Так чего ты ждешь

Какой долбоеб будет петь «я просто в тебя втюрилась, втрескалась, вкрашилась, потеряла голову», будучи парнем? Смотря глаза в глаза, пока поднимаешься с другим парнем в лифте? («Это зависимость, это влечение, безумство, мания, тяга») Айдар мог. И делал. Он вообще как из другого мира, в своих безразмерных толстовках немужицких цветов, лиловых, например, поросячьего оттенка, как называет Ваня все оттенки розового, голубых, красных. Он выглядит так, как будто инопланетян какой-то или иностранец. Как будто не жил в этом доме до того, как уехал учиться в другой город. — Какую ж ты хуйню слушаешь, — говорит Ваня, всем своим видом выражая презрение к лютой попсе, что доносится из наушников Айдара. — Они управляют мною, — Айдар касается пальцем виска. — Кто? — Так что, извини, но я не люблю тебя, а просто втюрилась, втрескалась, вкрашилась… Щелкая пальцами, Айдар улыбается — сука, как он улыбается — и шагает из лифта на провонявшую сигаретами и отсыревшим советским дерматином площадку. Ване ехать еще один этаж. Ваня уже не справляется с собой, сжимая кулаки и упираясь ими в стенку. Ваня ебнулся еще тогда, в начале лета, когда Айдар приехал на каникулы к родителям. «А у меня во дворе тело девочки с каре» — какой долбоеб будет играть это на пианино? Или внезапно перефразированную — «когда ты улыбаешься, ноги раздвигаются»? В принципе, последнее вот прямо в точку. Как и «а ты мне нравишься так, что потеют ладони». Айдар мог сдать тест на знание всех хитов тиктока на сто баллов. Да он даже это солнце ебучее, которое Монако, пел! И это было о-ху-и-тель-но. Он вечно что-то мурчал, когда был в наушниках, то есть всегда, так, будто никого не было вокруг и ему было похер на всех, иначе как объяснить то, что в первый же день, когда Ваня заперся в лифт следом за туловищем в толстовке, оно четко продекламировало: — Стой, не спускайся вниз, залезь мне в сердце, а не в ширинку джинс. Ваня охуел. Охуела и бабка, которая влезла раньше и смотрела на них обоих, как на презервативы на столе школьного психолога. Использованные. Это потом уже Ваня понял, что Айдар всегда такой. А тогда, конечно, чуть было не начал бычить, спасло только, что пацан вышел раньше, чем закончился Ванин тормозной путь. Айдар красиво пел. От его голоса замирало что-то внутри, сладко-сладко, до тянущей боли в грудине. И играл на пианине своем красиво, но всякую поеботу. И сам был красивый, с этими глазами своими восточными, лисьими, носом длинным, ртом белозубым и ямочками на щеках, а еще прической — тоже не мужицкой, когда волосы до плеч. На носу Айдара была горбинка, гены тут не причем, а вот Ваня — очень даже. Потому что именно он лет семь назад Айдару этот самый красивый нос сломал, когда входил в возраст наследования дворового авторитета и нужно было утверждаться в правах. — Да за что? — до сих пор звенел в ушах звонкий голос, который стал с одного удара гнусавым и всхлипывающим. За что? Да ни за что. Потому что Айдар был как девчонка, тощий, глазастый, смазливый, ходил в музыкалку, а Ване надо было понтануться перед старшаками. Айдар, кстати, тогда ничего никому не сказал, даже мамке не нажаловался, соврал, что пацаны незнакомые побили, но мамка его еще долго косилась на Ваню с его корешами. Ване было тогда кристаллически похуй, и сейчас бы было, если бы Айдар не смотрел на него так солнечно, словно он самый честный человек на свете. Словно лично видел, как Ваня помогает детям Африки не умереть от голода или ликвидирует безграмотность в диких племенах. Приехал Айдар в начале лета. С тех пор они видятся каждый день, а один раз даже получилось посидеть во дворе — ненапряжно, по-нормальному, как полагается хорошим давним знакомым. Ваня псину мамкину выгуливал, мелкую такую хню с телом клопа и самомнением терминатора, приземлился на лавочку у подъезда, покурить, а тут Айдар нарисовался. — Это что за порода такая? — разулыбался, когда та его облаяла, а после спряталась за Ванину ногу. — Да хуй знает, я не уверен, что это собака вообще, — признался Ваня, которому почему-то стало неловко за невоспитанного клопа. Но он тут же уцепился за возможность и спросил: — Ты Айдар, с семьдесят первой? — Ага, — кивнул тот, садясь на лавку и вытряхивая наушники из ушей. — Мы вроде с детства знакомы, ты чего, Вань? — Сильно ты изменился просто, — буркнул тот. — Как другой человек. — Так и ты изменился. В морду не бьешь сразу после «Привет». Ваня поморщился, как будто у него заболела вся челюсть: — Я тогда пиздюк был без мозгов. Казаться крутым хотелось. — А сейчас? Не хочется? — Айдар кивнул на его грудь в расстегнутой олимпийке, и Ване захотелось провалиться вместе с лавочкой и мамкиным тявкающим клопом прямо в преисподнюю или в местный ЖЭК, если у чертей смена закончилась. — Да это… Там, короче, тема такая тупая была, ошибка, короче, юности… — Красиво получилось, — сказал Айдар и улыбнулся. Тогда у Вани и екнуло. Прямо под дебильной татухой на левой сиське, сердцем в пламени с надписью «baby girl». — Пацаны жвачки покупали, там переводнушки были, ну такие, знаешь, стремные, — продолжил он, понимая, что оправдывается, что это тупее некуда, но не в силах остановиться. — Ну и, короче, а мы были под синькой, прикалывались, а Саня такой ржет, типа слабо тебе, Ванек, а я такой — а чё мне слабо, а давай, и, короче, взяли меня на понт, поехали к корешу его татуировщику, еще и синька… — Классно получилось, — Айдар улыбался, как отличница, которой местный хулиган предложил донести портфель. — У тебя погоняло теперь такое, да? «Девочка»? Или «Малышка»? — Пошел в жопу, — беззлобно фыркнул Ваня. — Ваня я. Повернулся к Айдару и залип — тот выглядел так, будто сейчас попросит дать потрогать сиську вместе с татухой. Но он только сунул в уши свои затычки, попрощался и свалил. Ваня еще посидел, потом прихватил клопа под пузо и пошел домой. Ну и вот — все лето они сталкивались в лифте, пока один раз так же, поздно вечером, не столкнулись в подъезде. — Сука-блядь, — выразительно сообщил Ваня, когда подъезд превратился в подземелье Мории прямо в конце спуска по лестнице. Последняя ступенька, обрываясь, вела прямо в никуда, и он схватился за перила, нетвердо тыкаясь кроссовком в темноту. Лифт не работал второй день, и хорошо — иначе бы он сейчас там торчал между этажами. Подъездная дверь хлопнула, впуская кого-то, кто несся как реактивный истребитель, а после темнота вдруг напрыгнула на Ваню. — Что такое, блин! — сказала она голосом Айдара, а Ваня, замерев, сжал руки на чем-то гладком и горячем, понимая запоздало, что это кожа под задравшейся футболкой. «Чё за лев этот тигр» — прозвучало из наушника, который перекочевал в пальцы Айдара, и тот позвал: — Вань? — Я это, я. Они стояли, как два хер пойми кого в темноте, нос к носу, Айдар дышал совсем рядом, близко, от него пахло почему-то апельсинами, он вспотел, и кожа на пояснице, которую трогал Ваня, была влажная и очень горячая. Руки Ваня отдернул только потому, что испугался, что стук его сердца слышно на весь подъезд. — Свет опять вырубили? — поинтересовался Айдар, уже оказываясь где-то на лестнице позади, словно и не было его только что. — Ага. Затрахали уже, — согласился Ваня. Ваня все лето честно пытался как-то… хуй знает, как это назвать. Яйца подкатить? Так не яйца же, у него не недоеб, он Айдара не в койку же затащить хочет, вообще при мысли о членах и Айдаре одновременно появляется чувство, будто Ваня дрочит перед бабкиным иконостасом в деревне. Дружить он тоже не хочет — друг это братан, а инцест дело семейное, такое тоже не надо. Что вообще Ваня хочет? Ой, бля, с этим вся сложность. Трогать хочется. До зуда в ладошках, до ломки, до желания задрать голову, зажмуриться и рычать от безнадеги. Любоваться — хочется. Слушать, как Айдар поёт эту свою хуету, не мурлыкая под нос, а в голос, как вечерами у себя в квартире, которая прямо под Ваниной, и слышно все, что там происходит. Сегодня, например, — как Айдар громко смеется, топает босиком, сдвигает что-то с места на место. Уезжает он завтра. А Ваня так и не сказал ему ничего. Да и как бы сказал? «Привет, Айдар, как дела, ты мне нравишься»? «Я тебе нос сломал, но сейчас готов просить прощения всеми способами, потому что мне пиздец стыдно за это»? «Я три месяца решался сказать это»? Как вообще говорят это людям? Вот без пизды, реально, предложить трахаться проще. Тем более парню. Ваня проводит рукой по короткому ежику волос, вздыхает тяжело, с досадой и злостью на себя, встает и натягивает треники. — Ты куда на ночь глядя? — удивляется мама, зависшая у телика. — Собаку выгуляю. — Так вы же со Степочкой уже гуляли сегодня. — Ну еще раз покакаем сходим, жалко, что ли? Духота пиздец. Ваня вытаскивает сонного клопа прямо из маминых рук, щелкает карабином поводка и выходит. Он надеется, как последний дурак, что сегодня они снова случайно встретятся с Айдаром, и если он ничего не скажет, то… То уже и не ясно тогда ничего. Но Ваня обходит двор три раза, прежде чем отчаяться, смириться и понять — не встретятся. Ваня зассыт к нему подойти, тем более сейчас, Айдар уедет, не произойдет чего-то, что вот-вот готово было случиться, Ваня это чувствует вновь зудящими ладонями. — Ох, блядь, конченная сука-жизнь, — говорит он, буксируя на длинном поводке полусонного и потому вдвойне медлительного клопа, которому поебать на душевные метания. Ваня заходит в подъезд, в темноту, чертыхается, лезет в карман за телефоном, чтобы проверить целостность собаки, которую могло насмерть прищемить дверью, — по факту, виноват хозяин, который даже не заметил, что домофон не сработал, и потащился сразу в дверь, а потом даже не удосужился ее придержать. Телефон найтись не успевает, поскольку со стороны лестницы доносится шум. Два шага, — один опасный, через ступеньку — а потом Ваня ловит прыгнувшее прямо ему в объятия тело. — Вань, ты? — тело вынимает наушник, из которого орет «Так чего ты ждешь, целуй меня», и Ваня проклинает через три пизды колено Айдара с его говняным меломанским вкусом. — Я, — говорит он прежде, чем присосаться к губам Айдара, который давится вдохом, роняет наушник на пол и весь вздрагивает. Губы у него мягкие, как у девчонки, и волосы, в которые Ваня запускает пальцы, тоже, и пахнет от него вкусно, и вообще… И вообще, Айдар как инопланетянин, которого трудно найти, легко потерять и невозможно забыть, потому что шизофрения прогрессирует, если ее не лечить. А Ваня уже три месяца как безнадежно болен. — Ого, — отстраняясь, но не убирая руку оказавшуюся под расстегнутой олимпийкой, на сердце в языках пламени, произносит Айдар. Голос у него ломается, как у куклы. — Ты… Я… — Ты можешь не уезжать прямо завтра? До конца августа же еще неделя, — выдыхает Ваня на последних морально-волевых. Включившийся так же внезапно, как и пропадал, свет выхватывает из серости подъезда огромные лисьи глаза с лихорадочным блеском, пылающие острые скулы и розовые губы. Айдару совершенно точно не похуй на то, что произошло. — Да, — говорит он. — Могу. Сколько сейчас времени? Ваня не сразу соображает, что от него хотят, но смотрит на запястье: — Двенадцать двенадцать. Прикол! — Ничего необычного, просто мы сейчас синхронизировались со Вселенной. Это значит, что то, что должно было произойти, произошло. — Чё? Айдар улыбается: — Пошли, по дороге расскажу. Я в круглосуточный за едой. Ваня не успевает ничего понять, но идет за Айдаром, который рассказывает про знаки Вселенной с таким воодушевлением, что не обращает внимание на семенящего и путающегося в поводке короткими ножками клопа, на морде которого написано: «Потеряли пацана, он больше не наберёт, он больше не прилетит, никто его не найдёт, она его забрала, она его не вернет…»