Пока догорает день

— Мерзость, — говорит Сатору, морщится. Сугуру тоже морщится, но у него получается по-другому, как умеет только он: брови опускаются к переносице, ноздри расширяются на вдохе, уголки губ дёргаются вниз и замирают прописанным недовольством по чистому холсту. — Они воняют, — делится Сатору, закинув голову на подлокотник дивана. Вентилятор в углу лениво перегоняет дым, тихо шелестит лопастями, — у тебя отвратительный вкус. — Я обязательно спрошу твоего мнения по этому поводу, — тянет Сугуру, хлестнув по воздуху недовольством, — когда оно начнёт меня волновать. В июле уже душно так, что не справляется ни вентилятор, ни брошенная за шиворот горсть льда. Воздух тяжелый, липнет к коже тонкой плёнкой пота, перебирает маревом по загривку. Годжо раскидывается на просаженном диване, полинявшем от старости и каждая клеточка тела протестует, соприкасаясь с грубой обивкой. Ноги свисают с подлокотника, по босым ступням пробегается огнём жаркий ветер из распахнутых сёдзи. Тонко и надоедливо стрекочут на грани слуха цикады. Солнце обжигает дорожки к саду и всё звенит, звенит в каплях пота, катящегося по загривку. Потеет даже кожа в тех редких местах, где очки сползают на нос. Сатору рассеянно задирает футболку и прохлада, наконец, касается влажной кожи. — Тогда кури где-нибудь в другом месте, — тянет он и деревянный потолок гостиной начинает надвигаться на голову замкнутой клеткой, — это всё Иери. Но знаешь что? Даже её сигареты так не воняют. Сугуру, растёкшийся лужей на пороге, выпускает в воздух струю густого, белого дыма и она тут же стараниями вентилятора возвращается в комнату, предательски щекочет ноздри резким запахом ментола. Говорить не хочется. Хочется прыгнуть в ледяную воду и сидеть в ней, пока губы не посинеют, а само понимание жары не сотрётся из памяти. Годжо думает об этом лениво, между делом, — пока ещё не сформировав мысль о том, где искать такое место. А Сугуру всё дымит, дымит своим ментолом и это неприятно задевает что-то в груди. — Я и так наполовину на улице, — отзывается он, показательно откинув свободную руку в широкую полосу солнечного света за пределами крыши, — что тебе ещё надо? — Чтобы не воняло, — шипит Сатору, — запах отвратительный. Он не смотрит, но слышит, как Сугуру лениво перекатывается со спины на бок и приподнимается на локтях. Старое дерево мелодично скрипит под его движениями, шаг за шагом выдавая несчастные попытки подобраться ближе. — Ты бесишь, — говорит Сугуру, нырнув в его поле зрения — мрачной тенью зависнув над головой. В золотистых глазах плещутся тонкие искры, тлеют на конце сигареты и взвиваются в воздух дымом, плохо скрытым весельем, — всё равно не поймёшь. Сатору хочется поспорить вот прямо сейчас. Нет в мире ничего, что он не мог бы понять, пока Сугуру объясняет. Он смотрит на его лицо, лихорадочно блестящие от жары щёки, тонкий прямой нос и бледные тени, липнущие к смуглой коже — думает, что мог бы понять всё на свете. Но Сугуру не объясняет. Он упирается ладонями в подлокотник по бокам от его головы, неприятно зажимает волосы неаккуратностью и пальцами крепко держит свою сигарету. Смотрит и ухмыляется. Сатору вдыхает, давится ментолом и чувствует, чувствует, как от жара начинают плавиться кости. Между вдохом и выдохом протекает секунда, может, две, но в этой духоте глаза Сугуру тоже становятся солнцем и жарит от них сильнее, чем за окном. Мысль о том, чтобы сбежать прокатывается по нервам кипятком, но Сатору замирает, придавленный к месту этим внезапным давлением, обрушившимся на голову вместе с тонкой ухмылкой. Сугуру подносит руку ко рту, обхватывает губами сигарету и Сатору ждёт, заточённый вне времени, застрявшей в этой золотистой патоке — не шевелится, не дышит. Растягивает момент и ловит глазами призрачные блики солнца по тёмным ресницам. Дым вытекает изо рта, из носа Сугуру тонкими струйками и прохладой ложится на щёки. Сатору думает, что вряд ли все его шесть глаз когда-либо могли видеть что-то настолько откровенное, чем то, как курит Сугуру Гето и как он превращает даже это в искусное мастерство. — Попробуй, — говорит Сугуру и его пальцы огнём касаются подбородка Сатору, когда он подносит сигарету к его губам. В голове загораются и гаснут солнечные вспышки и всё, о чём может думать Сатору — это о пальцах Сугуру, касающихся его лица вот так — без дрожи, без тени неуверенности. Ему бы хотелось, нет, наверное, ему слишком сильно хочется попробовать. Сатору касается губами влажного фильтра и на языке щиплет мятой. Мысли устремляются лавой к языку, горят на щеках. Сугуру не сводит с него внимательных глаз. Дым обжигает глотку, нетерпение кожу. Сатору делает неровную затяжку, пытается вдохнуть как можно глубже, чтобы секундой дольше иметь возможность продлить прикосновение. Искры горящей бумаги тлеют на кончике сигареты, пляшут в глазах напротив. Сатору чувствует, как немеет язык и сжимается горло, но ничего, совершенно ничего не может с этим поделать. Может быть, он даже не хочет ничего с этим делать. На короткий миг лицо Сугуру растворяется за дымом, предательски выскользнувшим изо рта. Сатору хочется махнуть рукой, чтобы рассеять завесу, но хрупкий мир лопается, хрустит стеклом под ногами и развевается. Сугуру убирает руку, жар его кожи исчезает вместе с призрачной горечью на языке. Он снова отворачивается, исчезает где-то за пределами зрения, оставив для Сатору только гадкий ментол, першащий в горле. — Не нравится, так и скажи, — говорит Сугуру ломко, — не обязательно себя насиловать. Сатору не уверен, что именно он сейчас обозначает. Где проходит эта тонкая черта, делящая их мир и за которую ни в коем случае нельзя заходить, чтобы случайно его не покинуть. Он лично загоняет себя в этот обведённый мелом круг, обходит его по контуру, с любопытством трогая пальцем воображаемые стенки. Сугуру стоит рядом с ним, опасливо тыча в линию носком ботинка. Так они и толкаются в этом тесном пространстве, сталкиваясь плечами и со страхом вглядываясь за пределы круга. Сатору не знает что за чертой. Ему не хочется узнавать, потому что идти одному, всё равно что выпотрошить себя и все внутренности оставить за ненадёжной границей из мела. Поэтому он заполняет этот маленький сделанный мир подначками и шпильками, злыми проклятиями, прогулками по саду, гулким смехом, отражающимся между рёбер эхом сотни дней. Сугуру приносит в круг свои занудные книжки, внимательные взгляды и тонкие улыбки. Теперь вот — наполняет его запахом ментола. — Всё нормально, — отзывается Сатору скрипом по сухому горлу. Дрожь пробивает нетерпением, сладким возбуждением по мышцам, — дай и мне одну.

☾

Сугуру начинает курить чаще с приходом августа. Запах ментола и табака проникает в его комнату, в гостиную, в запертые классы Техникума, залитые солнцем. Он привязывается к его волосам и одежде, молчаливым спутником следует по пятам. Сатору так привыкает к нему, что уже почти не отличает от своего собственного. Но всегда отделяет от запаха самого Сугуру. — Ты так лёгкие посадишь, — говорит Сатору, прижимаясь спиной к стене. Ноги путаются в сбитом одеяле на кровати Сугуру. — А то ты за меня сильно волнуешься, — отвечает, пряча кисти рук в домашнем свитере. Дымит в распахнутое окно, зависшее серой массой за тонкими стёклами, — рак лёгких убьёт меня с меньшей вероятностью, чем какое-нибудь проклятье. — Не строй из себя жертву. — Я и не пытался. Кольца дыма мерно плывут по ветру, путаются в пожелтевшем саду и оседают туманом на пустой площадке. Сугуру рассеяно барабанит пальцами по своему колену, глядя куда-то за высокие крыши мансард. — Шоко тебя покалечит, если узнает, — тянет Сатору, подвигая с подоконника горшок с суккулентом, чтобы примостить локоть, — я буду за неё болеть. — О, она будет счастлива, — ломкая, кривая улыбка Сугуру мелькает и тут же растворяется вспышкой молнии среди туч, — Сатору. — Что? — отзывается, не сводя глаз с сочной зелени в горшке. — Ты не думал, что для нас проигрыш? Вспышка молнии снова рассекает небо, катится громом по земле и затихает, глухая в своём понимании момента. Сатору давится камнем в груди, который за леску дёргают к горлу и он катится, катится по языку, но так и не падает словами на щербатый подоконник. — Нет, — лицемерно отзывается он, уложив голову на сложенные руки, — я никогда не проиграю. Сугуру усмехается, прикрывает тёмные, бездонные глаза и тени ресниц щекочут его скулы росчерками затаённой усталости. Надоедливый дым светом катится из губ и оседает на его пальцах пролитой водой. — Потому что ты сильнейший? — Мы, — поправляет Сатору, ловит эту улыбку кончиками замёрзших пальцев и тянет на себя, пока глаза Сугуру не мелькнут темнотой ночи, обращённые к нему, — мы не проиграем. — Но что такое проигрыш? — Смерть. Сугуру тушит бычок в переполненной банке из-под бобов и скатывается на кровать, потеснив Сатору. Закрывает окно и первые капли холодного дождя скатываются по стеклу барабанной дробью. Тепло Сугуру под боком ощущается новым солнцем, пробивается через серость сухими пальцами на загривке. И в последовательности действий, ведущей Сатору к этому моменту, нет ничего неправильного, ничего пугающего, но он всё равно опасливо боится пошевелиться. Смерть Сатору не пугает. Но если и есть в мире что-то, что кажется ему могильной насыпью, древним потёртым камнем над землёй с двумя строками — то это глаза Сугуру, тонущие во мраке. Глаза Сугуру, похожие на смерть. — Мне не страшно умереть, — говорит Сугуру, подпирая его тёплым боком и запах ментола щекочет Сатору нос, — но я бы не хотел видеть, как умирает кто-то из вас. Сатору привыкает к запаху его сигарет, но всегда делит его на части, на осколки одного зеркала. Сигареты Сугуру пахнут ментолом, но сам Сугуру пахнет кондиционером для волос, теплом солнечного света и немного дымом. Сатору знает его запах, пропитавший эту комнату, наполненную книгами, скрипом половиц, разбросанными подушками и суккулентами на подоконнике. Он знает, каким шампунем пользуется Сугуру, потому что его волосы жёсткие. Знает, на какой полке он прячет мангу, которую не одобрит Яга. Знает, где у него заначка с сигаретами. Но Сатору не знает, что для Сугуру эта надоевшая, пугающая линия мелом. Но для себя решает, что он тоже боится её пересекать. Сугуру Гето боится огромных жуков, потому что они кажутся ему мерзкими, не своей смерти, потому что боится боли и линии мелом между ними, которую пересекать страшно, потому что не знаешь что за ней. Но Сугуру смотрит на него своими тёмными глазами, похожими на смерть и в них всё, чего на самом деле боится Сатору. — Я не умру, — говорит, потому что эта пилюля от страха застревает в горле, — и ты не умрёшь. — Не пори чушь, — Сугуру усмехается, пихает острым локтем под рёбра и на его лице наконец прорезается что-то больше похожее на искренность. Внутри Сатору переворачивается сердце, подпрыгивает и забивается в трепете, разгоняя с кровью искры тепла, — мы же не бессмертные. — Ты ещё не умирал. Откуда знаешь, может, и бессмертные? Сугуру заваливается на бок, утягивая Сатору за собой и они кучей ног и рук путаются в покрывале в этой нелепой возне, недостойной сильнейшего дуэта. — Ты совсем идиот, — говорит Сугуру, пристроив голову у него на животе, — но мне спокойнее, когда ты обещаешь не умирать. — А что такое? — Насмешливо спрашивает Сатору, разгоняя тепло от его прикосновения по телу, пока оно не пропало где-то за пределами его чувствительности, — Будешь скучать? — Конечно. Сатору замирает, сверлит взглядом потолок. Ему не стоит додумывать, не стоит пересекать линию мелом. Ему бы посмеяться, поддеть незажившую ранку тонкой шпилькой, чтобы всковырнуть и снова по крови гадать как же так вышло. Дождь ударяется в окно, шелестит осыпающимися листьями по площадке. Сатору слышит чужое дыхание, пропитанное табаком и ментолом, но не может отделить его от клокочущего в груди беспокойства. — Я тоже, — негромко признаётся он, но только потому что момент подходящий. Сугуру никак не реагирует, даже не шевелится. Его тугой пучок давит на живот, молчание на нервы. Сатору хотелось бы, чтобы он сейчас сделал хоть что-нибудь, подтверждающее, что это не было лишним и в линии не появилась брешь. Но Сугуру только дышит свистом сквозь сжатые зубы. — Остаёшься на ночь? — Спрашивает, когда тишину окончательно разбивает гроза. — Да, поделишься кроватью? — Если не будешь пихаться. Они оба знают, что не будет. Но Сатору поддаётся гудящей в голове благодарности, что это было сказано вслух. Что их линия всё ещё на месте, а мир за ней хаотичный и пугающий. Он думает, что для него проигрыш и смерть — глаза Сугуру, плещущие разочарованием.

☾

— Дай одну, — говорит Иери, протягивая растопыренные пальцы. Сугуру смотрит на неё, сжимая в руке помятую пачку, рассеянно обводит взглядом и гнёт тёмную бровь, — мои закончились. Сатору лениво ловит солнце лицом, пока оно ещё по-вечернему тёплое, растягивается на скамейке, потеснив коленями сжавшегося в комок офисного служащего на другом конце. Вокруг океан людей, толпы голов на шумящем перекрёстке, но его внимание, всегда прикованное к Сугуру, всё равно ловит эту вспышку удивления в его золотистых глазах. — Ты не любишь с капсулой, — отзывается он, но пачку всё равно протягивает, — говоришь, что они для слабаков и сигареты должны быть крепкими. Иери хмыкает, закатывает глаза. По её светлому лицу прокатывается тень усталости. — Я хочу курить, — настойчиво давит она, — сейчас вот тут лягу и умру. — Не надо, — отзывается Сугуру, — не хочу тащить тебя до колледжа. — Мы оставим тебя здесь, — подтверждает Сатору, глядя на них поверх очков. — Тогда я стану злым духом, — шипит она, вспугнув мужчину рядом с Сатору и тот опасливо косится, — и буду преследовать вас. — Опрометчивое решение, — звонко заявляет Сатору. — Захлопнись. Сугуру прикуривает и дым знакомо просачивается и в лёгкие Сатору, насыщает слабым теплом принятия. В голове бушует и кипит кровь, что-то не складывается в одну картинку, расползается по швам. Сатору смотрит на Иери, трясущую знакомую пачку и понимает. — О, — говорит она, щурясь, — последняя. Нужно зайти в магазин. — Бери, — отзывается Сугуру, махнув головой — его чёлка смешно дёргается в сторону и рассыпается по лбу росчерками. Вот оно, — думает Сатору. Думает и не успевает себя остановить, когда выдёргивает пачку из рук Иери и до хруста сжимает в кулаке. Пластик хрустит между пальцев обёрткой, впивается острыми гранями во влажную ладонь. — Ты! — Шипит она, хлёстко проехавшись недовольством по ушам, — Какого хрена, Сатору? Это же была последняя! — Тебе всё равно не нравятся с капсулой, — напоминает он, увернувшись от удара, когда она пытается заехать носком туфли по лодыжке, — вредно для здоровья. — Я тебе сейчас покажу, что вредно для здоровья. Забирать у меня сигареты — вот что, засранец! Они пихают служащего и тот подрывается с места, как ошпаренный, утекает с толпой дальше по улице. Сатору смеётся, прячется за спинкой скамейки, потряхивая смятой пачкой в ладони. Он ловит взгляд Сугуру — растерянный и сияющий. Едва не спотыкается о бордюр, пойманный в ловушку, затянутый в этот мёд и тонущий в нём до блаженной смерти. Не хочу, — думает, глядя на его красивое, щедро облитое солнцем лицо, — чтобы кто-то пах как ты. Сатору перекидывает смятую в труху пачку Иери и заворачивает за спину Сугуру. Они соприкасаются плечами, ладони скользят по тёплой форме на лопатках, когда Сатору останавливается рядом, устроив руку на развороте чужих плеч. И он тянется, стремится к этому прикосновению, как к последнему глотку воздуха. — Тут же ничего не осталось, — стонет Иери, вытряхивая из почившей пачки табак, — Сатору, я убью тебя. — У меня ещё есть немного, — говорит Сугуру, покачивая в воздухе недокуренным бычком, — бери, если хочешь. Сатору перехватывает его запястье, мелькнувшее перед глазами, крепко обвивает его пальцами. И там, где кожа касается кожи, вспыхивает электрический разряд, прокатывается по венам хлынувшим в кровоток радостным возбуждением. Он наклоняется, цепляясь за плечи Сугуру и обхватывает фильтр губами. Сталкивается подбородок с тёплыми шершавыми пальцами, сталкиваются взгляды, когда он делает крупную, резкую затяжку. На приоткрытых губах Сугуру застывает усмешка, обнажая кромку зубов, в глазах взрывается и катится за горизонт солнце. Дым потоком устремляется в горло, опаляет лёгкие и растворяется без остатка, впитываясь в кровь. Сатору выдыхает его и Сугуру судорожно втягивает воздух, делит дыхание на двоих. — Вы оба, — говорит Иери, — придурки. Сугуру отмирает и сигарета выскальзывает из его пальцев, катится по земле вспышкой уголька у фильтра. — Ага, — довольно соглашается Сатору, — как хорошо, что ты с нами в одной команде, правда? Он думает, что это поможет. Думает, что так сможет спастись от воспоминания о том, как ярко мерцали глаза Сугуру, когда его губы соприкасались с пальцами. Сатору смотрит на Сугуру и видит, почти придумывает, как он молча подносит ладонь к губам, будто там всё ещё есть злосчастная сигарета. Как солнце высвечивает румянец на его щеках. Внутри разгорается такое кострище, что солнце кажется детским фейерверком на площадке за домом. Сатору горит, горит, горит и не гаснет, пока Сугуру смотрит на него, как будто не может подобрать слов и они замирают в этом беспечном мгновении, наполненном осознанием. Вместе у самой черты.

☾

Сатору запирает себя в комнате добровольно. В своей — четыре стены, окна выходят во внутренний двор, у шкафа скопилась кучка грязной одежды, приставка одиноко зашилась у стены. В своей комнате нет запахов, потому что Сатору не знает, на что он должен быть похож. Но он запирается добровольно, чтобы выгадать немного времени. Он прячет своё нескладное угловатое тело на кровати, давит подушкой на лицо, считая секунды без дыхания. Жмурится, но всё равно видит. И это сводит с ума. Видеть всё, больше, дальше других и не иметь возможности закрыть глаза. Отключиться от мира, забыть о нём на секунду. Бескрайняя бездна разворачивается у ног, слишком глубокая, чтобы её можно было заполнить словами или давящей на плечи ответственностью. В ней нет звёзд, нет спасения — в ней мрачные тени, вьющиеся змеями в склизкой темноте. И Сатору склоняется над ней, вглядывается, потому что не может закрыть глаза, не может оставить её за пределами зрения. Он отчаянно не хочет, но слышит звук шаркающих по коридору шагов, слышит стук дверей. Он не верит в богов, но молится, чтобы не, потому что въевшийся под кожу запах ментола чувствует раньше, чем в дверь стучат. Поэтому Сатору молчит, когда он повторяется и молчит, когда вздох режет по живому и шаги отдаляются. Он проваливается в сон, где бесконечная тьма плещется на дне зрачка, затягивает в пространство без света и воздуха. Где оживают кошмары и вьются, изгаляются демоны прошлого. В царстве проклятий и мрака — там нет солнца и смеха. Нет запаха ментола и Сатору отчаянно задыхается, надеясь глотнуть хотя бы призрачного сизого дыма. Просыпается со вздохом, когда судорогой сводит горло и страх тисками скребёт по рёбрам. Просыпается в глухой темноте и теряет последние ориентиры, почти вспыхивает, чтобы отогнать липкий страх, прокравшийся в голову. Падает в кошмар и оказывается в кольце рук. — Спокойно, — шепчет его ужас голосом Сугуру, — всё нормально, это всего лишь я. Сатору набирает в грудь так много воздуха, что лёгкие вот-вот лопнут воздушными шариками. Цепляется пальцами за чужую спину, прижимается носом к изгибу плеча и выдыхает рывком. Сугуру молчит, дышит размеренно и спокойно. Его плечи под руками крепкие и напряжённые, надёжная точка опоры в хороводе теней. — Не хочу говорить об этом, — отвратительно сипло говорит, просит Сатору. — Хорошо. Как твои глаза? — Болят. Шершавая, тёплая ладонь опускается на веки, когда Сугуру отстраняется. И, хоть его грудь больше не ощущается громом бьющегося сердца под кожей, Сатору чувствует дрожь запястья, когда он тянется к тумбочке у кровати. — Я сейчас включу свет, — предупреждает тихо, — не яркий, не волнуйся. Тонкая полоска золотистого света пробивается через его пальцы — Сатору концентрируется на тепле подушечек на виске. — Тебе не стоило убегать, — шепчет Сугуру. То ли поддаётся атмосфере, то ли думает, что уши у Сатору тоже болят, — Иери волновалась. — А ты? — Я тоже. — Врун. — Сатору, — говорит мягко, как ветром по волосам в жаркий день, — я бы не стал спрашивать, ты же знаешь. Тебе не обязательно демонстрировать силу нам, мы знаем. — Ну конечно, — болезненная усмешка проходится по пересохшим губам, когда он укладывается на подушку и рука Сугуру следует за ним, прикрывая тонкие, чувствительные веки, — вы же меня разлюбите, если не буду сильнейшим, а? Вздох Сугуру прокатывается усталостью по комнате, вздрагивает на кончиках пальцев. Сатору кажется, что он вот-вот уколет его шпилькой, скажет хоть что-нибудь, что не упадёт тяжестью на плечи, как это осязаемое чувство выборочности момента для слабости. Он ждёт, но Сугуру ничего не говорит и кажется, что он заснул вот так — сидя на его кровати. Но матрац прогибается под весом и Сатору не нужно шесть глаз, чтобы увидеть, как что-то меркнет у него внутри. Сугуру сильнее надавливает ему на веки и склоняется, чтобы запечатать на своих пальцах осторожное прикосновение губ. — Спи, — говорит шёпотом по ошмёткам нервов, — я пойду. И правда уходит: гасит свет, закрывает тихо двери и растворяется запахом ментола и шаркающим шагом по коридору. Сатору давит на глаза ладонями, чувствуя, как горит лицо.

☾

— Давай встречаться. — А? Лицо Сугуру вытягивается до смешного, неприкуренная сигарета прилипает к верхней губе и он так и замирает — сгорбившись над зажигалкой с широко распахнутыми глазами. Сатору фиксирует это краем глаза, но ему не нужно быть внимательным, чтобы точно знать что делает Сугуру в любой момент своей жизни. Он всегда смотрит на него. Девчонка из Колледжа Киото важно расправляет плечи, упирает ладони в бёдра и смотрит с вызовом. Сатору приходится наклонить голову, чтобы рассмотреть её. Как будто он в самом деле думает над её предложением. — А ты, — говорит, улыбается едко, — кто? И она щурится от обиды, бросает хлёстко оскорбление и уходит, цокая каблуками по пыльному камню тренировочного плаца. Сугуру, наконец, прикуривает, смотрит ей вслед задумчиво и весело, качает головой и тёмные пряди змейками струятся по его плечам. — Ну ты и мудак, — заявляет, выдыхая дым. Сатору смеётся, откидываясь на скамейку, раскинув руки на спинке. Солнце чертит по лицу Сугуру острые тени, светится в глазах, когда он улыбается. — Не то слово, — соглашается Сатору, подпирая подбородок кулаком, — не то слово.

☾

— Вы не пойдёте вместе, — решает Яга, ссутулившись за своим столом. На взгляд Сатору его габаритам это не подходит — до смешного карикатурно и смотрится он за ним глупо и неуместно, как якудза за игрушечным столиком. — А это не опасно? — Спрашивает Иери, подавшись вперёд — глаза горят, прячутся под тенью ресниц, — Разделяться может быть плохим решением. — Всё нормально, — говорит Сугуру и Сатору смотрит на него, потому что так можно объяснить желание смотреть постоянно, ловить вдохи и движения рук, но прикрываться внимательностью, — пока мы будем отвлекать проклятие, Сатору уничтожит барьер. Это быстрее всего. — Мне не хочется разделяться, — настаивает Иери, — это плохо заканчивается. — Всё будет хорошо, — говорит Сугуру, — быстро справимся и отдохнём. Сходим за мороженым.

☾

— Это моя вина, — говорит Иери, дымя в сумеречное небо. Красное, исполосованное кинжалом облаков, оно кровит закатом из перерезанного горла. Иери опускает глаза к тёмной глади пруда под мостом и оно, недвижимое и прозрачное, отражает её бледное лицо, — я не должна была уходить так далеко. Сатору упирается локтями в деревянные перила, капли солнечной крови стекают с его волос на лоб и разбиваются о воду бликами по дну. — Чушь, — говорит он и ватный язык едва переворачивается во рту, — ты всё сделала правильно. — Если бы я всё сделала правильно, — Иери хмурится, тонкие брови рисуют по её влажной коже тени усталости и обиды, — никто бы не пострадал. Посмотри, где мы сейчас. — Прекрати, — отмахивается Сатору, — никто не умер. — Но Сугуру пострадал. — Это не твоя вина. Её сигареты не такие. Они горькие и противные, ощущаются хуже, чем когда Сугуру переходил на ментоловые. Сатору они откровенно не нравятся, но ещё большем ему не нравится ощущать беспомощность, клокочущую злым нарывом в груди. Пузырь лопается и растекается в животе льдом и обречённостью. — Я всё думаю, — говорит Иери, подхватывая немой ритм его мыслей, — ради чего мы тут сражаемся, Сатору? Мы спасаем людей, но каждая сотня их жизней оплачивается кем-то из нас, понимаешь? Сколько магов должно умереть, чтобы проклятия перестали рождаться? — Да ты философ, — отзывается он, пытаясь заглушить, задавить в себе ответы на эти вопросы. Он отступает под их натиском, зарываясь глубоко в единственную истину, которую знает: стань сильнее и не пострадаешь. Стань достаточно сильным, чтобы защитить тех, кого должен, — что ты хочешь услышать? — Не знаю, — скорбно признаётся она, — я понимаю, что ответов нет. Но думала, что может быть ты поймёшь кое-что, если задумаешься — мы не такие, как ты. — она ловит его взгляд через гладь пруда, говорит тяжело и слова камнями падают в воду, — Мы смертные, Сатору. Я и Сугуру. Да, — думает Сатору, — я знаю. Он особенный. Аномалия, шестиглазый, сильнейший из живущих. Особенность делает из него главного героя, неуязвимого для врага, недосягаемого для смерти. Но она же протаскивает его через осознание — его особенность не распространяется на других. Но Сатору знает — Сугуру тоже особенный. Для него и это должно было сделать его неуязвимым, поставить на одну ступень с богом и защитить. — Я пойду, — Иери отщёлкивает рыжий бычок и он катится по дорожке, — увидимся. — Не плачь в подушку, — тянет он её удаляющейся спине. Сатору и сам уходит с моста, пересекает эту границу, но бредёт не за спиной Шоко, давно растворившейся в сумерках, а обратно к общежитию — вслед за запахом ментола, ведущим его в тесную комнатушку со скрипящими полами, занудными книгами и тёплыми ладонями на коже. Сугуру сидит сгорбившись на подоконнике, ногами подпирая свой суккулент и на скрип двери не оборачивается. Лицо его остаётся бледным и уставшим, когда Сатору садится рядом, сбросив ноги из окна. Обнажённую грудь перечёркивают, стягивают бинты, накинутая на плечи мастерка полощется рукавами по ветру. — Не делай такое лицо, — мерзко тянет Сугуру, ухмыляясь небу, — смотреть тошно. — Больно ты разговорчивый для умирающего. — Я не умираю. — Да как скажешь. — Я не умираю, — повторяет Сугуру и его глаза впиваются Сатору прямо в душу, минуя фальшивый барьер плоти, — я обещал, что не умру. Так что не делай такое лицо. Он выуживает из-под бедра пачку сигарет и прикуривает, слепо щурясь утопающему в зелени деревьев солнцу. Окрашивает дым грустью и горькой надеждой, выпуская его из лёгких на выдохе. — Сегодня я подумал, что это конец, — говорит он внезапно, полоснув по тишине клинком откровения и Сатору вздрагивает под его взглядом, застигнутый врасплох, — мне на секунду показалось, что дальше дороги уже нет. Страшно чёрт. — Не знаю, — отзывается Сатору, — я никогда не умирал. Сугуру щурится. Сигарета мелькает между его губ и исчезает за пределами видимости. — Лжец. Розовый свет липнет к его коже, подсвечивает мелкие ссадины. Сатору чувствует, как в груди ворочается и раскрывается бесконечная пропасть, куда затягивает и свет, и чувства, и каждый сделанный впустую вздох. Там, на дне, упущенное время и шансы. Там глаза Сугуру, смотрящие на него с пониманием и бесконечной, бесконечной нежностью. — Ты… — Не надо, — просит Сугуру, облизывая пересохшие губы, — ничего не говори. Сатору порывается сказать, но и правда замолкает не в силах подобрать слова. Признание тянется и липнет к языку ирисками, больно царапает горло. Сугуру делает затяжку и выдыхает дым между ними. Как будто уже принял поражение. Он подносит сигарету к губам Сатору и ждёт, пока ответ не придёт с последним блеснувшим по глазам лучом. Сатору перехватывает его запястье, касается губами не сигареты — пальцев, не сводя глаз с солнца за тёмными ресницами. Меловая черта стирается, блекнет на фоне заката и Сугуру улыбается ему бегло и ошеломлённо. — Не умирай, — просит слабо, — не вздумай умирать. Сугуру тянется, тянет его на себя, чтобы столкнуться лбами и дым витками скользит между приоткрытых губ на выдохе, со вздохом проскальзывая в чужие лёгкие. — Не стану, — говорит Сугуру. И когда их губы соприкасаются, когда последний луч солнца всё же гаснет на дне зрачка, страх, наконец, отступает и раскручивается с новой силой в груди. Сатору хочется смеяться от облегчения, хочется закричать от радости и упасть уже в эту манящую бездну. И пока Сугуру целует его, пока его тёплые мягкие губы скользят по его губам и страх тает дымом в синеющем небе, Сатору думает, что никогда ещё так не любил сигареты с ментолом.