Lebenswert

Антон просыпается от того, что за окном крупными каплями стучит по подоконнику дождь. Слишком чуткий сон на новом месте — дело обыденное, насколько бы убитым Антон не засыпал. У Тоши на талии рука чужая, теплая, мягко обнимает его и к хозяину своему ненавязчиво притягивает. Своей ладонью Шкредов касается пальцев лежащего рядом Эрика, — тот мило сопит, практически уткнувшись Антону в шею, — мягко оглаживает любимые костяшки; второй рукой находит свой телефон на прикроватной тумбе, смотрит на время — семь сорок один. В любой другой день он бы и не подумал о том, чтобы вставать в такую рань — но настойчиво бьющий в окна дождь не позволял даже прикрыть глаза. Касаясь босыми ступнями холодного пола, Антон недовольно цокает; у Эрика в квартире полы с подогревом, которые отключаются к часам десяти вечера, а включаются около девяти утра. Не просыпался еще Антон настолько рано, чтобы кафель холодом жег его ноги. Стоило ему встать, как где-то за спиной заворочался Эрик, подминая под себя теперь уж только его одеяло. — Пу-пу-пу, — Шкредов ищет глазами свои домашние шорты, валяющиеся у изножья кровати Эрика — или их кровати? Без них как-то совсем не sehr gut, как сказал бы Энгель. Натягивая на себя шорты, Тоша зевает до появления в уголках глаз маленьких слезинок. Он мутным взглядом окидывает квартиру, в которой провел уже две ночи, протирает глаза и задумчиво встает в позу «руки в боки». — А че делать-то, епта, — переводит взгляд на все еще спящего Эрика, крепко сжимающего руками одеяло. Антон задумчиво чешет затылок и идет в ванну, надеясь смыть с лица остатки дремоты. Смотрит на себя в зеркало, окруженное холодной подсветкой — весь растрепанный, а на щеках румянец довольный. На шее недалеко от ключицы едва-едва краснеет след от чужих зубов; Шкредов смотрит на него, фыркает и в улыбке довольной расплывается, точно жабка с картинки. На кухне Антон оказывается около восьми ноль пяти, с тоской смотрит в холодильник и понимает, что ничего готового там нет… Все силы Шкредова были отправлены на то, чтобы найти ближайшую доставку. Посмотрел по картам — те не могли определить его местоположение, показывая, будто парень все еще находился в Сербии. Да че за анлак-то, — себе под нос бурчал Антон, все еще рыская по интернету. Только подумал, что наткнулся на что-то подходящее — а оно открывается только через час. Бля, ну это гигаанлак, — Тоша опирается на кухонную тумбу, не отлипая от телефона, и ловит себя на мысли что уже минуту листает какой-то паблик в Фейсбуке с непонятным немецким названием, но с номерами и адресами самых разных доставок. Все. Надоело. Эрик появляется в комнате в тонком клетчатом халате, сладко зевает и сразу же подходит к Антону. — Guten Morgen, Антон, — нависает сверху над парнем, что уткнулся в свой мобильник и не хочет от него отлипать. — Ты чего встал так рано? — Дождь разбудил, — отвечает Тоша, и чувствует, как Эрик аккуратно трется своей щекой об его; ластится будто кот, который хочет, чтобы его погладили. Антон откладывает телефон, дает Энгелю себя поцеловать. Они аккуратно касаются губ друг друга, смакуют момент — такие нежные утренние поцелуи, не то, чем можно наслаждаться каждый день, но то, чем хочется наслаждаться каждый день, от того так опьяняюще они ощущались. С губ парня Эрик медленно опускается ниже, трется носом об шею Тоши, щекочет ее; Антон же перебирает между пальцев темные, лишь недавно стриженные прядки Энгеля и улыбается довольно. Проводя пальцами по выпирающей ключице Шкредова, Эрик останавливается большим пальцем на красноватом следе собственных зубов, брови на переносице сводит и след от укуса гладит аккуратно, будто боясь боль причинить. — Черт, Антон, скажи мне в следующий раз, я не буду так делать, — произносит слишком серьезно, будто бы в преступлении раскаивается. — Да забей, Эрик, все замечательно. Как там говорится? Аллес гут, епт, — Шкредов смеется, поправляет лезущие в глаза волосы и голову кокетливо наклоняет. Прекрасный. Эрик целует Антона не в последний раз за это утро, после чего включает электрический чайник и подглядывает внутреннее убранство собственного холодильника. — Кстати, либлих, тут есть что покушать заказать в округе? — уставший созерцать кучу незнакомых слов и букв на просторах фейсбука, Антон решил пойти на крайнюю, но вполне очевидную меру. Прежде чем Эрик успевает ответить раздается звонок в дверь. Парни удивленно переглядываются, никто не ожидал гостей так рано, да и какие вообще гости? — Э, мы ждем кого-то? — Да вроде бы нет, — Энгель пожимает плечами; собирается пойти проверить, но его опережает Антоша. Шкредов рысцой пробегает до двери, за это время в нее успели позвонить еще раз. Открывает ее, не церемонясь, и застывает в ступоре: перед ним на лестничной площадке стоит женщина. В ее руках сложенный аккуратный зонтик, с кончика которого каплями стекает дождевая вода; в ее взгляде читается неприкрытое удивление, может быть даже замешательство. Под этим взглядом Антон ощущает себя как не в своей тарелке — по его обнаженной коже бегут мурашки, возможно из-за сквозняка, дующего через открытую дверь, а возможно от пары изучающих (и возможно осуждающих) его внешний вид глаз. Как по мановению волшебной палочки, из-за спины у Тоши появляется Эрик. — Антон, так кто там… Mama? — Мама? От ударившей его словно током реализации Шкредов смотрит на Энгеля со слегка приоткрытым ртом и широко открытыми глазами, вопросительно изгибая одну бровь. Прикоснувшись к плечу парня, Эрик словно без слов попросил Антона отойти (тот и сам горел желанием — ему срочно нужно было надеть на себя весь гардероб, чтобы перестать чувствовать неловкость). Энгель пропускает женщину — свою маму — в квартиру, помогает найти место для зонтика и верхней одежды, крайне тихо переговариваясь. *** Сидя на кухне, Антон пытается спрятаться от любопытных глаз в темно-зеленой зипке Эрика, найденной где-то в шкафу. Застегивает ее до самого горла и затягивает шнурки от капюшона до такой степени, что едва-едва дыхание не перехватывает. Перед Тошей стоит кружка с дымящимся кофе; он не сводит с нее глаз — будто человек, играющий в гляделки, только он уже проиграл в них, с нулевой. На кружке нарисован немецкий флаг и написано «I Love Berlin», это слишком в стиле Эрика, Антон насмешливо хмыкает. Эрик ставит кружку с чаем перед своей мамой и садится между ней и Антоном. Внимательно следит за взглядом женщины — она разглядывает все: пробегается взглядом по всей кухне, разглядывает стол, тумбы, заостряет взгляд даже на кружке с добродушным хиппанским принтом в виде значков «peace». В комнате царит давящая на ушные перепонки тишина, прерываемая только стучащими за окном каплями дождя. — Эрик, — женщина кладет свою ладонь поверх ладони сына, Антон кидает на это быстрый взгляд и сразу же отводит глаза снова в кружку. — Эрик, дорогой, может расскажешь мне про этого молодого человека? Из ее быстрой немецкой речи Шкредов может разобрать только «Эрик», да «Человек». Надеется, что последнее все-таки обращается к нему. Энгель смотрит на Антона, вздыхает тихо, прежде чем ответить. — Мам, некрасиво же так человека обсуждать… — Тоша знает этот тон, с которым сейчас говорит Эрик. Слышал пару раз, когда тот разговаривал по телефону — видимо, тоже с мамой. Про себя Антон называл это тоном «я в домике», хоть и зачастую не мог понять контекста. — Милый, я же не говорю, что он плохой или мне не нравится, — лицо женщины смягчается, она крепче сжимает ладонь сына. Продолжает свою мысль она уже чуть тише, и уже не на немецком, а на корейском. — Я же помню этого мальчика, вы с ним играете вместе. У вас все серьезно…? Серьезно ли? Настолько серьезно, что Эрик готов просить Антона не уезжать обратно в Сербию, а остаться с ним в Берлине; для того, чтобы просыпаться утром в одной постели, чтобы вытаскивать Шкредова из четырех стен силой и вести по улицам, на которых Эрик провел свою юность, создавая тем самым новые воспоминания — только для них двоих. Настолько серьезно, что Эрик готов потупиться этими мечтами после фразы Тоши: «Эрик, у меня в Сербии друзья — я тут без них затухну так сильно, что ты меня сам выгонишь». — Мам, ты доверяешь мне? — также на корейском тихо отвечает парень, смотрит на матушку проницательно и ответ знает заранее. Женщина вздыхает, на лице ее улыбка появляется, но не вымученная, а словно груз с ее плеч упал. — Конечно, милый, — нежно гладит сына по волосам и по-матерински треплет Эрика по щеке, плавно переводя взгляд на сидящего рядом Антона. Сразу две пары внимательных карих глаз были устремлены на Тошу, который все это время молча пил свое кофе. Он уже давно перестал понимать, о чем велось обсуждение — если немецкий он мог понять интуитивно, что-то как-будто осталось в памяти из школы, чему-то будто научился от Эрика, то когда начался корейский это был мертвый номер. — Ам… Аллес гут? — Антон улыбается неловко и неуверенно показывает класс большим пальцем. Энгель не выдерживает — смеется, нежно целуя Шкредова в щеку. — Ja, alles ist wunderbar, — произносит и будто своей мягкой улыбкой снимает повисшее в комнате напряжение. *** Парни снова стоят в коридоре. Эрик помогает маме надеть плащ, Антон неловко держит в руках ее зонтик — все еще немного влажный, но не страшно. Дождь за окном уже закончился, из-за приоткрытых жалюзи можно было разглядеть ленивые лучи солнца, прикрытые дымкой облаков. Неподалеку с кухни пахло чем-то очень вкусным; вопреки всем словам Эрика о том, что матушке не стоит напрягаться, и они с Антоном сами разберутся, женщина приготовила сыну — или сыновьям? — завтрак и дала целый список того, что нужно купить к обеду. — Ауф видерзеен, фрау Энгель, — произносит Шкредов, протягивая женщине ее зонт. — Tschüss, Mama. Когда закрывается входная дверь, Эрик еще несколько минут сияет своей самой беззаботной улыбкой. Антон упирает руки в боки и внимательно смотрит на Эрика, Эрик же в свою очередь смотрит на Антона; оба пытаются переварить только что произошедшее и подобрать правильные слова, чтобы заговорить. — Пу-пу-пу, не знал, что ты на корейском разговариваешь, — прерывает повисшую между ними тишину Тоша самым глупым способом из возможных. — Ну, я не особо в нем свободен, только с мамой иногда говорю, — Эрик улыбается придвигается к Антону ближе, не разрывает зрительного контакта. — А жаль, это очень секси, — Тоша убирает с глаз Эрика несколько прядок, тыльной стороной ладони гладит его щеку, спускается чуть ниже и чешет парня под подбородком, как котенка. — Ох, miahn, jagi-ah, — Энгель берет ладонь Антона в свою, целует татуированную кисть и тянется за поцелуем в губы. — Исправлюсь, обещаю.