшеклассниками (ну ладно, старшеклассницами) в средней школе, фукала на старых учителей-мужчин, голодных и охочих до девчачьего внимания, и знала, что хочу окунуться в такой же ритм жизни, как и педагоги, меня обучающие. Мама, правда, сразу сказала, что таланта к преподаванию у меня нет — я не рассаживала игрушки перед импровизированной доской, не рассказывала им, чем одна цифра отличается от другой, зато у меня был талант к танцам, который с поступлением в педагогический университет после успешной сдачи сунына я забросила. Лишь изредка разминалась, но былой тяги, а потом и фигуры, уже не осталось.       Вот так вот к двадцати пяти годам я имела небольшой животик из-за того, что, нервничая, ела фастфуд, и диплом учителя истории. А, ну, ещё было чудом, что меня взяли на работу, но классы, будто бы по заказу, по клише каких-то фильмов, дали непростые, те, от которых все отказывались, якобы «вы молодой педагог, найдёте с ними общий язык». Всё бы ничего, я нашла подход к двум классам из трёх, и самый последний не давался мне в руки из-за одного человека, и я бы всё поняла, если бы это был мальчик, взбалмошный, срывающий уроки и испытывающий мои нервы, чтобы сотни докладных лежали в кабинете директора, но это была… девушка.       До одури красивая и одарённая в танцах девушка по имени Шин Юна.       Она не была глупой: когда юношеский гонор спадал, писала тесты на самый высокий балл и могла даже самому отъявленному плохишу рассказать тему, но когда она была не в духе, а это чаще всего происходило каждый день, Юна могла буквально разрушить аудиторию. Она кричала, взметались тёмные волосы с маленькими косичками впереди, руки переворачивали парты с такой лёгкостью, будто она превращалась в силачку До Бон Сун, которая никогда не утратит своей силы из-за пустяка. Из-за материального ущерба, причинённого школе, её опекунов (девушка была приёмной) часто вызывали к директору, кроткая семейная пара кланялась и выплачивала всё, но с буйным, несдержанным нравом детдомовской девчонки не могли совладать.       «Я хочу, чтобы меня заметили!» — именно об этом кричали все её поступки: ношение короткой юбки, красные тени на веках, вишнёвая помада на губах и сигареты с ментолом, что она курила за школой. Я не раз делала ей замечания, отбирала источник никотина, демонстративно ломала палочку за палочкой, она злилась раз за разом, рычала, чуть не плакала, а на следующий день приходила с новой пачкой, и унижение повторялось вновь. Я откровенно признавала: мне банально нравилось смотреть на Шин, когда она была в гневе, а потом пускала горючие слёзы. Новая докладная? Я научилась их писать, только вот беседы никак не помогли, не направили девчушку на путь истинный, и на следующей неделе уже собиралась конфликтная комиссия, где хотели в присутствие учителей, родителей и администрации школы понять, что делать с Шин Юной: исключить, отругать, сослать в интернат или же пощадить?       — Ученица Шин, вы опять? — мой голос не был идеальным, как и тело, потому Юна достаточно презрительным взглядом окинула меня, когда я подошла ближе и увидела в её пальцах с кислотно-розовыми ногтями пачку сигарет. — Кажется, только вчера я говорила вам о том, что нужно вести здоровый образ жизни и исключить полностью курение. Да и замдиректора вам вечно об этом говорит, — я видела, как девушку кривило от упоминания администрации, и в этот раз её лицо тоже исказилось. — Снова хотите на совет профилактики только на этот раз с последующим исключением и плохими рекомендациями и характеристикой от классного руководителя?       Всё бы было ничего, но я и была её своеобразной «классной мамой», которая вечно получала все шишки от руководства, плакала по ночам и вечно молилась Будде, чтобы эти дети хорошо сдали экзамены. На подготовку ходили все, но плевали в потолок и нервировали учителей, которые потом ходили ко мне жаловаться, капали на мозг и доводили до нервного срыва, что потом я отчаивалась и надеялась, что меня не уволят. То, что я не нашла на детей до сих пор управы — моя вина, но виновата ли я в том, что они достались мне такими? Нет. И то, что Шин Юна собиралась меня уничтожить, влюбив в себя, я никак не ожидала.       — Я просто хочу, чтобы вы от меня отстали, — проговорила девушка и фыркнула. — Эти ваши советы по профилактике ничего не решат, я как курила, так и буду курить. Мне всё равно.       — Ваше поведение должно быть исправлено, если вы не хотите вылететь из школы, — я почувствовала, что устала от этого подросткового бунта, но не смогу сделать ничего, кроме как снова попросить совет по профилактике. Я видела покусанные губы Юны, с которых немного капала кровь, видела её злые глаза и сигарету в руках. И вновь поняла, что устала от этой девушки.       — Ваша фигура тоже должна быть исправлена, если вы хотите работать здесь, — я раскрыла рот от удивления, а Юна гордо затушила сигарету и ушла, напоследок пихнув меня в плечо.       И что тут скажешь? Правильно, ничего. Только ещё одна докладная, ещё один звонок опекунам, которые в сотый раз ничего не могут сделать со своей девочкой. Самые страшные слова, которые можно услышать от родителей — это то, что они не могут справиться со своими детьми. А если им трудно, как они представляют работу учителя? Наша работа становится бессмысленной, если не идёт воздействие родителей.       Работа — это экзекуция, ежедневная пытка, за которую ты получаешь заработную плату. И к середине учебного года у меня опустились руки, потому что я не знала, как воздействовать на Юну, а следом за ней — и на весь класс, который перестал меня слушаться. Я пыталась, сто раз пыталась заткнуть её, одновременно с этим сделать своей помощницей, подругой, информатором, но она не поддавалась ни на один из моих фокусов, раскусывала их, словно арахис, и говорила, что она слишком взрослая для того детского сада, что я ей устраиваю.       Администрация на её счёт говорила одно — а вот ваши коллеги с ней справляются, как? Неужели вы потеряли авторитет? Только вот они не учли одного: все коллеги, работающие с Шин Юной, отказывались от ведения класса к чёртовой матери, потому что с этой опасной штучкой просто нельзя было иметь дела.       Мне никогда не делали пакостей, даже исподтишка, но просто не слушались, из-за чего я всё время обращалась к помощи замдиректора, а они ничего не делали. То ли у них было слишком много работы, то ли хотели посмотреть, как я справлюсь со столь стрессовой ситуацией. А я не справлялась, не могла справиться без посторонней помощи, потому что потом, когда мои руки окончательно опустились и я начала плакать в своей собственной тёмной тесной квартире, начало происходить странное.       Я никогда не говорила, что мне просто или тяжело живётся, я знала, что мне живётся так же, как и остальным работающим женщинам в Сеуле, что не обременены отношениями. Я и не хотела их: и так работа высасывала все жизненные силы, убивать себя ещё и отношениями я не была намерена. Но я была обречена уже тогда, когда в моей жизни появилась Шин Юна.       — Я не хочу меняться, — сказала девушка на совете по профилактике, когда рядом с ней сидели опекуны и я. — Я хочу жить так, как хочу.       — В таком случае, в нашей школе нет места для вас, — проговорил директор, и я вздохнула, но поняла, что даже при таком раскладе её не выгонят из нашей школы.       После того крайнего совета профилактики Юна стала меня преследовать. Вроде как ничего такого серьёзного, каждый день провожала меня из школы домой, а утром встречала, а под конец второй недели я подумала, что это странно, но так ничего и не сказала этой девушке. А она так и продолжала быть где-то рядом со мной, сдавала работы первее всех, а потом у себя на столе я стала замечать небольшие подарки. Сначала это были сладости, причём всё невпопад: не те, которые мне нравились, и мне приходилось раздавать их коллегам в учительской. Потом стали появляться мотти, что мне нравились, и в конце стали появляться бутылочки с молоком, соком, баббл-ти.       И я видела одобрительные улыбки Юны, когда пила прямо при ней из этих самых бутылочек.       — Зачем ты тратишь на меня свои карманные деньги? — спросила я как-то у неё, когда вновь подловила на заднем дворе за курением. Я не наседала с лекциями о здоровом образе жизни, не обращалась к ней на «вы», я уже перестала это делать, и Юна стала более улыбчивой.       — Вы мне нравитесь, учитель Хван, — проговорила девушка и внезапно клюнула меня в щёку, ускакав в здание школы.       Ловушка захлопнулась — я оказалась глупой мышкой, которую уже поймала умная кошка, что не будет с ней церемониться.       Я ждала каждый день, когда Юна придёт за мной, чтобы она прошлась со мной до здания школы, а потом она меня покорно ждала, чтобы проводить меня до дома. Казалось, зачем она тратила на меня своё время, но я пользовалась её вниманием, купалась в лучах того, чем она меня осыпала, и ждала её каждый день, чтобы вновь вдохнуть витающий вокруг неё аромат яблок и невинности, которая манила меня со страшной силой. Я хотела, чтобы она продолжала мне дарить своё внимание, быть рядом, и однажды, когда красилась утром перед походом на работу, я поняла одну очень банальную донельзя истину.       Я влюбилась в эту строптивую девчонку.       Да, так всё и было: я желала встреч с ней, страдала, когда не видела её и не разговаривала с ней, а потом начала самой себе, потому что больше некому, капать на мозг. Я возомнила, что Шин Юна — моя карманная девочка, с помощью которой я наведу порядок в классе, и не знала, что она сама, сама, своим чёртовым гениальным мозгом придумала план, благодаря которому устранит меня навсегда.       — Учитель Хван, — я сидела и занималась документами, когда эта девчонка зашла ко мне, лучезарно улыбаясь, — скажите… а у нас с вами нет возможности позаниматься историей наедине? Я хочу сдавать экзамен по этому предмету и очень не уверена в своих силах. Могу ли я рассчитывать на консультацию?       Конечно, можешь. И на моё сердце рассчитывать тоже можешь.       — Когда тебе будет удобно? — спросила я и сама внутри надеялась, что она скажет «сегодня», и внутри всё задрожало от предвкушения, когда она произнесла то самое слово, о котором я подумала. — Тогда… я сейчас доделаю дела и мы можем с тобой пойти. Только к тебе или ко мне?       — Конечно же, к вам, учитель Хван, — и от этого у меня помутнело в глазах, закружилась голова, захотелось срочно пить, но я за пять секунд закончила со своими делами, а потом выскочила из кабинета вместе со школьницей по направлению к своему дому.       Я не знала, чем можно было объяснить мой порыв: похотью, любовью или же затмением прямо в глазах, но я очень хотела, чтобы эта девочка была рядом со мной до конца и держала руку так, как прямо сейчас. Мы шли по первому снегу, шли, пока у меня хватало сил, а потом пришли прямиком в мою квартиру, тесную однушку, где не было ничего лишнего, где помещалась только я одна, и для нас двоих было тесно.       — К…какой период истории тебя больше интересует? — проговорила я, вздыхая и понимая, что при Юне нельзя нервничать, иначе она поймёт, что я беззащитна прямо перед ней.       — Меня интересует исторический период, охватывающий вас, — я почувствовала руки у себя на талии, что спускались ниже и вскоре расположились у меня на бёдрах. — Мне интересно, кто вы нас самом деле, какая вы, что из себя представляете. Мне интересна вы целиком и полностью, учитель Хван.       Я не знала, что ответить, а девушка развернула меня к себе и поцеловала так ласково и маняще, что я сдалась, что я задрожала и ответила на поцелуй, совершая самую настоящую ошибку. Я снова попалась в эту ловушку, снова совершила эту ошибку, снова стала посмешищем в глазах общественности в лице учеников школы. Я не знала, но Юна рассказывала о своих подвигах всем, кому хотелось послушать о глупой «историчке Хван», которая в присутствии этой самой девчонки не могла и пары слов связать. Глупость да и только. Влюблённость, глупая, разрывающая нутро.       Я не знала, что меня обсуждали. Потому что если бы знала, никогда бы не допустила того, чтобы Шин Юна целовала меня, заставляя запустить руки ей под юбку и приласкать там, где ей самой того хотелось. Если бы знала, сразу бы прекратила все поползновения школьницы ко мне и дала ей чётко понять, что это неприемлемо. Но если что-то позитивно отложилось в её разуме, то это не вытравить — не существует яда, который поможет устранить внутренних демонов, словно паразитов.       Юна воспользовалась мной, грязно и необузданно, зная, что в мой дом, как в её, не войдёт никто, не спросит «Дорогая, всё нормально?» Нет, не всё нормально, потому что я не знала, куда себя деть, когда девушка толкала меня к столу, заставляла на него залезть, а потом приподнимала мою собственную юбку.       — Расслабьтесь, учитель Хван, — шепнула мне девушка, гладя меня по бёдрам и лаская шею, — доверьтесь мне полностью. Я знаю, что делать.       Она сначала ласкала меня пальцами: круговые движения завели меня настолько, что бросило в жар, что я откинула голову на стену и глубоко задышала, а Юна будто бы издевалась, кусая шею до синяков. Мне не было больно, ведь кружащаяся голова и подкашивающиеся от желания ноги создавали странный эффект. Я хотела, чтобы она продолжала, хотела, чтобы она касалась меня смелее, ласкала так, будто я последняя шлюха, а потом заставила меня кончить.       Она опустилась на колени, снимая с меня трусики полностью и приникая к клитору и половым губам языком. Я терялась в ласках, мне было настолько жарко, что я сняла рубашку и бюстгальтер, а девушка продолжала мять мои груди, поглядывать на меня буквально одним глазом, а потом и ухмылялась. Она делала всё правильно, уж не знаю, кто её научил такому, но этому человеку точно за все экзамены по отлизу стоило поставить А. Юна и сама разделась и, будучи такой же обнажённой, как и я, повела меня в спальню, хотя без меня её бы не нашла. Мы легли на кровать, рядом, повернувшись друг к другу, и в свете закатного солнца эта несносная девчонка, что влюбила меня в себя, выглядела очень красиво, очень нежно и невинно. Тогда, когда мы трогали друг друга, когда целовали, когда скользили пальцами внутри друг друга, когда кончили практически одновременно, я не знала, что это была очередная ловушка, потому что на юбке Юны была небольшая камера, которая снимала весь процесс. От начала и до конца. И то, как мы были на столе, и то, что мы творили на кровати. Я думала, это был край любви, которую я могла себе позволить на данный момент. Юна думала, что я самая настоящая дура, которая влюбилась в неё и позволила с собой играть.       На следующий день мы проснулись и пошли как ни в чём не бывало вместе в школу, но во время уроков Юна… стала вести себя так же, как до того самого крайнего совета по профилактике. Она была хорошей девочкой, она была моей девочкой на протяжении двух месяцев и просто устала притворяться.       — Вы такая наивная, учительница Хван Йеджи, — когда она произносила моё имя, я почувствовала себя обнажённой, услышала такую издёвку, что стало плохо и голова закружилась. Я почувствовала себя использованной в самом плохом смысле этого слова, потому что Юна знала, как мне сделать больно. Она изучила меня досконально, знала все мои слабости, все мои пороки, и будь проклят мой язык, когда я стала ей многое рассказывать. — А наивных учительниц в школе не любят.       Дети жестоки. Старшеклассники жестоки. А старшеклассники, в которых влюбляются учителя, совсем невыносимы.       Видео с моим участием, подтверждающее порочную связь, разлетелось по всей школе. Все смотрели на меня хитро, исподтишка, мол, я знаю, что такого вы творили с одной из своих учениц, я знаю, как вы умеете стонать, я знаю, как вы умеете отлизывать, я знаю, какое бельё на вас тогда было надето. Я всё знаю. От этих взглядов становилось по-настоящему не по себе, а когда меня в коридоре окружили одноклассники Юны вместе с этой самой девчонкой, я поняла, что они не хотят меня поблагодарить за хорошую работу. Они не хотели меня с чем-то поздравить, но подарили мне подарок, подарок, который стоил моих нервов, моих слёз и моей болезненной влюблённости в Шин Юну.       — Если вы нам не заплатите, то мы видео с Юной и вами сольём директору, а там и выше, — проговорила нахалка Шин Рюджин, родственница Юны, но я думала, что она более сознательная, чем эта хулиганка. — Вы явно не хотите неприятностей, не так ли, учитель Хван? Лучше заплатить малолеткам, чем слыть педофилкой, как думаете?       В тот момент мой мир с оглушительным звоном стекла разбился, я отступила назад, но нельзя было — там находились мальчики, призванные зажать меня в угол и вынудить согласиться. Даже они, те, что проявляли больше всего благоразумия, встали на сторону Шин Юны, которая пообещала им, что даст со мной позабавиться, если я откажусь платить, потому что я беззащитная, наивная, невинная и живу одна — никто меня не защитит и не подумает об этом. А ведь действительно, я была одинокой, родители предпочитали не напоминать о себе, а других родственников у меня не было. Я надеялась найти утешение на работе, в детях, но забыла главное, о чём меня учили в педагогическом: нельзя делать из работы жизнь, наоборот тоже делать нельзя. А я самоотверженно надеялась, что сама себя таким образом утешу.       Сделала только хуже.       — Я не буду вам платить, — проговорила я, — но и вы никуда не сольёте это видео.       — Да ну? Кто нам запретит? — я почувствовала себя мелкой сошкой рядом с Шин Юной, что была со мной одного роста, а потом сжалась, став ещё меньше, чем есть на самом деле. — Или вы снова позвоните нашим родителям? Напишите на нас докладные? Вызовите к директору? Все эти ваши полномочия стираются за воротами школы, за ней вы беззащитны, учитель Хван. Или как вы меня просили называть себя? «Йеджи-онни»? Так вот, Йеджи-онни, — мне будто по сердцу ножом полоснули, я снова постаралась отступить на шаг, но парни мне этого сделать не дали, — даём тебе три дня на обдумывание. Три дня — и ни часов больше. Ты думаешь, что тебе делать: либо платишь нам деньги, либо мы будем наслаждаться тем, как тебя с позором выгоняют отсюда.       — Что я тебе сделала? — проговорила я, глотая слёзы и надеясь на хоть какое-нибудь милосердие, но его нет. Сердце у детдомовской Шин Юны окаменело и не собиралось становиться нормальным.       — Вы влюбились в меня, — улыбнулась девушка через плечо, когда её одноклассники, окружавшие меня, расступились. — А у меня привычка разбивать всем сердца. А ещё мне было интересно, как любят учителя.       С того времени меня стали преследовать неприятности: классы, давно взятые под контроль, перестали меня слушать, свой собственный я уже устала воспитывать и просто отправляла их родителям короткие сообщения с кратким списком прегрешений. Я не писала ничего администрации, лишь устно сказала методисту, что мне угрожают дети, и она сказала, что поставит директора в известность. Никто никого в известность не ставил, и на исходе третьего дня я выходила из школы с тяжёлым сердцем, готовая дать денег из своей скромной учительской зарплаты детям, лишь бы они перестал смотреть на меня с ухмылкой. Я сломалась. Сломалась с оглушительным треском.       И совсем не думала, что на выходе из школьных ворот, когда запахивала пальто и молилась, чтобы небо дало мне знак, как поступить, Шин Юна, специально взявшая у Со Чанбина скутер, на котором было уже опасно ездить, врежется в меня на полной скорости. Меня откинуло к ближайшей машине, я ударилась спиной и затылком о номера и фары, спровоцировав вой сигнализации, руки беспомощно скребли по асфальту, а кровь заливала глаза. Я потеряла сознание как раз в тот момент, как учительница по физкультуре, Ли Черён, бежала к своей машине с ключами и кричала, что срочно нужна помощь, ведь тут сбили человека. Сама Юна, пожав плечиками, ухмыльнулась и отъехала к Со Чанбину обратно.       У меня оказался сломан позвоночник, вывихнуто плечо, небольшое сотрясение беспокоило так сильно, что я еле могла раскрыть глаза. Боль окутывала сознание, я не могла пошевелить ни пальцем, а когда смогла прийти в себя, когда ко мне пустили посетителей, первыми ко мне пришли директор школы, в которой я работала, и полицейский, одетый в чёрный костюм. Я знала, что последний тут не просто так: Юна сдержала обещание. Она будет смеяться, когда меня выгонят из школы без возможности устроиться в образовании сызнова.       — Госпожа Хван, как ваше здоровье? — на удивление, господин полицейский не начал сразу с обвинений, но я уже чувствовала, уже знала, что он пришёл, имея на руках видеозаписи, как я резвлюсь в постели со своей ученицей. — Я надеюсь, вы знаете, что за связь с несовершеннолетними положена ответственность, и я пришёл сюда, чтобы допросить вас. Прошу не волноваться, потому что Шин Юна, ученица, что сбила вас, на данный момент находится в интернате для трудных подростков, и если нечто подобное повторится в её жизни, она будет вынуждена покинуть его и переместиться в колонию для несовершеннолетних. Но я пришёл для того, чтобы допросить вас по поводу той видеозаписи, что теперь есть на телефонах у всех старшеклассников. Там изображены вы и ученица Шин Юна. И вы там…       — Сколько прошло времени с той… аварии? — не могли Юну за один день упечь в интернат, для этого нужно время. Я не знала, сколько валялась, не в силах раскрыть глаза и пошевелить хоть пальцем, но чувствовала, что волосы на голове свалялись и очень сильно хотелось хоть подмыться.       — Прошло две недели с того столкновения, — проговорил полицейский. — Так вот, госпожа Хван, вы готовы к беседе?       — Я… — я глянула в окно, чтобы сосредоточиться, а потом перевела взгляд на двух мужчин, которые наседали на меня, на беззащитную девушку, которая только окончила педагогический университет и думала о том, что перед ней раскрыты все двери. — Я любила её. Любила Юну. А ей было интересно, как любят учителя.       — И как же любят учителя? — задал вопрос до того молчащий директор Ли, муж той самой Ли Черён, в чью машину меня толкнули.       — Очень сильно, — проговорила я и почувствовала, как по щеке скатилась слеза. — Так сильно, что готовы пожертвовать своей карьерой ради того, кого любят.       — Вы обвиняетесь в сексуальной однополой связи с несовершеннолетней девушкой, — холодно проговорил полицейский. — Мы будем ждать вашего полного выздоровления, чтобы допросить вас так, как надо. А пока выздоравливайте. Желаю вам всего хорошего.       Как любят учителя? Я уже всё сказала, мне больше нечего сказать, и даже покачивание головой директора Ли убедило меня в том, что на сейчас наш с ним диалог окончен. Я уволена. С позором, но без лишней грязи и криков. И теперь, лёжа на больничной койке, не могущая двигаться, только чувствовать боль и полнейшее разочарование, я могла сказать и то, как ненавидят учителя.       Учителя ненавидят так же страстно и пылко, как любят. И если у меня будет хоть маленькая возможность в моей скучной и посредственной жизни, то, я обещаю, я сделаю всё, чтобы Шин Юна пожалела о том, что вообще решила прикоснуться ко мне.