Слово, являющееся антонимом антисемитизма

      Стэн снимает перчатки и трет руки друг о друга, пытаясь согреться. Он радуется и секунде задержавшейся тишины, рассматривая покрасневшие от холода пальцы, но Картман, кажется, просто-напросто лишен навыка молчания. — Вечно евреи опаздывают.       Стэн сжимает пальцами переносицу, за эти две минуты слишком уставший от своего... друга? По правде, он согласился пойти в кино только потому что знал, что с ними идет Кайл, у дома которого они вдвоем и ждали. — Почему ты вообще так зациклен на этом? Тебе не надоело? — раздраженно спрашивает Стэн.       Эрик поднимает бровь в непонимании: — Ты о чем? — Евреи, чувак. Что вообще в них такого?       Картман ухмыляется и смотрит на Стэна, как на маленькое глупенькое дитя, подходит вплотную, закидывая руку на плечо, прижимаясь. — Мой милый глупый Стэн Фарш...       Сам названный не реагирует на детскую провокацию, внимательно ожидая ответа. — Понимаешь, в евреях не так абсолютно все, — говорит Картман тоном эксперта. — Начнем с их языка. В алфавите у них только двадцать две буквы и все из них — согласные. — Да? — поднимает Стэн бровь, заинтересованный. — А как же они... — Говорят? — перебивает Эрик. — Через жопу! Гласные у них не пишутся совсем, но подразумеваются. Иногда. Редко. В основном речь звучит как мерзкое кряхтение умирающего астматика. Будто у их народа всего туберкулез последней стадии и они пытаются выкашлять свои жидовские легкие тебе в лицо! Мерзость! Ты когда-нибудь слышал?       Стэн задумывается и вспоминает, как Кайл говорил с Айком на иврите на Хануку. Он читал брату молитву или что-то вроде... Его глаза были закрыты, будто он читал текст с обратной стороны век, а голос был будто бы немного ниже и каждое слово отдавало хрипотцой, в речи слышалось спокойное дыхание говорящего, словно тот душой отдавался всему сказанному. В тот момент Стэн будто зачаровался таким необычным произношением лучшего друга, долго не отводя взгляд. — Ну это первое, — продолжает Картман, поняв, что на его относительно риторический вопрос так и не ответят. Впрочем, его больше заботит загибание пальцев и вдохновленное перечисление всех грехов ненавистной расы. — В Иисуса они не верят, что тотальный кринж, потому что он, типа, живет на соседней улице. — Эм... смотря что подразумевается под верой, — жмет Стэн плечами.       Картман смотрит на него как на последнего идиота. — Окей... У всех евреев отвратительнейшая внешность. У них огромные жидовские носы, которые им лишь бы сунуть не в свое дело. Еще эти тупые еромолки- — Да, конечно, Кайл любит во всем принимать участие и всегда думает, что знает, как лучше, — перебивает Стэн, неосознанно переводя тему с абстрактных евреев на одного-единственного. — Типичный жидяра, — кивает Картман. — ...но он не то чтобы лезет не в свое дело. Это просто стереотип! — пусть иногда это и раздражало, Кайл вдохновлял Стэна своими благими стремлениями сделать мир лучше и заряжал на тоже самое. Иногда Стэн думал, что способен перевернуть ради друга целый мир. — К тому же, у Кайла красивый нос, — добавляет он после паузы, решив спорить со всеми утверждениями Кармана.       Он еще в четвертом классе не мог понять, как девочки могли поставить его лучшего друга в самый конец списка. В смысле, у того пропорциональное лицо, изящные рыжеватые брови и выразительный острый нос, который Стэн всегда считал очаровательной деталью, с годами красящей его друга, кажется, все сильнее и сильнее. Он не может объяснить, но Кайл и правда выглядит очень привлекательно, улыбаясь в искреннем смехе или сдвигая брови в чистой ярости. А еще, даже если Кайл и был немного недоволен в день своей бар-мицвы из-за этого, он выглядел... ну... мило в ермолке. По крайней мере потому, что она позволяла его волосам на празднике сверкать самым притягательным огнем. — Красивый... нос?! У него-то?! — Картман охает, даже оскорбленный. — Ты... Ты типа уже не коньяк, а паленую водку бухаешь, а, Стэн? — Это не твое собачье дело, — отзывается он. — Окей, окей, но типа... а его волосы? Это же натуральное посмешище. Он выглядит как жалкий грустный клоун с этими кудрями, только пирога в еблет не хватает.       Тут Стэн совершенно не проникается чужой позицией. Как вообще можно ненавидеть волосы Кайла?! Он знает только двух настолько отбитых людей, чтобы так делать: это, логично, только что обозначивший свою позицию Картман и сам их хозяин — Кайл Брофловски. Стэн бы ему в лицо сказал, что он конченный, когда, пожимая плечами, вкратце говорит о планах все отстричь, сделать выпрямление или покраситься в черный. Самому Стэну частенько хочется снять с Кайла шапку и зарыться рукой в его волосы, такие ярко рыжие, что не верится, что это натуральный цвет, играясь с этими невероятно мягкими кудрявыми прядями, столь аккуратными из-за того, сколько их хозяин тратит времени на попытки их извести с этого света или хотя бы сделать более послушными разными шампунями и бальзамами. Он бы хотел обнять своего друга со спины и, чуть повалив его на себя, потому что, ну, рост, положить подбородок прямо на мягкую макушку, наслаждаясь чужой близостью и прекрасными волосами. Окей... это звучало как-то не так... Просто Стэн очень тактильный и любит касаться тех, кто ему дорог. — И я еще не говорил, что он рыжий, бездушный хер, ну, чего еще ждать от иудея, — Картман ухмыляется, вспомнив один из любимых фактов. — Этот жидяра пытается отрицать, что у него, как у любого рыжего, есть веснушки. Да, их не видно на лице, но у него типа все плечи в них.       Об этом Стэн тоже прекрасно знает. Он наблюдает за Кайлом каждый раз, когда тот переодевается на их ночевках. Ну, они же бро, зачем отходить в другую комнату или типа того... Поэтому-то Стэн и может каждый раз наблюдать, как Кайл отворачивается к стене и медленно расстегивает рубашку, выбираясь из каждого рукава отдельно, постепенно оголяет сначала одну руку, позволяя на миг в полутьме комнаты увидеть одно покрытое веснушками плечо, а после сбрасывает рубашку и со второго, открывая вид на линию позвоночника, тоже чуть покрытых венушками лопаток, такой изысканный... Даже если переодевание занимает у Кайла несколько секунд, для неотрывно наблюдающего Стэна эти мгновения длятся прекрасную вечность. Либо же... либо же Кайл снимает с себя черную футболку, плотно прилегающую к его телу, так, что невозможно не пялится на очертания мужественной фигуры, снимает ее, изгибаясь красиво, как сраный кот, чтобы вылезти из узкого горлышка, поднимая края одежды, открывает вид на саму поясницу, голой кожей ярко контрастирующую с зелеными джинсами, которые в этом изгибе тела чуть натягиваются, еще сильнее подчеркивая задницу. И, Господи Боже, какая у Кайла красивая задница... — Ладно, — прерывает Картман молчание, не способный держать язык за зубами без разъяснения своей единственно верной позиции больше чем минуту. — Мы вообще-то не о Кайле говорили, а о евреях в принципе, — укоризненно поправляет он тоном знатока.       Почему-то это замечание заставляет Стэна ужасно смутиться и даже слегка покраснеть. Он же... не думал о Кайле слишком долго, да?.. — Так вот, теперь ты точно не сможешь спорить: обрезание. Конечно, крайняя плоть тоже выглядит не очень, но я так считаю, потому что я, очевидно, не какой-то Твик-педик, — он хмыкает. — Историческая справка: обрезание, в общем, это старинный обряд конченных сектантов, то бишь древних иудеев, представляющий собой какие-то хуевые в прямом смысле жертвоприношения, где тебе какой-то мужик ножницами отдирает ебаную кожу с самого важного органа!       Стэн не уверен, насколько его член — самый важный орган. В смысле, он думает, что вот без мозга бы точно не прожил... — Это просто зверская дичь типа отрезания руки у непослушного раба или уха в честь Бога у индусов, хз. Они, конечно, теперь придумали какую-то хуйню в оправдание типа болячки не скапливаются и член выглядит больше, но это блять такой кринж. Типа: "нет, не, мы не больные долбачи!". Они бля режут себе ебучую кожу ради средневековых обрядов, на коленочках ползая перед своим любимым дикарем-божком!       Стэн теряется. Он прекрасно знает, что член Кайла обрезан. И чем больше он думает об этом, тем больше в нем начинает развиваться комплекс по поводу собственной крайней плоти, как бы тупо это ни было. В смысле, Картман же прав и это, пожалуй, ну, очень красиво... Стэн думает о том, как Кайл медленно возбуждается от порно, как стояк становится заметен через пижамные штаны, и о том, как Кайл снимает их, прикасается к вставшему обрезанному члену, у которого ярко видна головка, блестящая предэкуляром, как он двигает рукой, доставляя себе наслаждение, закусив губу... Стэн понимает, что жутко покраснел от этого всего и... у него началось тянущее чувство в области паха...       Интересно, о чем думает Кайл в тот момент, смотря лесбийское порно? Окей, когда от Кенни Стэн узнал, что два его друга разделяют это увеличение это его слегка удивило. То есть Кайл говорит с Кенни о том, что его возбуждает? О том, как его это заводит? О том, что ему нравится в сексе, как он томно вздыхает и что он думает о порноактрисе, прикасаясь к своему члену? Это пробуждает в Стэне жуткую ревность, а еще... его щеки все еще горят от мысли об обрезании. — Ты чего, Стэн? — Картман смотрит взволнованно на тяжело дышащего и полностью красного Стэна. — Меня сейчас вырвет... — признается тот, проглатывая горькую слюну. — О Боже, оу, я не думал... — Эрик теряется и даже с сочувствием кладет руку на чужое плечо, поглаживая, показывая, что он здесь, чтобы поддержать друга в его чувстве отвращения. Потом он кривится, разозленный. — Мерзкие евреи. Мне жаль, что ты жил в сладком неведении все это время, Стэнли, но ничего, дальше будет лучше, просто дай выход своим эмоциям. Давай... давай разрисуем школьный туалет свастиками! — радостно улыбается Эрик, приобнимая своего нового неонациста-друга.       Стэн не слышит его, молча пялящийся в сугроб по ту сторону дороги, пытающийся сдержать свои эмоции, не слышит, как Эрик планирует какие-то их совместные активности самым воодушевленным из имеющихся в его арсенале тонов. — Простите ребят, — резко доносится знакомый голос с хлопком входной двери. Стэн, как ошпаренный, мгновенно оборачивается к Кайлу. Тот смотрит ему в глаза с легкой улыбкой дружелюбия. — Такая херня, просто... ахуеть, — он закатывает свои каштаново-карие глаза, и когда произносит звук "х" опускает голос ниже и вздыхает своими обветренными губами, говоря уже будто и не на английском, а на столь необычно и притягательно звучащем иврите. — Сначала мама приставала, — он фыркает, что заставляет его выразительный нос на миг сморщиться в прекрасном выражении лица, — потом блять Айк, а потом я носился по всему дому и искал чертову ушанку.       Кайл кивает на головной убор у себя в руках и Стэн, как в долбанной замедленной съемке, видит, как его лучший друг одной рукой проводит по кудрявым волосам, приглаживая ярко-рыжие пряди к голове, чтобы убрать назад локоны, образовавшие подобие челки, непослушно встрепенувшиеся сразу как рука была убрана, подносит зеленую, так контрастирующую цветом с волосами, ушанку к голове и медленно надевает ее, заставляя кудрявые прядки вылезти из-под ушек шапки. Кайл все еще смотрит только ему, Стэну, в глаза, прикасаясь к рыжим прядям и аккуратно, одними лишь тонкими и длинными пальцами, заправлет каждую из них под шапку, так, чтобы волосы перестали быть видны. И пусть длится это пару секунд, но за них Стэн успеет покраснеть, залюбовавшись. Он думает о той самой черной узкой футболке Кайла, его голой спине, испещренной яркими прекрасными веснушками — поцелуями солнца, гладкой пояснице и накаченной баскетболом заднице, о том, как выглядит его обрезанный член... — Холодно тут, да, чел? — сочувствующе кивает Кайл на красные щеки Стэна. — Вечно ты все портишь, жид, — Картман обиженно складывает руки на груди встрявшему и разрушившему все волшебство момента чистейшего прекраснейшего расизма между ним и Стэном. — Мы говорили как раз, насколько ваш народ отвратителен, а теперь еще и из-за твоего неумения приходить вовремя опоздаем на фильм. — Ты теперь и Стэну мозги с этим ебешь?! — Кайл мгновенно мечет взгляд от лучшего друга к жиртресту, сжимая и зубы и кулаки. — Тем более до фильма еще дохуя времени!       Пока два его друга начинают откровенно сраться, Стэн медленно плетется сзади, еле передвигая ногами. Он думает о своей бисексуальности. И еще он думает, это все евреи так горячи или только его лучший друг?