Тварь

– Твои губы выглядят, как… – Как у лягушки, да, мне говорили об этом всю жизнь, поверь. – Нет. Как будто тебя толпой целый день ебли. Бран произносит это так безразлично и пьяно-внятно, что даже Эурон на миг застывает, не донеся сигарету. Такие слова из розового, все еще по-детски капризного рта – как первородная жестокость. Они пьют уже второй час, сначала по отдельности, потом вместе, а метель за окном все не унимается. Воет ледяной ветер, сквозняки ползут отовсюду. Эурон накинул некогда белое шерстяное покрывало, облюбованное ранее Лето и пахнущее псиной. Бран греется под двумя хозяйскими стегаными одеялами, скорее всего принадлежавшими когда-то детям. – Что у тебя на уме, кошмар. Эурон затягивается. Сигареты кончаются, и ему все равно. – Просто пришло в голову. Не знаю. Я слишком много тебя вижу. Ты мне… примелькался уже. Глаз Эурона не выражает ничего, губы трогает беззлобная улыбка, выдающая его возраст. Бран вздрагивает. Черты у Эурона резкие, а мимика почти нежная. Бран вдруг остро сожалеет о том, каким стал тот маленький мальчик с распахнутым третьим глазом. Быть может, тогда они бы даже смогли стать близки. Сновидцы когда-то были маленькой кастой, а сейчас он не знает никого, кроме себя – и отчасти Эурона. Хуже одиночества только такие знакомства. От одиночества и такие мысли. – Хочешь меня трахнуть, просто скажи, – сквозь дым мурлыкает Эурон. – Я ничего не хочу, – разглядывая до тошноты уже изученный узор деревянной стены, бросает Бран. – Ты замерз, – Эурон протягивает руку и касается приоткрытого кусочка его шеи. От холодных прикосновений кожа Брана сразу покрывается мурашками. – Капельку любви не помешает… – наглые пальцы отводят рыжую челку, холодные костяшки касаются виска: – Любви и еще стакан самогонки. Эти пальцы больно выкручивали ему соски, руки били наотмашь по щекам, душили в порыве страсти. Бран сжимает зубы и кутается плотнее в одеяло, прижимается к настороженно спящему между ним и стеной Лето. Он не отвечает, так что Эурон просто ставит ему в ладони мутный стакан с самогоном; ведет ногтем по скуле и щеке, обхватывает похудевшее, но до сих пор по-детски округлое лицо. В его годы положено пить яркие коктейли в банках и дешевое пиво. Бран стряхивает его руку, пьет залпом и кашляет сильно, до спазма. Щеки еще сильнее краснеют, а на глаза наворачиваются слезы. – Налей сразу еще. Холодно. И не кури столько. Эурон тушит сигарету, наполняет стакан наполовину и тянется опять к Брану. Смуглые пальцы проходятся по плечу, соскальзывают на грудь и медленно на живот, все через одеяло. Эурон задерживает ладонь выше паха и ведет вверх, длинными ногтями задевает челюсть, мнет в пальцах мочку уха. Едва не забыв, стакан Эурон передает только между прочим. Ему безразлично, будет Бран пить или нет, сговорчив он или упрям сегодня, и чего он в связи со всем этим хочет. Скука перетекает в желание. – Чего тебе? – чувствительно вздрагивая, тихо шипит Бран. Эурон задумчиво обводит языком стоящие вкось большие клыки. Он может больно, так больно кусаться, но сейчас не хочется. – Ты сильно занят этой стеной? – Что? – Ты меня увлек. Я бы тебе отсосал. Трахни меня в рот? – так легко говорит Эурон, что это звучит почти обыденно. – Пошел ты, – Бран рычит, перехватывая руку Эурона за худое, покрытое жесткими волосами запястье. – Ну что? – Ты думаешь зацепить меня этим? Мои ноги не работают дольше, чем я тебя знаю, ты… Эурон смотрит из-под тяжелых век, не пытаясь вырвать руку из хватки. Ну, и что это такое? – Тш-ш… – Я сейчас натравлю на тебя пса, – пьяно склабится Бран, больно, чуть не до хруста сжимая запястье Эурона. «Его старческие кости могли бы так славно хрустнуть», – волчья мысль на секунду вдыхает жизнь в промерзшие легкие. – Да при чем тут твои ноги, – Эурон шипит – у Брана действительно сильные руки. – Я выпил, меня повело… ну? Ты сделаешь что-нибудь с этим? Его высокий гнусавый голос даже не режет слух, когда он так шепчет. Бран нехотя отпускает его, и Эурон ложится рядом, закидывает длинную ногу поверх его, не чувствующих ничего. Он утыкается птичьим носом в шею Брана и они немного так лежат. Со стороны это могло бы выглядеть умиротворенно. Со стороны того, кто не знает, что беглый преступник и безнадежный калека застряли посреди насквозь белого от снега леса, окруженные упырями. Сердце у Брана как подскакивает от алкогольного дыхания Эурона у него на шее. Дыбом встают мелкие волоски. Эурон заговаривает и его губы почти касаются уха Брана: – На улице буря, мы в ее глазу… И тут так холодно, и у тебя есть только я. Это печально. Бран вздрагивает. – У меня есть Лето. – Да, разумеется. А снаружи, как я сказал, только зима и есть. Я горячий, но тебе надо меня раздеть, – Эурон мягко смеется. – Сидеть и молча нажираться о-очень ску-учно… Чего ты телишься? – ниже и без тени веселья спрашивает он. Пальцы Эурона гуляют по его груди, забравшись под одеяло. По таким рукам надо бить чем-то тонким – учительской указкой или деревянной линейкой, – такие запястья надо связывать и вешать хозяина к потолку на долгие часы, чтобы руки онемели и стали синими, как его губы. Перепады настроения Эурона определенно о чем-то говорят, но сейчас для Брана имеет значение лишь то, что его настоящее настроение обещает быть лучше будущего. Или возможного. Бран косится на Эурона, полулежащего у него на плече, и пять неполных стаканов самогона высвобождают в нем наконец веселье. Какая милая семейная картинка. Как дядюшка и племянник, старший и младший братья, отец и сын. Не похожи, но с одинаковыми сине-голубыии глазами, как небо, которого не видно за метелью. – Я не «телюсь», Эурон, – Бран дергает плечом, на котором тот лежит. – Как ты себе это представляешь? – Тебе подсказать? – Бран кожей чувствует его улыбку. Он резко вдыхает и разворачивается, встречая открытый взгляд Эурона. Голубой, как у Брана, глаз глядит спокойно-игриво. Бесит. Почувствуй что-нибудь! Дискомфорт! Бран собирает в горсть короткие черные кудри и бездумно шлепает по лицу, по губам. Некстати вспоминается: однажды нянька так сделала с ним, и Бран ее укусил. – Достал ты меня, – не без удовольствия произносит Бран. – Этого хочешь? – Угу-м, – искренне соглашается Эурон. Бран шлепает его по лицу еще и еще – Эурон рвано выдыхает, снимает очки, – и с жадностью сует ледяные, чуть дрожащие пальцы ему в рот. Бран с бесстрастием смотрит, как эти изогнутые, мигом припухшие от пощечин губы охотно раскрываются, не одаривая его бедные руки и каплей теплого, парного дыхания, а сразу вбирая его в мокрую, до судороги горячую пасть. И без того худые щеки слегка западают, а сине-лиловые губы вытягиваются, гуще наливаются краской, до какого-то совсем уж неприличного оттенка гематомы. Эурон глядит на него из-под черных кудрей, лижет чувствительную мембранку между пальцев. Говорит без эмоции: – Сразу бы так. – Не болтай. – Имей в виду, что я болтаю лучше, чем сосу, – Эурон хихикает своим высоким голосом. То, насколько он не пытается быть лучше, почти раздражает, и этим ожигает щеки. – Клянусь, если ты скажешь еще хоть слово… Бран не знает, что именно будет, но Эурон не подначивает его продолжить здесь, и это – и только это одно – приносит спокойствие. Бран всегда собран, всегда ожидает, что Эурону надоест быть послушным, и из сюрреализма это перейдет в настоящий кошмар. Отчасти ему это даже нравится – нет, могло бы нравиться: в других обстоятельствах, в другом времени, в другой реальности. Брану доступны тысячи их, и все же для развития этой мысли он пользуется не своим третьим глазом, а самым примитивным возбуждением. И немного чувством юмора. Это смешно – перебирать бессмысленные сценарии, суть которых сводится к тому, как бы здоровым коленом раздвинуть худые ноги Эурона и хорошенько так… Что, отыметь в туалете какого-нибудь кафе, взять его номер телефона? Бран никогда не делал ничего из этого. Бран знает, что люди делают так, когда им кто-то нравится. Эурон ему не нравится. Нравится только, что он не болтает, а возвращается к делу. Опускает темные ресницы, прячет свой дикий взгляд. Хорошо. Можно сосредоточиться. В желтом свете керасиновой лампы его смуглая кожа кажется золотистой, а глубокие тени, ползущие по стене, настраивают Брана не хуже поцелуев. Черные руки из самого детства. Старый мудак с худыми плечами, согретыми пожелтевшим покрывалом. Монстр в белоснежной шубке. Бран фантазирует о том, как убил бы его. Он думает об этом каждый день. Как вселился бы в Лето и попросту загрыз его насмерть. И остался бы здесь совсем один, в неизвестном пригороде, в заваленном снегом маленьком домике с подвалом. А ведь это та-ак ску-учно. – Ай! Не кусайся, – Бран поглубже загоняет в открытую глотку. Эурон передергивает плечами. – Бриндена ты тоже кусал? Или только хотел? Эурон отрывается от своего занятия с мокрым и пошлым звуком. – Котик, – он раздраженно улыбается. – Это не твое дело. – Это стало моим делом, когда ты сунул член между моих бесполезных ног, – Бран ухватывается за ворот черного свитера, придушивая Эурона, и шипит ему в лицо. Лето беспокойно поднимает голову. – Когда там это было? Неделю, две назад? Я ни черта уже не понимаю… Куда ты? Вернись к делу, твою мать… Эурон неожиданно слушается. Он что-то урчит вокруг пальцев Брана, языком обводит снаружи и между, пропускает в беззащитную глотку. Слюна течет по запястью Брана, холодя под толстовкой, и по щетинистому подбородку Эурона, который тот недавно побрил ножом от бороды. Неделю или две назад… Хочется расцарапать глотку, собрать под ногтями слизистую. Страшно. Он бросится. Лето бросится. Я его поцеловал бы. Но только так. В этот раз он не захотел бы. Ирония. – Ты с ним спал или нет? Эурон, – он не отвечает, и Бран продолжает пьяным языком: – Ты так любишь про еблю, не молчи уж. Расскажи мне сказку про любовь. – Думается, в рамках ваших особых отношений ты можешь спросить у него сам, – Эурон проводит языком снизу вверх по его мокрым пальцам, как по стволу, и на секунду Брану хочется эти пальцы сунуть ему в глазницу. Он сглатывает. – А я хочу это узнать не от него. Мне просто интересно, ты спал с ним, а теперь со мной, или он дал тебе от ворот поворот, а со мной ты наверстываешь, мне-то деться некуда, – Бран вдруг пьяно смеется. Это не правда, не ложь. Эурон бьет по лицу и душит его без предупреждения или паузы, и Бран опять рычит и резко кашляет. – Любопытная маленькая паскуда, – воркует Эурон нежной черной птицей. Эурон злится даже сквозь пьяное безразличие, Бран вдруг резко понимает это. Когда он злится, он становится совсем другим. Брану все равно сейчас, даже если через пару минут не будет. Он толкает Эурона в лицо, залезает пальцами в рот и попадает на зубы. – Ты не… мо-ожешь без… Нас… Как слепая… кошка, ищущая молока… Тебе так хочется… этого волшебства, что ты… Ар-рх! Эурон медленно разжимает острые зубы на его ладони, и Бран мгновенно отдергивает ее. Кровоподтек проступает тотчас. – Ты, ты… Хватит кусать меня! – Не прожевал пока этого волшебства, – Эурон, утирая рот от слюны, показывает ему свои большие, неровные зубы с парой острых клыков. – Ты такой вредный мальчишка, знаешь. Почему я еще не вырезал тебе язык? Бран говорит раньше, чем думает: – Потому что ты похотливая тварь. Снесешь что угодно ради фантазий своего члена. Голубой глаз Эурона видимо дергается. А можно не сегодня? – Но тебе повезло, что ты такой красивый, – Бран поспешно шепчет, кладя ладонь ему на загривок. – Как куколка. Как эти куклы из Соториоса. Моя куколка для ебли. Все, я тебе не говорю ничего. Тут охереть как холодно, иди сюда… Эурон реагирует недостаточно быстро, и, боясь его, Бран тянет сам, кусает длинную шею, в видную синюю вену. Он соленый на вкус, от шеи и волос пахнет потом, немытой кожей, мускусом и совсем слабо чем-то вроде перебродившего винограда от этих синих наркотиков, которыми он был накачан до… всего. Бран даже не знает, как должно пахнуть, просто чувствует, что это оно. Бран не смотрит на Эурона – если он впадет в свою нервную злость, то впадет, – целует с зубами под ухом, опять поверх вены и ниже, у плеча, и все оттягивает голову за черные кудри. Он знает, как делать – и делает именно так. Мышцы у Эурона напряжены и тем не менее он вздыхает шумно, а его руки отпускают тонкую шею и шарят уже по спине. Они вдвоем тянут с него свитер, руки Брана хватаются за пояс его штанов, чего он сам раньше не делал. Похотливая тварь, с ним просто. Иногда. – Это так ты меня не хочешь? – выдыхает Эурон. Щеки у него порозовели, добавив хоть немного жизни этому бледному лицу. – Будешь меня теперь как целку обхаживать? – он смеется. – Не говори со мной больше об этом. Мы совсем с тобой ругаемся, котик. Бран еще будет об этом говорить. Его язык длинный, с шариком пирсинга посередине, и Бран играется с ним, когда Эурон сует язык глубоко ему в рот. Ему кажется, Эурон целуется с ним, забивая в себе что-то другое. А Бран с ним целуется назло, в первую очередь себе. – Я не сказал, что тебя не хочу. Я сказал, что ты меня бесишь, – с юношеским безразличием замечает Бран, разглядывая его подернутое румянцем лицо: от зашитого глаза, через веко которого светится красным камень, до приоткрытых мокрых губ. Правда, красивая тварь. Бран ведет тонкими пальцами по его худой груди, по слабой черной поросли волос, по торчащим лилово-синим соскам. Эурон издает тихий утробный звук и снова целует Брана, с какой-то противной, больной на вкус бережностью. Лижет его язык, щеки и зубы – и следом кусает за губу. Бран рычит и кусается в ответ, прихватывает до крови, потом сосет жадно, как волчий щенок. Эурон перекидывает через него ногу и садится сверху, проезжается бедрами и задом по низу его живота. Бран опять рычит, сжимая ладонями его худые бедра, и подставляет шею под зубы и язык, пока Эурон задирает его толстовку и флисовую футболку. Когтистые пальцы рисуют на впалой, с рыжим пушком груди восьмерку, цепляются за чувствительные соски. Эурон ложится на него сверху, чтобы мокрым языком обвести острый от холода сосок. Его дыхание согревает мигом остуженную кожу, а слюна морозит еще сильнее. – Эурон, – вздыхает раскрасневшийся Бран, собирая горсти его густых немытых волос. – М-м? – без интереса отзывается Эурон, кусая его грудь и второй сосок. – Слезай и раздевайся, живо, – требует Бран запальчиво. – Я… – он подбирает слова, но бросает тут же: – Я хочу тебя оттрахать уже, я устал от тебя невероятно и от этой детской херни… Я хочу отыметь тебя в зад и кончить внутрь, в твои горячие кишки. Сейчас. – М-м, – так же игриво и равнодушно мычит Эурон, – ты здорово пьяненький, котик. – Перестань меня так называть. Это дешево. Ты слышал, что я сказал? – Холодно тут, чтобы раздеваться, – между прочим замечает Эурон, внимательно глядя на него. – Я слушаю тебя и мне нравится, что ты говоришь, но чем ты собрался в меня кончать? Это же вопрос чисто практический, знаешь… – У меня может не быть рабочего члена в этом теле. Но это не значит, что у меня нет его вообще. Эурон приподнимает острую черную бровь, шарит взглядом. Но доходит до него быстро. – Ты серьезно? Бран не отвечает, и Эурон на миг застывает, против воли разглядывая его собаку. Эти крупные псы дольше других считались дикими и до сих пор содержатся в основном в горных деревнях, на открытых пространствах. Лето выглядит смирной диванной собачкой, и тем не менее его расслабленность никого не обманет: он опасен и до последнего волоска предан своему маленькому хозяину. Губы у Эурона сардонически дергаются: жизнь раньше не ставила его перед вопросом, есть ли у него табу на секс с огромной собакой, одержимой духом еле выросшего калеки. – Не. Не давай. Твой пес порвет мне что-нибудь, а камень уже не так хорошо действует. И прежде чем ты скажешь, что тебе безразлично состояние моей жопы, я тебя предупреждаю, – Эурон поднимает ладонь, – хорошо это не кончится и для тебя. – Ты всегда понимаешь ход моих мыслей, – Бран тянет его за худые руки, выдыхает в лицо. – Я все равно сделаю это с тобой, угрожаешь ты мне или нет… Ты так меня достал… Эурон. Это ведь будет не он, а я, – Бран вдруг хрипло смеется, он так редко смеется, что звучит чужеродно и почти магически. – Доверься мне и тебе не придется выбирать между моим большим членом и его большими зубами… Как в сказке, правда же? Как мы любим? Ты и я? Бран так и смеется, заливисто и долго. Доверие – это смешно, с определенного момента жизни. Щеки у Эурона опять розовеют, даже гуще прежнего. Что-то в подобном обращении осаживает его и заставляет вот так краснеть, и Бран пользуется этим, как щелчками плети. Он боится и ему нравится, что Эурон может бояться тоже. Пусть это примитивно, пусть он пьян, пусть грязно, пусть… – Какие жуткие слова ты мне сегодня говоришь, – почти шепчет Эурон, выворачиваясь и обхватывая длинными пальцами запястья Брана. Ему приходится смиряться с той болью, которую обещает ему Бран, так хорошо подпитый и возбужденный. Это сводит ноги и зубы, это режет что-то в животе. И не то чтобы Эурон не спал с кем-то ради безопасности, особенно во время своего заключения. Он умеет хорошо сидеть на коленях и делать бедрами так, что хочется дать чуть больше. Но это другое и о другом; здесь тупой страх физической боли, так свойственный человеку, и вечная легкомысленная жажда, что кружит его и кружит, до блевоты, до подогнутых колен. Возьми меня! Покажи мне! Дай мне это! У него пока не стоит, но уже течет немного, пачкая джинсы. «Моим большим членом», ах ты блядь. Купи меня. Его язык снова во рту у Брана – шарик стукается об зубы, – худые бедра сдавливают его, хоть тот и не чувствует. Бран не без труда вырывается из хватки, чтобы расстегнуть молнию на его потертых джинсах, задеть его кажущийся невыносимо горячим член. – Сученок, – выдыхает Эурон, слезая с него. Он стряхивает остатки одежды, поводит плечами и переступает босыми ногами. Без одежды ему хорошо, только здесь до костей холодно. Изо рта дыхание вырывается паром. Синие губы и синеющие запястья. Мягкие живот и зад, длинные руки и ноги, кожа смуглая и бледная, волосы черные и жесткие. Красивый член, красивые ляжки. Бран оглядывает его, как кусок мяса, и Эурон широко ухмыляется. – Хочешь в меня кончить, значит? – Чтоб по ляжкам текло, – хрипло говорит Бран и его глаза закатываются до белков. Лето засыпает – и просыпается тут же. Мощная спина двигается под густой шерстью, медленно собираются лапы, чтобы поднять эту тушу. Эурон трудно сглатывает, ловит на себе острый взгляд варга. Такими же глазами он сам на себя молча смотрел из зеркала, когда овладевал ими; правда, они были людьми. Лето – уже нет – переступает на кровати и обмахивает пару раз морду своим широким языком. Эурон тянется и кладет ладонь на толстый загривок, треплет без ласки, наклоняется ближе. Бран лижет его шею – щекотно, пока не вспомнишь, зачем вы здесь. Лижет и низко рычит под ухом. Эурон вздрагивает и ведет дальше, через бок к животу, прочесывая свалявшуюся местами жесткую шерсть. Берет в ладонь уже чуть высвободившийся, на удивление твердый член и, точно не зная, что делать, попросту сжимает его. Бран не то взрыкивает, не то подвывает. Эурон нервно хихикает, гладит его как придется. «Я могу успеть его зарезать и конец нашему веселью», – мелькает мысль и не тонет – смешивается с нехитрой похотью. Продолжая равнодушно стимулировать пса, Эурон свободной рукой опять хватается за загривок, тянет большую непослушную голову. Для ясности он упирается босой ступней в худой матрас на постели, отводит острое колено. – Давай, – легко и нераспространенно говорит он. Бран решает послушаться, потому что на самом деле ему тоже интересно и потому что Эурон так славно работает рукой. Высовывает широкий язык и лижет сразу между ног: от сочно качнувшегося члена по поджавшимся яйцам и вдоль нежного шва между ног, до самого зада, по густой поросли волос там. Человечья мысль – «у него лиловая дырка» – мешается с животным брать-драть-спустить. Глаз у Эурона закатывается, срывается судорожный вздох, и Бран лижет его еще несколько раз, так мягко и много, и сразу слишком. – Ебать, – так же скупо комментирует Эурон и нежно, как отечески, гладит пса по ушам. Бран глухо рычит, всем существом реагируя на это слово, но Эурон так его не понимает. Плевать. Бран распрямляется и наступает всем весом, бодает головой. Давай, давай. Эурон кусает губу, сердце в кой-то веке стучит часто-часто — так вот что ему надо? — и почему-то хочется, как дураку, спросить, что делать дальше. Бран рычит, клацает пастью и капает густой пахучей слюной на простынь, требуя самого простого. Дай. Эурон тихо смеется и молча полезает на кровать, отпихивая Брана. Тот с оторопью освобождает место и всем своим человечьим смотрит, разглядывает, как Эурон опускается по-собачьи и прогибает открыто спину. Его упругий зад как создан для этого, чтобы его выставляли для жесткой ебли, а рот нужен, чтобы ругаться, сосать и может стонать еще. Больше он нахрен ни для чего не нужен, Эурон, но для этих вещей он нужен больше, чем хотелось бы признавать. Жесткие, сладкие мысли роятся в голове Брана, сменяя одну возбужденную поебень другой с невероятной скоростью. Он переступает лапами, становясь позади Эурона, который чуть вздрагивает; опять склоняется и тыкается мокрым носом между ног и промеж ягодиц, считывая запахи страха и случки, течного члена и немытого зада. Он лижет уже прицельно нежный сжавшийся вход. Цвета сейчас не увидеть, но Бран знает и так, подобно другим слизистым и чуть лучше: лиловый, настолько неприличный оттенок, что это смотрится глупо — глупо и сексуально, еще больше прося вставить, заткнуть эту дырку уже. Бран вылизывает его даже не из практических соображений, а от желания; но словно бы не собственного, а из глубокой собачьей потребности. Брать на язык то, что нравится, и еще можно грызть и трахать это. Эурон не ожидает всего этого и сразу прерывисто стонет от первого мокрого прикосновения. Язык такой большой и мокрый и может так быстро разлизывать пульсирующую дырку, вызывая жадную, пошлую тягу. Эурон сам бы не отказался от такого: зализал бы Брана, когда в настроении, и тот бы кончал своими оставшимися чувствами, со сжатыми пальцами и дрожащей глоткой. Эурон выдыхает почти сразу: – Трахни меня уже. Бран рычит и наскоком полезает на прогнутую спину Эурона — раз, другой, выискивая удобную позицию. Внутренний зверь помогает ему сориентироваться, проводя Брана через его первую случку. И это так неправильно, но сейчас Брану так все равно. Ему не суждено сидеть на заднем ряду кинотеатра и скоро это не будет иметь для него значения — как и ничто другое. Здесь и сейчас он сливается со своим зверем. И зверь требует покрывать. Бран входит сразу до половины, и Эурон почти вскрикивает. У него небольшая головка, зато внушительный ствол и уже начавший набухать узел. Член твердый, мясо на кости, и мокрый от смазки — ощущается совсем иначе, нежели член человеческого самца. Эурон царапает грязную простынь и стеганое одеяло, припадает на грудь. Нежные кишки так распирает, что у него начинают мелко трястись бедра. Ему кажется, если эта тварь начнет двигаться назад, то заберет следом и его несчастную кишку. – Тормозни, – он просит опять без эмоции, и Брана так это бесит, что он рычит и грызет Эурону спину; ему неудобно – зубами царапает плечо и лопатку, и все. Но он хочет взять за загривок, уложить, зафиксировать. Он или что-то в нем, или в чем сейчас он. Бран мелко толкается, не слушаясь, и Эурон тоже недовольно рычит на него. – Потерпи, ко… песик, хороший мальчик, – он смеется, и в этом есть нотка истерики. Бран топчется и его задние лапы тяжко содрогаются. Эурон дышит рвано под ним и шире разводит ноги, его дырка пульсирует и сжимает набухающий член до тупого жжения. Это уже слишком много и Бран хочет еще: двигаться, чувствовать свое тело, вгонять свой член поглубже; тонкая ниточка человеческого сдерживает его от того, чтобы жадно порвать Эурона сейчас и получить свою разрядку. Сейчас бы на него наорать, боги, выматерить, выкостерить. Эурон чувствует напряжение в позе и дыхании зверя, тянется вслепую рукой, чтобы погладить по мощному бедру. – Ты такой здоровый, – с неуловимо изменившимся настроением замечает он, и с его члена капает смазка. Эурон сжимается внутри, сдаивая жидкую собачью смазку тоже, и сам шипит от того, как это больно. «Течная сука, нет, кобель, кобелище», – думает-чувствует Бран, вдыхая запах его возбуждения. Бран — тот, что не собака, а белоглазый варг, лежащий словно бы восковой куклой — прямо под ними, и Эурон запросто может уткнуться лбом в его колени. Он глядит в это полумертвое бледное лицо и переплетает свои пальцы с одеревеневшими пальцами Брана. В этом есть что-то мрачно забавное, и Эурон улыбается, опуская голову и позволяя челке упасть на лоб и глаза. Эурон пробует двинуться сам, высоко и болезненно стонет – и это все. Бран глухо рычит, подавая бедрами, и его член входит на полную, а узел как разносит все внутри. Пульсирует кровью нежная лиловая каемка, стенки внутри кажутся совсем узкими, слово бы их ни разу в жизни не растягивали. Как целку. Воздух наполняет грудь и не выходит, Эурон опять падает на локти, не в силах себя держать. Он пытается просто расслабить тело, впасть в летаргию, позволяя этому жесткому и здоровому херу входить на максимум. Он горячий почти до боли, а мороз снаружи жжет кожу и поднимает дыбом волоски. Узел кажется опасно большим уже сейчас, но дальше должно стать хуже. Бран тихо взвывает и начинает его попросту иметь, сразу и часто, этими быстрыми рывками сильных собачьих бедер и ног, литой мускулистой спины. Он переставляет лапы, пытаясь как можно меньше отрываться, и длинные толстые когти то цепляют одеяла, то задевают уязвимую кожу. Эурон чувствует позади себя горячую, сильную, пыхтящую тушу, а внутри – как раскаленный животный член, и все это воспринимается как одна движущаяся масса, вышибающая из него дерьмо. Пес может трахаться так же быстро, как бегает. Человеку не под силу повторить этот ритм, ему нужна размеренность, внутрь-наружу, потереть хорошо головку, погонять тонкую кожицу, наружу-внутрь. Псу нужно не это. Ему нужно вставить и остаться, и вбивать-вбивать глубоко свой узел, чтобы залить спермой самку и исполнить свою природную программу, только сейчас замысел природы гаснет во вспышках примитивной похоти человека, который подчиняет себе что угодно, лишь бы трахаться. На собачьей смазке все сразу скользит, не давая сократиться мышцам. Эурон вертит головой, возит вспотевшим вдруг лбом по напряженным до судороги ладоням. Он молчит, слушая песье сопение и тяжелое пахучее дыхание, и только давится всхлипом от особенно сильного толчка. Это плохо, но это хорошо тоже. Член так и не встает на полную, но с него продолжает подтекать густыми каплями, солью пропитывая детские одеяла. Брану хочется сжать зубы, и он скалит мокрую пасть. Ему всегда чего-то не хватает: то члена, чтобы драть эту сучью тварь с его наглой рожей, наглыми руками, нагло, пошло, зазывно прогнутой спиной – то рук, чтобы ухватиться за пояс, потянуть за кое-как собранные в косу длинные волосы на затылке, смять смугло-бледный зад и шлепнуть до красноты. Эурон вообще-то ложился уже поперек его мертвых колен, смеясь, но это не то. Не так, как надо. До того, как всерьез отдать себя книгам и фантазиям, уже маленьким Бран предпочитал не думать дважды, не давать, а сразу брать — лезть куда нельзя, делать что запретили и всегда спорить до последнего. С Эуроном ему хочется спорить, как маленькому мальчику со сжатыми кулаками, но даже не словом, а всем своим существом — и всем своим телом тоже. Сильными руками хватать его худые запястья и держать их, как в любовном романе, над головой. Связывать и бить по лицу, пока он не перестанет ухмыляться и не посмотрит пустым и мокрым от слез глазом, как в книжках иного толка. Я хочу взять тебя силой, как дикарь. Лукавством будет думать, что Эурон всерьез противится этим пробужденным, перебродившим в тесноте желаниям. Он послушно открывает рот и через секунду кусает, он просится под руку и получает пощечину. Это так, как надо. Брану тяжко уже думать хоть о чем-то, кроме растущего у него и слово бы не совсем у него узла. И Эурону, бессвязно стонущему от его быстрых толчков, тоже. Узел давит на все сразу, растягивает кишку и задевает отвердевшую простату тоже. Не развернуться и не пошевелиться толком, твердый член держит в позиции, пригодной к случке. Он набухает, готовый отдать всю скопленную горячую сперму, с него так давно не сливали, что из Эурона наверняка будет течь и течь, и течь, и даже когда они лягут спать, из него еще может вылиться капельку той любви на и без того грязную простынь. – Блядь, блядский же… – Эурон чувственно вздыхает. Узел все труднее проходит, рвет уже в кровь немного, и Эурон всхлипывает и стонет в голос. Ему легко приспособиться, но здоровый зверий член не дает полностью расслабиться: странная форма и быстро-мелкие фрикции как вынуждают остро присутствовать, ощущая каждый сантиметр внутри растянутого зада, каждую натертость и мелкую трещину. Жесткие толчки дают в спину, мощно раздрачивая изнутри его кишку, и это хорошо, что они давно толком не ели. Сейчас хочется взять в кулак собственный член и продернуть раз-другой в такт, ему много не надо, просто оттенить боль; но Эурон чувствует, что лучше будет сделать это позже, когда пес прицепится к нему и сам начнет заливать его спермой. Эурон гнет спину и вытягивается под Браном-псом, как долговязая кошка, и тот перестраивается поудобнее, следуя за этим движением тела. Эурон почти карабкается по Брану-варгу, кладет ладонь на холодную щеку и тянется лизнуть его сомкнутые губы. – Мой мальчик, – горячим паром выдыхает Эурон в приступе единственно доступной ему сентиментальности – когда в заду огромный член, взбивающий в труху кишки. – Не хочешь поцеловать меня? Брану кажется, что это даже звучит с небольшим укором, словно бы они забыли о приличиях. Ему смешно. Когда по самые яйца в беглых преступниках, можно и забыть их нежно поцеловать, в самом деле. Они привыкли уже целоваться, хочется или нет, заменяя этим другие, более интересные вещи, и если Бран не сердится, то он может долго целоваться, играясь с металлическим шариком в языке Эурона, а может и одновременно трогая другой – небольшой красный камушек в кольце, продетом через уздечку его члена. И снова лукавством было бы отрицать, что Брану нравится трогать Эурона и нравится его вечно мокрый член, живо встающий, как у подростка. Вдох, выдох – и Бран-варг открывает синие глаза. Лето не перестанет сейчас дергать бедрами, хоть его и ведет немного, и он сбавляет темп. Внутри Эурона ему хорошо и единственно верно сейчас, когда узел набух окончательно и готов порвать изнутри нежное человеческое тело. Бран не хочет упустить момент и тем не менее целует сейчас Эурона. Ему и самому хочется так: «мой мальчик» и «какой у тебя нежный, тугой зад». Но он молчит и только вылизывает рот Эурона, слушает его довольное урчание. Секс меняет вещи. Чем жестче ебешь, тем слаще и покорнее Эурон становится, и почему-то Брану начинает нравиться, как ему хорошо. Бран возвращается, оставляя Эурона стонать ему в лицо и вылизывать губы, щеки, подбородок. Каких-то пять мелких рывков и Бран рычит ему в спину. Узел пульсирует, и это начинается. Брызжет сразу резко и много – боги, так много. Бран кричал бы, если бы мог, дышал бы так часто ртом, задирая рыжую голову и дергая острым кадыком. Он вцепился бы в бока Эурона до глубоких бордовых следов от ногтей, чтобы все слить в него, а потом достал и смотрел, как пытается закрыться его измученный, текущий чужой спермой вход. Когда Бран думает об этом, ему хочется опять засадить, подрочить пальцами или языком самую нежную часть Эурона, сделанную по всем лекалам для их сладкой ебли. Эурон ложится щекой на грудь Брану-варгу. Его так разморила, отупила эта долбежка, что он пускает чуть слюны на толстовку Брана, пока тянется под свой мягкий живот, вдоль все гуще растущей от пупка шерсти, по колючему черному лобку. Он стискивает свой просящий любого внимания член, ноющий от первого прикосновения почти до боли. Внутри так странно: мокро-мокро, но доставать не спешат, узел еще не опустился, и из-за этого предельная заполненность становится совсем уж невыносимой. Эурон протяжно и сипло стонет, возя щекой по толстовке и кольцом из пальцев по члену. – Хороший мальчик, – бормочет он полусонно, отдрачивая себе, и трется головой об челюсть недвижимого Брана. Он не замечает, как тело под ним снова дышит и движется, и руки Брана ползут уже по его голой спине, играются с небрежной косой и распутывают ее, распускают длинные сзади волосы. Черные с еле заметной проседью волосы рассыпаются по плечам густыми, немного сальными волнами. Бран ведет пальцами сквозь них, ему нравятся волосы Эурона, какие они на ощупь и как пахнут, и особенно нравится держать за них и дергать, как поводья, пока Эурон работает где-нибудь на его теле ртом. Лето чуть скулит вопросительно, найдя себя в сцепке. Он нюхает спину Эурона, задевает руки Брана мокрым носом и немного успокаивается от хозяйской расслабленности. Бран чувствует себя благодатно опустошенным, еще даже не вполне осознавая это новое ощущение. Ему хочется спать, слушая сбивчивое дыхание и стоны Эурона, и одновременно ему мало. Хочется еще чего-то, но он не знает чего. – Иди-ка сюда уже, – со вздохом зовет Бран, фиксируя голову Эурона и удерживая его поплывший, с патокой взгляд. Сейчас в нем сопротивления нет, спорить не с чем. Если Эурона поставить со связанными, как Брану представлялось уже раньше, руками – он будет стоять. Если его ударить и обругать – он закивает и с готовностью опустится на колени или откроет жадный рот, даже кусать не станет. Так будет пока он не кончит наконец, Бран уже знает это его состояние и чувственно вздрагивает от этой тягучей податливости. Сонная безотказность Эурона делает его то жестоким, то нежным, то всего понемногу. И сейчас ему так хорошо, что он нежен – и потому тянется оттолкнуть его ладонь, чтобы самому взять мокрую головку в кулак, прижав нагревшееся колечко. Эурон стонет ему в шею и лижется, кусается мягко, шепчет что-то неразборчиво. Руки опять на груди Брана, натирают чувствительные соски через одежду. – Да, да, ты меня так сильно любишь, – Бран ухмыляется, закатывая глаза, пока Эурон сосет тут и там его шею. – Проблядь, – это слово не из его лексикона. – Сейчас бы тебя бросить с этим всем. Но мне было так… – Бран краснеет, подбирая слова и путаясь в них. – Ты просто очень сладкий сукин сын, если тебя посильнее трахать. Эурон что-то урчит, вихляя задом под тяжело дышащим Лето, и Бран сжимает его член – до болезненного вздоха. – Не оторви, мой хороший, – мурлычет Эурон, языком проводя по скуле и залезая ему в ухо. – Когда твой пес меня отпустит? – Откуда же я знаю? – Бран пожимает плечами. – Если я его заставлю, ему может быть плохо. А ты потерпишь. Тем более так, – Бран краснеет еще гуще и, оттянув нежную шкурку, потирает в кулаке головку. Эурон давится воздухом и стонет ему в ухо. – Блядь! Прекрати, – Бран чуть отстраняется. – Что именно прекратить? – Это! – объясняет Бран и без лишней ласки дрочит ему. На самом деле чувств очень много и все они идут прямиком к члену – или к ощущению члена, которое есть у Брана. Дурацкие и неизящные ужимки Эурона действуют как надо, и Брану хочется его трогать, снова и снова, и делать его из наглой и мерзкой твари своей собственной сладкой и негромко стонущей тварью из-под кровати. Приходи ко мне, когда я сплю. Я вырос и могу трахнуть тебя. Эурон не знает его мыслей и не интересуется ими, когда ему так хорошо продергивают. К тому же зад все еще нещадно распирает собачий узел, наконец начинающий вроде как сдуваться. Пес неуютно переминается, норовя поставить когтистые лапы на незащищенную спину, и Эурон шипит на него. – Ты ведь повторишь это в другой раз, когда мы будем скотски пить? Без бутылки я вряд ли буду так сговорчив, но в целом… – Ты очень легко согласился, на самом деле. Поломался для виду, – Бран хихикает вдруг. – Я хочу знать, что ты еще делал. Расскажи мне историю, самую неприличную из всех. – Ненадежный рассказчик выйдет. Я не всегда был в сознании. Низко рыча, Лето двигается назад на пробу, и чувство покидающей кишки возвращается к Эурону. Мигом тошнит, а может это от пустого желудка. Бран с интересом поглядывает, как все проходит. – Значит додумай. Или давай самую неприличную из тех, что помнишь. Я послушаю и еще раз тебя разложу… Лето справляется в несколько рывков и, ворча, уходит лежать на ковре. Брану перед ним стыдно, но стыд уже слабо влияет на его решения. А Эурон просто слепнет на секунду, чувствуя, как сошелся его раздроченный вход. – Нихрена, – лаконично отзывается Эурон и подбирает крупно дрожащие ноги. – У меня все болит. – Я не так жестко. Что ты ноешь? – И как ты будешь это делать? – Тебе подсказать? – Бран склабится. – Пальцами тебя трахну, как еще. Дай мне выпить. Пока ты валялся кверху задом, я тут работал, между прочим. Эурон молча улыбается его юношеской жесткости и сминает его щеку и розовые губы. Бран отталкивает его, и Эурон смеется, поднимаясь с постели за бутылкой. По ляжкам течет и вниз по волосатым голеням, белесой лужицей на деревянный пол. Эурон не обращает на это особого внимания, только зябко встряхивает ногой. Они пьют по очереди из горла и это совершенно невкусно. Почти так же, как заниматься сексом с помощью собаки. Когда холодно, есть немного способов согреться. Когда очень холодно, подойдут любые. Эурон накручивает на когтистый палец длинную вороную прядь и начинает: – Ты, наверное, читал в моем деле, что меня взяли с компанией немых, покрытых кровью мужиков…