Давно у Фёдора ничего не пишется...

Как же давно у Фёдора ничего не пишется. Только не рисуется, только не спится, только не читается. А поначалу всё казалось таким постоянным: слова легко переплетались друг с другом, превращаясь в длинные истории о потерянных навсегда ключах, о безграничных страданиях, о человеческом пороке, о страшной кучерявой голове, о дьяволе и боге, о любимом и поныне дедушке. Много за время писателства и отсутствия писанины прошло. Недавно он переехал. Крыша этого дома текла от любых слёз небес, Достоевский расставляет по дому вазы, вёдра, тазы и смотрит подолгу в окно. В доме тишина, ветер гуляет по пустующей комнате. Как бы там ни случалось - комнаты все равно остаются пустыми даже в присутствии его самого, стоит только закрыть все двери, кроме одной. Он, словно художник, которого бросила жена, бродит по ним в поисках целого ничего. Но, увы, его не поймать. Открытые окна доносят множество дурных вестей, которые выгоняют его в одеяло тоски только больше. Но по пустынной улочке снова идёт он, неся в руках отвратительные, тревожные жёлтые цветы. Эти мимозы были сигналом Мастеру, что Маргарита всё ещё помнит о нём. Иван поставит цветы в вазу на его столе, укроет тёплым пледом своего господина. Иван вдыхал жизнь в его маленькую квартирку. Пока гром приглушённо грохочет, словно огромный океан во время шторма, Фёдор наблюдает за тем, как Иван пытается растопить старенькую печь. Огонь был ярче солнца, резко вспыхивал, жадно поедая все слова и бумагу. Поедая все его неудавшиеся поэмы и романы, все слова которые он писал Ивану. Если бы его обер-камергер знал, что пишет Фёдор он бы посчитал его сумасшедшим. Но понаблюдать за его реакцией было бы интересно. И Фёдор улыбается сам себе, склоняя голову назад. Не стало никакой ярости или тоски и совершенно никакого азарта. Фёдор думал, что Иван совсем не читает эти кипы, исписаных рукой его господина бумаг, но он внимал каждое слово, пусть господин ему и запрещал. Иван всегда ощущал к нему странное уважение, смешанное с благодарностью и превратившееся в нечто близкое к поклонению. Или любви. Мысли и забота о Фёдоре помогают избавиться от лишних тараканов в голове. Руки Фёдора снова дрожали. От холода иль кофе, которое в течение ночи жадно глотал Мастер? Гончаров передаёт ему чашку крепкого чая, позволяя себе маленькую слабость: на пару секунд сжать пальцы Фёдора в своих. Глупая попытка дать хоть немного тепла, согреть вечно ледяные руки. Вот бы он разрешил ему так делать постоянно. От этого перехватывает дыхание. Так поражает молния.. Так поражает финский нож.. Если бы Фёдор приказал, Иван бы сделал всё что угодно. Отдал последнюю рубашку, чтобы перекрыть его. Не было бы рубашки, он бы даже кожу с себя снял. До мозга костей преданный, словно собачонка Достоевского. Фёдор этому только рад. Ивану нравилось, как Достоевский писал о нём, каким его видел. Было бы Ване-Маргарите позволено, он бы выцеловывал руки своего Мастера, его лик бы запечатлял на иконах. Гончаров иногда завидует сам себе, ведь не каждому позволено находится рядом с Богом.