Передоз Хатченса

Выступление оркестра сравнимо с половым актом. Разнообразие инструментов напоминает части тела. Кисти, язык, губы, бёдра, бицепсы. Мускулы — струны. Первые скрипки, вторые, альты, виолончели, контрабасы. Поступательные движения — удары по литавре. Вы слышали партию большого барабана в реквиеме Верди? Нет? Посмотрите в интернете. За разговорами с Питером я курю симфонический табак и гоняю по ротовой полости дым сексуальности. В подвале паук не плетёт коммуникационные сети. Скаченные заранее видео и музыка — одно из моих увлечений в бетонных стенах. Мне нравится аристократизм Питера. Его смешат песни и клипы Леди Гаги. Он не сыграл «Алехандро» на Пушке Гварнери, но пообещал при условии, что пристегнёт меня наручниками к столу. Я впервые побываю на концерте Гаги. Пьетро Брессанелло — миллезимный напиток, игристое вино. Безумно игристое. В 1969-м году собрали удачный урожай винограда. В понедельник утром меня поцеловали перед отъездом на работу. На завтрак преподнесли домашнюю вафлю под кремом-англез. Слегка хрустящая снаружи и пышная внутри. Запах ванили от соуса кружил надо мной в паре с ароматом чёрного кофе. Свежая клубника добавила сладость поцелую. На обед Питер оставил мне два буррито: с картофелем и халапеньо и с беконом и чоризо. Сытый Уолтер. Подвал остаётся моей комнатой. Некомфортно? Нет. Скучно? Да. Раскраска-антистресс надоела после полудня. Теперь на полке стеллажа стоит маленький будильник. К двум часам дня синяя ручка заканчивается на половину, чёрная — на четверть. Двухцветная рыбка плывёт перед глазами. Лучше бы мне в подвал Питер притащил Ларса. Хотя нет, а если он захочет в туалет? На ведро со стульчаком не заберётся. Моё второе увлечение — теннисный мячик, одолженный у того же Ларса. Дом пуст. Никто не слышит удары по стене. «Я приеду в шесть вечера», — сказал Питер. Я жду шести вечера и Питера. В половину седьмого железная дверь отворяется. Лёгкая темнота не скрывает моё испражнение в ведро. Слабый свет в бетонном коридоре. Я журчу, Питер не проходит в комнату. Утром он уехал в блестящем сером костюме, сиреневой рубашке и безумно красивом галстуке. «Мёртвенный индиго». Он уезжал воодушевлённым, а приехал обессиленным. За время заточения я привык к чёрным брюкам и ярким рубашкам, к синим глазам и взъерошенным волосам. Глаза такие же кобальтовые, причёска уложена на бок. Не похититель. Посетитель «Бирча». Пропустил ланч, но намерен забрать меня с работы. Я расстёгиваю на Питере пиджак и аккуратными движениями развязываю галстук. — Привет, — здоровается он. — Привет, — набрасываю тёмно-синюю полоску на шею. С белой майкой выглядит небрежно, со спортивками нелепо, хоть и сочетается по цвету. — Я ждал тебя раньше, — порчу Питеру причёску, встряхиваю и перемещаю пальцы с головы на рубашку. Освобождаю три пуговицы. Вот таким приходит мужчина за сексом. — Секретарша вывела меня на нервы. Питер проходит в комнату и ложится на металлический стол. Как после секса. Верхняя часть тела на столешнице, икры свешены, под спиной подушка. — У тебя с ней проблемы? — оставляю дверь приоткрытой, ненавязчивый свет не помешает. — Она домогается до меня. — О-о, даже так? И что она сделала? — Провела рукой по бедру после того, как испортила отчёт. Просила её наказать. Я, как Рейчел из «Друзей» во время игры в бутылочку перед поцелуем с кудрявым типом, на четвереньках ползу по столу к Питеру. Убираю левую кисть с живота и кладу голову. Ощущаю на коже пальцы. Густые волосы шевелятся. Не переусердствуй, а то мы оба заснём на столе и превратимся в «Сотворение Адама» Микеланджело. Я не разрисую бетонные стены антистрессовыми картинками, не превращу холодный серый в Сикстинскую капеллу. — А мне всегда чудилось, что офисные клерки зажимают секретарш у компьютерных столов. — Либо я — неправильный босс, либо — неприступная секретарша. Указательный и средний шагают по столу, крадутся. Питер ловит их, переплетает наши пальцы. — Почему не дашь ей то, чего она хочет? — Потому что я не хочу её, — тембр Питера под властью вибрато из-за лежачего положения. Мышечные и соединительные ткани связок обтянуты овечьими кишками, из которых сделаны струны Пушки. — Так уволь её! — Джоан — дочь директора холдинговой компании. Если папа узнает, что его дочку выкинул с работы «связист с инвесторами», я потеряю пост и возможность устроиться в другой офис. — А почему ты, — привстаю на локоть, смена позы не мешает Питеру продолжить гладить меня по голове, — не пошёл в музыканты? — Музыка не любит деньги. Музыкой нельзя зарабатывать. — Ты в очередной раз оскорбил Леди Гагу! — бодаю его в бок. — То тебе её нос не нравится, то широкие бёдра! Кто вообще в твоём вкусе? Какой он: твой вкус? — Его нет. Надутая блондинка не получит меня. — Дело в неестественности или в цвете волос? И вообще, мы тут валяемся, а что Майкл?! — Смотрит с Ларсом имбицильные мультики по телевизору. Майкл никогда не спускается в подвал. — Ты — гетеросексуал? — касаюсь обручального кольца на безымянном пальце. — Почему заинтересовался мной? Да и… — оглядываю стены, в которые не замурованы предыдущие жертвы, — теми, кто был до меня. — После смерти жены в мозгу щёлкнул нерв. Другого объяснения нет, потому что я никогда не увлекался мужчинами. Они меня не привлекают. Я запираю их в подвале не ради секса. Вчера в этом помещении произошёл первый секс. Мне это безумно льстит. Спасибо. Заднее отверстие сжимается в надежде на повторение. За полдня мы с Питером разговаривали на разные темы, в основном узнавали друг друга. Стирали грим похитителя и жертвы, очищали лица от белых налётов. Мне не удастся вытащить из Питера битум, коим является покойная жена. Мне страшно спрашивать о матери Майкла. — А женщины в твоей жизни есть? — Нет, — он произносит это тихо и спускается правой рукой по волосам на ухо, обводит серьгу. — Не думай, что я воспользовался тобой из-за нехватки секса. — Я вскружил тебе голову! Знаю! — хлопаю его по бедру. — Я же сексуальная штучка. — Да, — Питер ставит локоть на подушку и подаётся лицом — целует, сильно выдыхая носом воздух. Трогает шею, прощупывает с разных сторон, не размыкая наших губ. — Я немного отдохнул, а теперь пора заниматься ужином. — Тебе помочь? — мы одновременно слезаем со стола. — А что ты умеешь готовить? — он подтягивает брюки и поправляет ремень. — Варить спагетти, делать хот-доги. Что за взгляд? Ну что ты так на меня смотришь? Я не кулинар, а спагетти и хот-доги — это быстро и вкусно. На моей кухне нет вафельницы, гриля и мороженицы. Двухконфорочная плитка для сковороды и второй сковороды. Мне даже салат в коробке не удалось украсть из «Бирча». Ты хочешь наружу — я понимаю. Я хочу внутрь — за этим ты ждал меня. Спускаться, чтобы накормить тебя. Подняться, чтобы встать вдвоём за плиту. — Уолтер, я не объясню Майклу твоё нахождение у нас дома. Ты ведь понимаешь. — Да… — он прикрывает глаза и дважды кивает, оставляет подбородок опущенным, — д-да, ты прав. Нельзя забывать о Майкле. Я бы попросил передать ему привет, но понимаю, насколько это не в тему. — По выходным он пьёт чай или какао из кружки-пингвина. — Да? — у Уолтера меняется настроение. Мне нравится, как висит на нём мой галстук. — Наверняка он не помнит меня. Я бы забыл на его месте. — Я о тебе не забыл, — подхожу к нему. — Думал о тебе во время отпуска на площади Маттеи, глядя на Фонтан черепах, — задеваю губами мочку с серьгой, — Fontane delle Tartarughe, — «фонтáне делле тартаруге» поднимает волну возбуждения с пальцев ног до кончиков волос на голове Уолтера. — Думал о тебе восемь месяцев до похищения. Думал о тебе сегодня. Думаю о тебе сейчас. — Голова не лопнет от нескончаемых мыслей обо мне? — правая ладонь нарочито медленно ползёт по ширинке вверх, останавливается на бляшке и поворачивает в сторону по ремню. — Ты не лопнешь от желания? Уолтер склоняет лицо и оставляет невидимый след от серьги в левом ухе на моей скуле: — Жду твоего разрешения. Я притягиваю его за щёку и целую сомкнутыми губами: — Встань лицом к стене и вытяни руки. Уолтер срывается с места и принимает стойку. Голым и мокрым он стоял, упираясь в плитку в ванной комнате. Одетым и влажным он стоит у стены. Я скидываю пиджак и кладу на стол. Железная дверь приоткрыта, деревянная на лестнице — заперта изнутри. Под белой майкой россыпь мелких родинок. Вытянутые руки напряжены: связанные мышцами предплечья и бицепсы. Я провожу ладонями — ощущаю волосы и вздутые вены. Бронзовый юноша Фонтана черепах. Он держит чашу, Уолтер — стену. Спускаюсь по груди на рёбра, задираю майку до сосков. Плоский живот с кубиками. Уолтер возбуждается, учащённо дышит. Полоска пластыря удерживает порез. Просовываю пальцы под спортивные штаны, достаю до бугра, натянувшего боксеры. — Извини. Ты ему очень нравишься. Я попробую не испачкать бетонную стену в момент эякуляции. — Вытрешь потом. Тебе нужно выпустить наружу гормоны. — Мне? — Уолтер поворачивает голову направо, косится. — А ты? — И я. Скарфинг — игра в рулетку. Последний глоток воздуха при утоплении. Смертельный рай. Умереть с улыбкой на лице и спермой на половом органе. Я прижимаюсь грудью к спине Уолтера. Обнимаю спереди. Вожу кончиком носа по плечам, задевая лямки майки. Левая ладонь на сердце, правая пролезает под вытянутой рукой и ложится на пресс. Весомая причина увлечения скарфингом — жизненная неудовлетворенность. Однообразное существование: дом, работа, жертвы. Без любви. Квартира, кофейня, подвал. Без любви. Я измываюсь над тобой, удовлетворяю повреждённый нерв. Ты ощущаешь в себе зарождение новых нервных клеток. Разбавляем густую кровь безнравственным скипидаром. Тёмно-синяя полоска не завяжется в галстук. Переворачиваю концы назад. Многие мужчины носят шарфы. Я предпочитаю шёлк. Ткань должна быть плотной и выносливой для того, чтобы выдерживать регулярное скручивание и завязывание узлов. Галстук с майкой — моветон. Мне нравятся густые волосы на голове Уолтера. Что под ними? Проверим клетки коры мозга? — Я не ношу галстуки, но кажется, их не завязывают на спине, — насмешливая самоуверенность говорит за Уолтера. — Не собираюсь завязывать узел на твоей шее, — круговым движением кисти переплетаю свободные концы шёлкового галстука. Тканевая косичка между лопаток. — Задери голову, — шепчу на ухо и спускаю с Уолтера штаны с боксерами. Спереди. Зад меня не интересует. — Зачем тебе мой член? — полоска пережимает острый кадык. — То избегаешь его, то… — кулак на члене затыкает рты на клетках мозга, — то… Пит… Питер… Уолтер сильнее напрягает руки. Ты не разрушишь стену. Я не сотру член в порошок. Уолтер опускает голову — натянуть галстук. Придавливаю сонные артерии, заранее прощупанные, мозг получает кислород по позвоночным. Отодвинем резкость в сторону. Давление не подскачет, не снизится. Десять секунд позади — расслабляем. Кулак, обильно смазанный выделяемой смазкой, скользит по твердеющему члену. Я делаю тебе это так, как делаю себе. Размер органа, скорость движений, сжатия руки — второстепенны. Ты знаешь свой организм. Моё тело поглощает твоё. Я мастурбирую с помощью тебя. Вены вздуваются на основании. Пиццикато правой руки. Человеческий гриф под пальцами убийственного скрипача. — Питер… У Уолтера напрягаются ягодицы — чувствую пахом. Я не войду в тебя, хоть и позиция заманчивая. Я не воспользуюсь твоим телом, хоть и эрекция пробивает кашемировые брюки. — Дыши медленно и глубоко, — поднимаю член, прижимаю к животу. Кровь интенсивно приливает — размер в руке невероятно увеличен. Десять секунд перед фееричным финалом. Затягиваю галстук на шее. Я знаю меру. Твоя кожа не побелеет, не покроется синяками, горло не треснет от кашля. — Дыши со мной, — обдаю щёку Уолтера дыханием: медленно и глубоко, а внизу умеренно одной рукой. Тебе не хватает воздуха под водой, мне достаточно терпения перед эякуляцией. Сдавленные стоны вырываются из раскрытого рта Уолтера. Головка взрывается белым фейерверком. Натуральный крем затекает под полоску пластыря на животе. Я отпускаю галстук, но не член. Кручу крайнюю плоть по верхним кубикам — стираю капли, успокаиваю блестящее отверстие. Уолтер убирает руки со стены и спиной падает мне на грудь. Эротическое удушение — вид отклонения, причём серьёзный. Самый лёгкий из всех, что был в подвале? Смерть слишком близка. Я чувствовал её в головокружении, в бетонной стене перед глазами, которая потеряла высоту качества картинки. Мир рассыпался на помехи. Внутри я улыбался и летел, теряя пол под кедами. Обычно разрядка от мастурбации проходила в течение пяти-восьми минут. Сколько сейчас прошло времени? Почему член до сих пор твёрдый? — Живой? — лицо Питера надо мной, его руки держат под рёбрами. — Никогда не думал, что попрошу, но ты не мог бы положить меня на стол? Смена позиции. Питер ставит моё тело в вертикальное положение и помогает дойти до металлического стола. Самостоятельно сажусь на столешницу. Простите, а долго член будет стоять? — Уберёшь, или мне это сделать? — Дай… подышать немного, — тру шею, щупаю горло: всё нормально, кадык на месте. — Хоть бы предупредил, что собираешься со мной сделать. — Я не думал что-либо с тобой делать, — он вертит в руках развязанный галстук. — Ты вчера меня удовлетворил, сегодня — я тебя. Всё честно. — Угу, то отворачиваешься от моего члена, то… лапаешь его! — Не понравилось? — Питер поднимает бровь и вытягивает губы. — Я словно не изливался, а мочился! — убираю член в боксеры: как упирает! — Темперамент мужчины в сперме, — он вытирает о майку испачканную семенем руку. — У тебя его много, — поцелуй и прощупывание шеи по бокам, спереди, сзади. Второй поцелуй тонких губ. — Целый и невредимый Уолтер. — Если бы я откинулся, что бы ты сделал: вызвал «скорую» или выкинул мой труп? — Ты всё ещё думаешь, что я желаю тебе смерти, глупый Уолтер? — Питер спереди, наклонён, кулаки стоят на столешнице, водит лицом из стороны в сторону. — Какую фамилию мне выдолбить на надгробной плите? Уолтер…? — Хатченс. Уолтер Хатченс. Я запомню, кто меня убил, — тычу в нос пальцем, — Питер Брессанелло. — Я сделаю вид, что не знаю о подготовленном анальном отверстии, — поцелуй в щёку. — Пора заниматься ужином. — Что-нибудь вкусненькое, пожалуйста, — бросаю ему в спину. — Я очень устал. Конечно, не так, как ты на работе, но тем не менее. Я обессилен. Истощён. Мне нужно бы… — Я закажу пиццу, — Питер забирает тарелку из-под буррито с полки стеллажа. — Не хочу ничего готовить. Тебе какую заказать? — смотрит на меня, стоя возле открытой двери. Свет из коридора кричит на тёмно-синий галстук. Не следовало мне забирать его. — Достаточно двух кусочков. Я не заработал на целую пиццу. — С морепродуктами, — кивает Питер. — Не против? Я не готовил тебе ни рыбу, ни морепродукты. Тебе нужны витамины, в морских тварях их полно. — Мне нужно на улицу, — стыдливо опускаю голову. — Я слишком долго в заточении без солнечного света. Это не означает, что я сбегу от тебя… — Приду позже, — резко перебивает. — Сначала поужинаем мы с Майклом, потом ты. Не обещаю, что принесу пиццу тёплой. Через полчаса на металлическом столе лежит большая пицца с морепродуктами. Горячая. Разрезанная. Тонкое тесто, сливочный соус, креветки, сыр моцарелла, мидии, лосось, кальмар, маслины. Попить — бутылка минеральной воды. Изысканный ужин, жаль, не при свечах и не в итальянской пиццерии. Ладно, это уже нюансы. Упаковка салфеток намекает на уборку. Я протираю бетонную стену, на которую попали капли спермы. Господи, у меня такого оргазма никогда не было! Удушение — страшная сила. Проходит час — Питер не возвращается за коробкой. Проходит два часа — Питер не возвращается. Наверное, до завтра. Наверное, спокойной ночи. Я сплю без майки, но в свитшоте. Без одеяла, но на подушке. Не на столе, а на полу. Железная дверь открывается с шумом. Я размыкаю глаза и тут же вырубаюсь. Сладкий сон не даёт проснуться. — Уолтер, — голос Питера дёргает за плечо. — Проснись, Уолтер. — Я проснусь, а потом не засну, — натягиваю круглый воротник свитшота на нос. — Давай до завтра? Спокойной ночи, целую обе щёки, обе губы и так далее. — Вставай и иди за мной. — Куда?! — подскакиваю. — Гулять под луной. Вставай, Уолтер, — он хлопает меня по плечу. — Серьёзно под луной? Питер ждёт у открытой двери. Пижама. Длинные свободные штаны, рубашка с короткими рукавами, треугольный воротничок, застёгнутые пуговицы. Чёрно-коричневая с бронзовыми узорами. Японские мотивы? Драконы, что-то… протираю глаза не чтобы рассмотреть красоту, а проснуться в конце-то концов! Глянцевая такая. Скользящая. И адидасовские тапки. — Иди за мной. Я надеваю кеды, не зашнуровывая, и выхожу в освещённый коридор. Тюрьма запирается на щеколду. Вперёд по лестнице. Наружу из подвала. — Молчи. Ничего не говори. Майкл спит в своей комнате. И где тут выход? Оборачиваюсь по сторонам — повороты, завороты, стены, углы. Какая неудобная планировка. Электронные часы показывают: 11:26 вечера. Питер выключает светильник и показывает на крутую лестницу. — Поднимайся. Смотреть на луну, сидя на крыше? А я высоты боюсь. Нужно было предупредить Питера. — Какую пиццу ели? — спрашиваю шёпотом, шагая по ступенькам. — Terrapieno, — «террапьено» еле слышно отвечает Питер через плечо и закатывает глаза, потому что мне приспичило поболтать. — Итальянская моцарелла, пармезан, сливочная страчателла, нежная мортаделла, иранские фисташки, сочный базилик, итальянское оливковое масло. А кусочка не осталось? Я бы попробовал. Аппетитно звучит. Мы оказываемся на втором этаже. На стенах в коридоре полочки и картины. Штора на окне колышется от ветерка. — Вот эта комната, — Питер встаёт у первой двери справа от меня и с полки забирает две небольшие бутылки. — Заходи, — открывает. Белый шкаф во всю стену со встроенной двуспальной кроватью. Постель разобрана. Клетчатые подушки и одеяло. Подушки! Одеяло! Мягкая кровать! А как же луна? Кресло с маленькой подушкой и стол под окном. Да сколько тут подушек! Люстра наверху, на полу абажур. Ламинат, светлые обои. Американский стиль. Наверное, свет-то не горит. — У тебя есть шесть часов на сон. Рано утром я приду за тобой и верну в подвал. Майкл не должен тебя увидеть. Дверь запру снаружи. Через дверь ты не убежишь. Окно в твоём распоряжении, но имей в виду, падать высоко, а карабкаться не за что. — Ты предлагаешь мне спать тут? — показываю на кровать. — Нет, я привёл, чтобы показать комнату! — шипит Питер. — Ты сказал, мы луну идём смотреть! Где она?! — В небе! — он орёт на меня, как на ребёнка. — Уолтер, не тупи и ложись спать! — А за… — пребываю в шоке, — а за что такие удобства? Чем я заслужил? — Всё, — Питер вздыхает, задирая голову. — Иди обратно в подвал, — направляется к закрытой двери. — Нет-нет! Всё-всё! — снимаю кеды с носками. — Я остаюсь! — стаскиваю спортивки и свитшот. Питер подозрительно осматривает меня с ног до головы. — Что? — поправляю боксеры спереди. — Я не сплю в пижаме. Я сплю в трусах. Господи, как мягко! Как прекрасно в кровати! Пахнет свежестью, а не подвальной плесенью. А подушечки-то какие! Их тут три! А одеялко! Длинное! Прям под моё длинное тело! — Чья эта комната? — натягиваю одеяло до подбородка и дрыгаю ножками. — Гостевая. Ей никто не пользуется, поэтому она заперта, — Питер встаёт напротив кровати. — Ты сказал, что закроешь её снаружи, а если я в туалет захочу? — Это тебе поможет, — Питер поднимает маленькую бутылку. — Сначала выпьешь, потом наполнишь. — А если… ну… буррито надавит или пицца? Мидии, знаешь ли… не безобидные креветки… — Уолтер, иди в подвал! — он снова меня выгоняет, указывая на дверь. — Там тебя ждёт любимое ведро! — мы шипим, как две змеи, готовые наброситься друг на друга. — Да понял я, понял! Буду терпеть! Ни одну мидию не выпущу из себя, — меня немножко озаряет. — А Ларс не учует чужого? Кстати, где он? — Спит с Майклом. Ларс тебя не сожрёт. Он запомнил твой запах. Ты не чужой, Уолтер. — Ну, в случае чего… я даже не знаю, что придумать, если меня тут обнаружат. — Если тебя тут обнаружат, я прикую Уолтера Хатченса к столу, и он навсегда потеряет своё имя, — Питер ставит на стол бутылку воды, оставляя при этом вторую в руках. — Понял. Можно уже спать? Ты оставишь меня? Спокойной ночи. У второй бутылки не крутящаяся крышка. Это гель? Это шампунь? Хуже. Лубрикант. Питер снимает тапки и спускает на середину бёдер пижамные штаны, капает смазку в ладонь и трогает за член. — Здравствуйте, — киваю, перебирая конец одеяла. — А чего это такое? — Чтобы сладко спалось. Там блестит, чавкает, растёт в размерах. Моё анальное отверстие воет волчицей в брачный период. Бесшумно, прошу заметить, но пасть двигается. Я возбуждаюсь на этот раз задом, а не передом. Чёртов пансексуал, запавший на гетеросексуала. — Опять воняет шампанским и клубникой. Питер, извини, но давай без орального. Утром или после работы. Обещаю. Я про оральный. — А про анальный? — он подходит, ниже спускает штаны, больше приходит в боевую готовность. — Ничего не имею против. Уолтер хотел меня — я знал это. Я хотел его — Уолтер знал это. Какое стоп-слово прозвучало в подвале? Никакого. Мы его не придумали, как и сейчас. Уолтер самостоятельно избавляется от боксеров и убирает одеяло на соседнюю сторону кровати. Вот таким ты мне нравишься. Я не овладел тобой сзади, но оставлю след, будучи спереди. Сверху. Смазка используется для облегчения вхождения. Ощущения? Мы добьёмся их другими средствами. Подручными. Уолтер сгибает ноги в коленях и ставит стопы на матрас. Я поддаюсь вперёд для мокрого поцелуя. Уолтер чувственный и жаждущий. Губами на шее он говорит, как хочет снять с меня пижамную рубашку. Я держу его за бёдра и густо смазанным Токо членом вонзаю первый стон. Длинные пальцы ползут под рубашку, проводят по волосам на груди и животе. Я делаю резкий вход и останавливаюсь. Привыкаю. Уолтер разрывает поцелуй. Привыкает. Я предпочёл бы позу снизу, чтобы расслабиться. Я предпочёл бы позу сзади, чтобы не видеть реакцию партнёра и эгоистично наслаждаться собственными ощущениями. Медленный секс сближает. Уолтер водит ладонями под рубашкой. Ноги широко раскрыты и подняты. Деревянный каркас кровати удерживает тяжесть двух тел на матрасе. В комнате теплее, чем в подвале. В объятиях мужчины горячее, чем во влагалище. Его бёдра трясутся. Из его рта вылетают матерные слова. В середине процесса следует добавить скорость. Я полностью ложусь на Уолтера, член поверх лубриканта смазывается естественными выделениями. Второй член на кровати трётся о шёлковую рубашку и пуговицы. — Питер, — Уолтер покрывает стонами грудь, — а-а-м…, — обнимает меня за спину, обхватывает ладонями на пояснице и лопатках, — о-о, — скрещивает лодыжки на моих ягодицах. Уолтер просит жёстче и быстрее. Я усмехаюсь и целую в верхнюю губу. Мечтал о мягких простынях, получил грубого партнёра. Наш забег на короткую дистанцию подходит к концу. Я убираю кисти Уолтера со спины и обхватываю ими своё горло. — Питер? — он с недоумением смотрит в глаза, не обращая внимания на смену ритма полового акта. — Как нужно дышать? — Медленно… и глубоко. — Поможешь? — Питер, мне это не очень нравится. — Я не задушил тебя, так и ты не задуши меня. Победишь в игре со смертью — познаешь хитрости жизни. Хочешь жить — умей вертеться. Мы превозносим себя над другими — нам это нравится. Всем нравится быть лучше других. Скарфингом не хвастаются. Эротическое удушение — тайна секса, секрет которой знают верхний и нижний. Он или она. Она или она. Он или он. Уолтер не прикладывает усилий, поэтому я сжимаю его руками свою шею. Электрические провода трещат в мозгу. Пьянящая эйфория заливается в глотку. Оргазм крадётся, подступает к бёдрам. — Питер, хватит, — Уолтер убирает руки, но я возвращаю. — Ты неправильно дышишь! Ты задохнёшься! Я ускоряюсь внизу. Слюни скапливаются между губами. Большие пальцы Уолтера сильно давят на кадык. Я плююсь ему на грудь. Десять секунд подходят к концу. Мои хрипы заглушают его стоны. Кто не рискует, тот скучно живёт. Кто живёт по правилам, боится переступить табу. Моя жизнь в руках Уолтера. Уолтер забирает руками у меня жизнь. Помнишь это ощущение, когда тебе надо срочно вдохнуть? — Майкл! Стоп-слово вызывает оргазм. Я не оргазмирую на имя сына. Убираю руки Уолтера и почти без сознания падаю на него. Задыхаюсь. Изливаюсь. Без остановки. Уолтер нащупывает пуговички на рубашке и расстёгивает. Красный, фиолетовый и кислотный цвета темнеют. Я вижу очертания мебели в комнате и чувствую пальцы Уолтера в волосах. — Старый кретин! Больше никогда этого не делай! Нервные окончания на члене шевелятся в анусе Уолтера. Моё сердце бешено стучит. Прыгающее сознание вливается через уши в голову. Я засыпаю, но мне нельзя спать не в своей комнате. — О-о-о-о-о, я влюблена в Иуду, — напевает Гагу Уолтер. — Ненавижу эту песню. Люди презирают Иуду. Я — Иисус. Питер неуверенно поднимается с меня, опираясь на кулаки. Я прощупываю шею — твёрдая и горячая. Твёрдое и горячее до сих у меня в анальном отверстии. — Я пачкаю тобой простыню. — Будешь хорошо себя вести, эта комната станет твоей. Питер слезает с меня. Его член, как и мой перед ужином, не успевает расслабиться. Мне бы салфеточек, или дотянуться до трусов и вытереться. — Как ты? — сажусь рядом с Питером. — Пить хочу, — он встаёт с кровати и берёт со стола бутылку воды, залпом опустошает. Лишние капли покрывают чёрные волосы на груди и расстёгнутую рубашку. — Если я буду потакать тебе в подобных вещах, мне не нужна отдельная комната с мягкой кроватью, Питер. Хочешь классный оргазм — приди в подвал и возьми меня. Я больше не буду тебя душить и себя не позволю. — Это был эксперимент, Уолтер, — он ставит на стол пустую бутылку. — Твой туалет. Под одеялом я нащупываю трусы — надеваю. Подтекает кое-откуда. Питер поднимает штаны с бёдер, поправляет эрекцию. Сегодня в двухэтажном доме не валяются трупы в возбуждённом состоянии. — Благодарю за секс, синьор Брессанелло. Вы — извращенец. Спокойной ночи, — накрываюсь одеялом. — А Вам, мистер Хатченс, подавай скучный секс, — обида в голосе. — Нет, Питер! Обыкновенный секс! Можно? Без всяких удушений и… посторонних пирамид в анусе! Непугающее и неопасное. Ты говоришь, что не хочешь меня убить, но о моём сердечном приступе не думаешь совсем! — А ты занервничал? — удивление в голосе. — Не за себя, а за меня? — Иди в подвал, Питер! — показываю на дверь. И пофигу, что это его дом, а не мой. — Ладно, я действительно перестарался, — он подходит к кровати и гладит меня по спине, заставляя перевернуться. — Думал о твоём состоянии, но не о своём. — И только попробуй обвинить меня в синяках на шее! — я поворачиваюсь и натыкаюсь на губы. Прощение? С натяжкой прощаю! Принимаю поцелуй. — Пускай Джоан знает, что у меня страстный партнёр, который дарит мне неповторимый секс. — Никакого минета утром. Поедешь на работу неотминеченным. — А после работы? — Питер наклоняет голову вбок и криво целует меня. — А Тартаруга осталась? — Зачем тебе черепаха? — Какая черепаха? — трясу серёжками в ушах. — Я о пицце. — Она называется «Террапьено». Два кусочка оставил для тебя. — Вот сначала Террапьено, а потом — минетьено, Брессанелло. И смой, пожалуйста, клубнику с шампанским с члена! Питер смыл лубрикант и пришёл в мою комнату за минетом с тарелкой. Его сперму я заедаю вторым кусочком пиццы. Страчателла, моцарелла, фисташки, базилик. Итальянское оливковое масло наполнено белком. Белый соус. Я запиваю горячим чаем и ставлю пустую тарелку на полку над кроватью. Сейчас Питер спит в своей комнате, а маленький Майкл не догадывается, что на втором этаже их дома выковыривает из зубов базилик сексуально удовлетворённый Уолтер. Может, нам пора с Питером пожениться? Я ничего не имею против мужчины с ребёнком.