Час ведьмовства

В Линлитгоу, небольшой городок к западу от Эдинбурга, Джей прибыл уже ближе к вечеру, несколькими часами позже запланированного. И хотя дорога заняла у него всего около сорока минут неспешной рысью, он ощущал себя порядком утомленным предшествующим насыщенным днем: в последний момент перед отъездом епископ предложил ему исследовать уникальные священные рукописи, что и послужило причиной его задержки. Сюда он приехал по приглашению местного пастора, с которым познакомился в столице. Очарованный познаниями нового знакомого в тонкостях католического учения, он закономерно предположил, что обширная библиотека, собранная его приходом, представит для молодого священника немалый интерес, и не ошибся в своих суждениях. Джей должен был встретиться с ним сегодня, однако время было непозволительно позднее, поэтому он принял решение отложить визит на завтра и поискать место для ночлега. Найти постоялый двор не составило особого труда – он располагался в самом центре города, приветствуя гостей льющимся из окон теплым светом масляных ламп и запахом различных яств. Оставив лошадь на попечение конюха, мужчина прошел внутрь здания. – Вы удачно приехали, господин, – сообщил ему радушный хозяин, отдавая ключи от последней свободной комнаты. – Как раз посмотрите на сожжение ведьмы. Джей невольно поежился. Путешествуя по Шотландии, он уже несколько раз слышал о подобном – какую-нибудь повитуху или знахарку обвиняли в связи с темными силами и, пытаясь очистить их от скверны, вели на костер. Он видел дым от него перед Эдинбургским замком, однако так и не смог заставиться себя наблюдать за самим процессом «очищения». Священное писание учило его, что Бог милостив и прощает даже самые страшные грехи, стоит лишь искренне в них раскаяться. Оттого ритуал казался ему варварским, почти языческим. Разве не лучше проповедями и молитвами наставить заблудшую душу на путь истинный, а не предавать ее огню? Занеся в комнату свои скромные пожитки, Джей вновь спустился на первый этаж и, заказав порцию баранины с тушеной капустой и недорогого красного вина, уселся за длинный, заполненный людьми стол. Окружавшие его посетители, в основном, ремесленники, пришедшие выпить чарку-другую после тяжелой работы, лавочники, говорящие за ужином так же звучно и раскатисто, как за прилавком и скитальцы, остановившиеся здесь на ночлег, охотно завели с ним разговор. – Вы к нам прибыли, чтобы на ведьму посмотреть? – поинтересовался у него мужчина с густыми усами, имени которого он не запомнил. – Хотя Вас уж, наверное, таким не удивишь. Вы, святой отец, поди много этих сволочей повидали. – Отнюдь, – мягко возразил Джей и покачал головой. – Я здесь ради изучения религиозных книг в приходской библиотеке. А про ведьму узнал от хозяина заведения. – В таком случае, Бог, должно быть, благоволит Вам. Случайно попасть на такое событие, – мужчина хрипло рассмеялся, отхлебнув из кружки нечто похожее на темное пиво. Джей его воодушевления не разделял. – Какое же зло совершила несчастная, что ее приговорили к столь суровому наказанию? Неужели чистосердечная исповедь и покаяние не способно отвратить ее от колдовства? Он с затаенным сожалением представил себе бедняжку, томящуюся в холодной сырой темнице в ожидании неминуемо приближающейся гибели за то, что травами и снадобьями вылечила чьего-нибудь ребенка или, наоборот, не справилась с чужим недугом, и теперь на нее ополчился весь город. – Преступление серьезное, не сомневайтесь, – вклинился в беседу сапожник, вытирая огрубевшие масляные руки о фартук. – Да и не несчастная она вовсе, а несчастный. – Это мужчина? – Джей удивленно приподнял брови. – Юноша, – поправил его тот. – Сын графа. Как только обсуждение коснулось сей животрепещущей темы, говорить начали все, стремясь внести свой посильный вклад в просвещение неосведомленного путника. – Вы только не думайте, что от того, что он знатного рода дьявол бы обошел его стороной. Нет. Такие и являются рассадником порочнейших грехов, – разъяснил усач, и сидевший рядом с ним худой долговязый портной поддержал его: – Точно, точно… Его мать сожгли на костре за ведьмовство несколько лет назад. Несомненно, мальчишка унаследовал ее темный дар. – Вам бы взглянуть на него хоть раз, и Вы сразу поймете, о чем мы толкуем. Сперва кажется, что он прекрасен, словно чистейшая белая роза в королевском саду, но посмотришь ему в глаза, и… Один из них голубой, будто ясное небо, а другой чернее ночи. Что это, если не метка дьявола? – сапожник стукнул кружкой по столу, расплескивая пивную пену. – Но в чем же он провинился? Неужели лишь в том, что родился с глазами разного цвета? – допытывался Джей, по-прежнему изумленный обвинением юноши, сына графа, в подобном ужасном преступлении. – А Вы слушайте дальше, сейчас мы Вам обо всем поведаем, – продолжил усатый мужчина, бывший, видимо, здесь за главного. – Как уже было упомянуто, его мать сожгли на костре, как ведьму, и вскоре его отец вновь женился на молодой графине. Она родила ему сына, но на первом году жизни малютка скончался от неизвестной лихорадки. И с той поры графиня не смогла выносить ни одного ребенка. Все мертворожденные. – Помилуйте, но при чем же тут юный граф? – При том, что Чонвон, так зовут юношу, недолюбливал графиню – та ведь заняла место его матери. Однажды она проснулась посреди ночи от того, что ее живот будто пронзает тысяча раскаленных игл, и увидела молодого господина, нависающего над ее ложем и шепчущим молитвы на неизвестном языке. На следующий день у нее случился очередной выкидыш. – Разумеется, он молился дьяволу, – опасливо заключил портной. – И всех остальных детей ее он погубил. Теперь понимаете, почему его ждет костер? Джей побледнел от ужаса. Если хотя бы доля того, что ему рассказали, правда, то юноша действительно крепко угодил в когти темных сил, и оставалось только молиться, чтобы огонь смог очистить его поглощенную злом душу и направить ее к Господу. – Он убийца, святой отец. И недостоин ни Вашей милости, ни жалости. Пусть сгорит, как когда-то горела его мать. – Мой приятель, инквизитор, говорил, что юный граф так и не раскаялся в содеянном. Даже подвергаясь болезненным пыткам, он все отрицал. Клялся, что невинен и не выдал никого из своих сообщников. Вот насколько прочно укрепился в нем дьявол, – поделился с присутствующими мужчина в шерстяном акетоне , должно быть, стражник. – Вы и сами завтра спросите у пастора – он знает побольше нашего. В свой номер Джей вернулся еще более измотанный вечерней беседой с постояльцами и разморенный сладким вином. Мысли о ведьме не покидали его, и он, опустившись на колени для вечерней молитвы, не забыл замолвить словечко и за ее грешную душу. Пусть всепрощающий Господь не обойдет юношу своим милосердием и подарит ему забвение во время предстоящей казни. Ведь даже самые отвратительные преступники достойны шанса на искупление и легкую смерть.

***

На следующий день, позавтракав яичницей с поджаренными до хруста кусками бекона, Джей сразу отправился в собор Святого Михаила. Перед ним уже вовсю развернулись приготовления к завтрашнему действу: на площади установили высокий шест, окруженный десятком вязанок дров, вокруг расставили деревянные лавочки для желающих понаблюдать за сожжением, словно бы это какое-то цирковое шоу. Может, Рим и рухнул, но мир по-прежнему следовал его заветам – «Panem et circenses!» , – пусть даже жестоких и кровожадных. Священник, старый, одряхлевший, с проступающей на сизой макушке лысиной, встретил его добродушной улыбкой. – Приехали покопаться в книгах, а попали в гущу событий, – глухо произнес он. – Трактирные завсегдатаи Вам наверняка уже все выболтали. – У людей нынче мало радостей, разве что обмениваться последними новостями за кружкой доброго вина, – беззлобно заметил Джей. – Признаться, рассказанное произвело на меня сильное впечатление. Старик печально рассмеялся. – А уж как оно изумило меня. Я знал Чонвона с детства, я его крестил, и тут такое. Воистину, чужая душа – потемки. – Вы верите в его виновность? – Доказательства неоспоримые, – священник неодобрительно цокнул языком. – Бедняжка-графиня заливалась слезами, посвящая меня в те ужасы, что он творил. Бормотания на неизвестном языке, странные изображения, кажется, нарисованные кровью, которые она обнаружила в его комнате и эти мертворожденные младенцы. Несомненно, его, юного и наивного, поработил дьявол. – Что же об этом говорит граф, его отец? Он наверняка тоже стал свидетелем его злодеяний, – поинтересовался Джей. Что-то во всей этой истории волновало его, и он, вопреки логике, подсознательно продолжал искать в ней подвох. – Он впал в отчаяние, что неудивительно – Чонвон его единственный сын. Беспрестанно сидит в своем поместье и льет о нем горькие слезы. Достойнейший человек. Если услышите про него грязные слухи – не верьте. Злые языки горазды до всякой лжи, – священник осуждающе покачал головой, впрочем, не пояснив, что имеет в виду. – Можно ли взглянуть на этого юношу? Я еще ни разу не видел настоящего колдуна – это был бы полезный для меня опыт. Джей не хотел признаваться даже самому себе, но любопытство глодало его изнутри. Он должен был своими глазами узреть чистое, воплощенное в человеческом обличье зло, коим нарекли молодого графа, иначе размышления о нем так и не оставят его. Священник отнесся к идее положительно. – Конечно, сын мой. Отправляйся в тюрьму замка Линлитгоу. Он находится там в заключении под присмотром инквизиторов. Скажешь им, что я дал свое благословение, хотя, увидев, что ты тоже священник, они и так тебя пропустят. Замок находился неподалеку от собора, грозно возвышаясь над гладью озера и демонстрируя все величие построившей его династии Стюартов. Узнав о его намерениях, инквизитор, расположившийся в одном из залов, понимающе ухмыльнулся. – Всем охота посмотреть на ведьму. Тут нечего смущаться, святой отец, – его скрипучий, противный голос гулко отскакивал от каменных стен. – Вы ведь не местный. Слышу ирландский говор. – Я из Монерига , но семинарию оканчивал в Белфасте. – Бывал я в Белфасте, хороший город, – одобрительно произнес инквизитор. – Старая добрая Ирландия, храни ее Господь, еще верна богоугодной вере. Не то, что Шотландия. В последнее время столько еретиков развелось – дров на всех не хватит. Он громко рассмеялся собственной шутке, а Джею удалось выдавить лишь слабую улыбку. – Знаете, что натворил мальчишка? – продолжил он заискивающе. – За что его отправляют на костер? – Он вступил в связь с дьяволом и погубил колдовством своих братьев и сестер. – Не без этого. Уж как стенала графиня, – мужчина причмокнул, словно бы ее страдания доставляли ему удовольствие. – Но пасынка она обвиняла не только в этом. Он понизил громкость до шепота. – Она говорила, что однажды ночью проходя мимо спальни мужа, услышала оттуда недвусмысленные звуки, и, заглянув в дверную щель, увидела Чонвона в его постели. Джей ошарашенно воззрился на него. – Простите? – Он ложился со своим отцом так, как жена обычно ложится с мужем, – пояснил инквизитор и гордо приосанился. – Таких подробностей Вам ни в одной таверне не расскажут. – Боже милостивый… – Джей спешно перекрестился, чувствуя, как жар приливает к его щекам. – Вот-вот! Графа бы тоже сжечь вслед за сыном, но его положение в этих землях слишком устойчиво. К тому же, графиня за него горой. Говорит, мол, Чонвон использовал ведовские чары и заморочил отцу голову. За обсуждением они быстро преодолели длинные коридоры замка и добрались до освещенной факелами темницы. В некоторых камерах находились грязные, истощенные скудными тюремными харчами заключенные; завидев посетителей, они кидались на решетки и умоляли о пощаде. Джей мысленно благословлял на прощение каждого из них. Ведьму держали в самой дальней клетке, куда почти не проникал солнечный свет. У двери дежурил усталый, осунувшийся охранник. Юноша сидел на устланном влажным, пожухлым сеном полу, прислонившись спиной к холодной, заросшей мхом стене. Его ноги сплошь покрывали зияющие раны от «испанского сапога», руки были обмотаны пропитанным кровью тряпьем, а глаза закрывала вощеная повязка. Но даже так, исхудавший, истерзанный, облаченный в рваную, испачканную одежду – он был прекрасен. У Джея перехватило дыхание от такой ясной, ослепительной красоты, какую найдешь, наверное, только в молчаливом изяществе греческих статуй. Темный шелк волос, аристократичная бледность кожи, розовые лепестки искусанных губ – все в нем лучилось великолепием. Разве сей ангельский отрок может быть исчадием ада? – Вот она, наша ведьма, – инквизитор грубо стукнул по железным прутьям. – Эй, мальчишка, улыбнись-ка гостю! А то скоро будешь улыбаться только дьяволу в преисподней. Джея покоробило от этой жестокой насмешки. – Не бойся, дитя мое. Я пришел к тебе с миром, – мягко сказал он, и юноша чуть повернул голову в его сторону. – Вы священник? – спросил он слабо, но отзвук его мелодичного голоса мужчина ощутил в самых сокровенных уголках своей души. – Да. Я приехал сюда, чтобы изучать старинные рукописи, – зачем-то рассказал он, быть может, желая заверить юношу в том, что он здесь не для того, чтобы смотреть на его сожжение. – Я тоже люблю читать, – пленник чуть улыбнулся. – Но навряд ли мне вновь доведется держать в руках книгу. – Мы дадим тебе почитать «Молот ведьм» перед смертью. Книга как раз для тебя, – инквизитор разразился язвительным хохотом, однако никто кроме него шутку не оценил. – Я хочу исповедаться, святой отец, – обратился юноша к своему гостю, игнорируя чужие издевки. – Они не дали мне этого сделать, а я не хочу умирать, не покаявшись в грехах Господу. – Почему Вы не дали ему исповедаться? – хмуро поинтересовался Джей у своего сопровождающего, и тот слегка стушевался. – Он вступил в союз с дьяволом и больше не имеет к праведной вере никакого отношения, а значит, исповедь ему не положена. Джей был с ним крайне не согласен: – Библия говорит, что Бог даровал право всем без исключения поведать ему о грехах своих и попросить прощения перед отправлением в царствие его. Даже совершившим страшные преступления. Отказывать человеку в этом – значит, грешить самому. – Я знаю правила. Не забывайте, что я тоже служитель церкви. – Тогда Вы, разумеется, знаете и что исповедь – действо тайное, и должно происходить без лишних ушей. – Мы будем ждать у входа в темницу, – инквизитор пронзил его мрачным взглядом, не скрывая своего неудовольствия вынужденной уступкой. – Постойте, – окликнул их юноша, когда они со стражником собирались уйти. – Мой голос охрип от криков, а ноги слишком изранены, чтобы подобраться ближе. Святому отцу будет плохо меня слышно. – Впустите меня внутрь. Можете запереть клетку снаружи, я позову вас по окончанию, – приказал Джей, поразившись откуда-то взявшейся в нем наглости. Обычно он не позволял себе ни с кем общаться в подобном тоне. Раздраженно вздохнув, инквизитор велел стражнику открыть дверь, и как только замок за священником щелкнул, настороженно прошептал: – Не снимайте с него повязку. Ведьмы умеют колдовать одним только взглядом. Вскоре они исчезли в темноте тюремного коридора, и Джей вновь обратил все внимание на юношу. Подойдя к нему, он опустился на колени, не слишком беспокоясь о прилипающей к сутане грязи. – Не устыдись грехов своих и не убойся меня, но скажи все открыто, и ты получишь прощение от Бога, – начал мужчина исповедь установленной фразой. – Поведай мне обо всем, дитя. – Меня зовут Чонвон, но Вы уже знаете мое имя, не так ли? А я не знаю Вашего. – Меня зовут Джей. – Вы хороший человек, отец Джей. Я слышу это по Вашему голосу, – Чонвон грустно улыбнулся ему. – Вы первый за много дней, кто проявил ко мне доброту. – Не думаю, что действительно обладаю этим качеством. Но мы здесь, чтобы говорить о тебе. Исповедуйся в грехах своих, – Джей мягко попытался направить их разговор в нужное русло, и хрупкие плечи юноши печально опустились. – Я много грешил, святой отец. Не благодарил Господа за пищу, отвлекался, пока учитель объяснял мне грамматику, таскал с кухни печеные яблоки перед ужином. Но, святой отец, тех ужасов, что мне вменяет господин инквизитор, я не совершал, – Чонвон подался вперед и цепи на его кандалах забренчали. – Клянусь перед Богом, ни разу в жизни я не произнес никакого заклинания ни ради забавы, ни с намерением навредить. Сердце Джея сжималось от каждого услышанного слова. Больше всего он желал поверить им и одновременно терзался жуткими противоречиями. Зло коварно, и для достижения собственных низких целей порой принимает обличие добродетели, как Сатана принимает вид Ангелов господних. Все в городе считали мальчика могущественным колдуном, и у них были на то основания. – Обвинения против тебя серьёзны, дитя мое. Твоя мачеха видела, как ты обращался к дьяволу и тем самым наводил на нее порчу. – Мачеха сразу невзлюбила меня, хотя я всячески старался угодить ей. Она много раз предлагала отцу отослать меня подальше, но папа всегда отказывался. И тогда она решила избавиться от меня таким подлым способом. Пастор свидетель – я часто ходил в церковь, чтобы помолиться за ее нерожденных детей и просил Господа даровать ей здорового младенца, – юноша звучал настолько жалобно, что сомневаться в его признаниях казалось святотатством. Джей еле подавил возникший в нем порыв прижать несчастного к груди и успокоить. – Посмотрите на меня, святой отец. Неужели я похож на пособника дьявола? – продолжал Чонвон, и по его щекам потекли слезы. – Загляните в мои глаза и скажите, видите ли Вы в них то зло, что мне все так яростно приписывают? Словно завороженный, мужчина потянулся пальцами к его повязке. Он помнил про наказ инквизитора, однако как иначе ему было убедиться в чистоте помыслов юноши? «Oculos sunt index animi» – они уж наверняка откроют ему правду. Аккуратно стянув с него ветхую ткань, он, наконец, смог узреть его лицо целиком. Должно быть, в Чонвоне Всевышний хотел воспеть все божественное, что есть на земле – настолько тот был красив. Его точеное лицо будто источало внутренний свет, пушистые длинные ресницы и аккуратные брови вышли из-под кисти талантливейшего художника, а глаза… В таверне не соврали, они были удивительны. Один голубой, как средиземноморская гладь в погожий день, другой темный, подобно безлунной ночи, но оба равнозначно прекрасны. Джей мог бы смотреть в них вечность. – Вы видите, святой отец? Я невиновен, – тихо произнес юноша, не отводя взгляд. – Я не колдовал, не прелюбодействовал. Мачеха просто оклеветала меня. Конечно, он невиновен. Да обрушится кара Господня на того, кто решил, что в этом добродетельном существе может быть скрыто нечто порочное! Теперь, когда Джей не сомневался, что все обвинения – чудовищная, богомерзкая ложь, на него нахлынуло всепоглощающее сострадание к израненному юноше. Ему хотелось припасть губами к его кровоточащим рукам, ублажить поцелуями каждый порез на бледных лодыжках и, самое главное, вытащить его из сырой, промозглой темницы, уберечь от поджидавшего его пламени. – Я вижу, что ты безгрешен, но, боюсь, инквизитор и остальные придерживаются иного мнения. Я должен рассказать им, убедить, что они совершают ужасную ошибку… Мысли его метались в попытке придумать подходящие слова, дабы очистить запятнанное имя Чонвона, доказать, что он непричастен ни к дьяволу, ни к плотскому греху. Но как добиться этого, если дрова для костра уже сложены на площади, а голодная до зрелищ толпа жаждет увидеть обращающуюся на нем в пепел ведьму? – В этом нет нужды, святой отец. Они все равно не поверят тебе. Их ослепили ненависть и блеск золота, обещанного им графиней в случае моей смерти. Мы поступим по-другому, – юноша накрыл его ладони своими, хрупкими и перебинтованными. – Выйдя отсюда, скажи инквизитору, что уверен в моей виновности, и что более отвратительное и жестокосердное создание ты в жизни не встречал. – Тогда они точно сожгут тебя! – Джей ошарашенно заморгал. – Слушай же дальше. После иди к пастору и скажи, что тебе пришла весточка из столицы, якобы епископ требует твоего возвращения для изучения новообнаруженной реликвии, и ты выезжаешь немедля. Хозяину постоялого двора тоже сообщи о своем отъезде, как можно громче сокрушаясь, что не застанешь казнь. К востоку от замка есть заброшенная хижина, там ты оставишь лошадь. А вечером, когда солнце сядет за горизонт, приходи за мной в темницу. Инквизитор будет пировать на приеме у графини и не помешает тебе. Мужчина внимательно слушал, тщательно запоминая все детали. План казался ему складным, и он невольно подивился острому уму Чонвона. – А как же стражник? – Наступит ночь, и он будет спать глубоким сном. Даже скрип ржавой двери не разбудит его, – заверил его юноша. – И не забудь принести мне какую-нибудь одежду. Джей кивнул. Внутри него всколыхнулась надежда и одновременно липкий, малодушный страх от осознания того, что он собирался совершить. С точки зрения закона это будет считаться преступлением, и если их поймают, то предадут священному пламени обоих. Он не хотел умирать. Он боялся последствий тех действий, на которые уже дал свое согласие. Словно бы почувствовав обуревающее его смятение, Чонвон пристальнее впился в него взглядом. – Они убьют меня, Джей. Будут пить вино и смеяться, пока мои кости пожирает огонь, – он снял с руки обматывавшую ее ткань, показывая ему лишенные ногтей пальцы. – Когда они пытали меня, я возносил молитвы Господу, просил избавить меня от несправедливых мучений, и он послал мне тебя. Не позволь этим слепцам погубить невинную душу. Спаси меня, Джей. Мужчина с нежностью смахнул скапливающиеся в уголках глаз юноши слезы. Сколько страданий он вынес, сколько незаслуженной боли вытерпел! Он положит этому конец. Какой из него священник, если он откажет в помощи безвинно осужденному? – Я все сделаю, как ты сказал, – он слегка коснулся губами его бледного запястья. – Жди меня этой ночью. Чонвон улыбнулся столь ясно и ласково, что все страхи Джея окончательно улетучились, уступая место стойкой уверенности в правильности принятых им решений. Перекрестив юношу напоследок и вернув повязку на его глаза, он окликнул стражника, чтобы тот открыл клетку. Далее он, в точности следуя чужим указаниям, высказал инквизитору свои доводы в пользу очевидной виновности ведьмы, получив одобрительный хлопок по плечу. Прибыв на постоялый двор, он собрал свои вещи, и сетовал хозяину на вынужденный отъезд так отчаянно, что старик даже вернул ему деньги за оплаченный, но не использованный день. В таверне на первом этаже, где Джей заказал с собой жареную заячью тушку, краюху хлеба и кожаную флягу с молоком, обедали некоторые из его недавних знакомых, вновь взахлеб обсуждая предстоящую казнь. Если еще вчера они показались ему радушными, приветливыми работягами, то сегодня, скорее, напоминали мерзких, одутловатых свиней, бессовестно глумящихся над жестокой расправой. Отправить бы их всех на костер. Последним местом его визита стала церковь Святого Михаила. Пастор расстроенно нахмурился, узнав о том, что его гость вновь уезжает в столицу и выразил надежду на его скорейшее возвращение. Заброшенная хижина, о которой поведал ему Чонвон, находилась в отдалении от других домов, за небольшой рощей. Низкие густые деревья надежно укрывали ее от любопытных глаз, поэтому Джей без опасений оставил там свою лошадь, привязав ее к коновязи. Время до вечера он провел в полудреме, прислонившись к развесистому дубу, слушая задорные трели клестов. Апрель близился к концу, погода становилась теплее, озаряя солнцем даже угрюмые шотландские долины. В его родной Ирландии уже, наверняка, зеленится листва, и люди готовятся разжигать костры, но не для сожжения ведьм, а для празднования Белтейна. Там Чонвон будет в большей безопасности. Может, оправившись от ран, он тоже захочет поступить в семинарию и стать священником? Джей мечтательно улыбнулся, представляя юношу прилежно изучающим Библию. Однако сперва необходимо было вызволить его из безжалостных лап инквизиции, влекомой лишь запахом золота и пепла. Когда на Линлитгоу опустилась ночь, мужчина, как и было условлено, последовал к зданию тюрьмы. Охранников у входа не оказалось, не было их и в темных коридорах, хотя Джей все равно боязливо замирал от каждого шороха. В темнице же стояла поразительная тишина. Мельком заглянув в камеры, он с изумлением заметил, что обычно шумные заключенные мирно спали на свалявшемся сене. Стражник, приставленный к колдуну, тоже храпел прямо на полу, привалившись к стене. – Я молился о твоем приходе, – прошептал Чонвон, пока Джей, отпирал решетчатую дверь. – Совсем скоро ты будешь свободен, – тот аккуратно снял кандалы, сомкнутые на запястьях младшего. – Стражник и правда спит, как ты и говорил… – Он пьет слишком много вина, – мягко разъяснил юноша; в тусклом свете факелов его глаза блестели, как у дикой кошки. – Вот только, боюсь, сам я идти не смогу. Тебе придется меня понести. Джей не счел это проблемой. Чонвон выглядел худым и тонким, словно недокормленный ягненок, а стоило мужчине укутать его в плащ и подхватить на руки, так он и вовсе поразился его легкости. На обратном пути препятствий им также не встретилось, будто сам Всевышний одарил их своим благословением. Усадив мальчика на холку, сам он взгромоздился на седло, что есть силы встряхнул поводьями, и лошадь резвым галопом понеслась прочь от ненавистного Линлитгоу. Ледяной бьющий в лицо ветер, праведность свершенного им деяния, и маленький ангелок, жмущийся к груди, окрыляли Джея, на какое-то время оттесняя беспокойство на второй план, однако по мере приближения к Эдинбургу оно вновь стальными путами стиснуло его сердце. Может, будет ошибкой возвращаться в столицу и лучше заночевать в лесу? Нет, Чонвону нужна комфортная постель и лекарства для его ран. Но что, если их узнают? Молва разнесется быстро, и инквизиция начнет охоту на их головы… – Оставь свои волнения, святой отец. Поезжай на любой приглянувшийся тебе постоялый двор, – успокоил его юноша, опять удивительным образом безошибочно определив его чувства. Денег у Джея особо не водилось, но заселяться в обветшалую, злачную лачугу, полную рыбаков и подмастерьев, где, путешествуя ему частенько приходилось коротать ночи, он тоже не собирался. Все-таки он сопровождал юного графа, пусть его былой титул и канул в лету, скорее всего, навсегда. Выбранное им заведение принадлежало к золотой середине, не смущая посетителей ни вопиющей бедностью, ни излишней роскошью. Необходимо было только придумать, как им зайти внутрь, учитывая, что его маленький попутчик не мог ходить, а стоит другим посмотреть на его искалеченные «испанским сапогом» ноги и вопросов не избежать. – Я обопрусь на тебя и пойду сам, – предложил Чонвон. – Если будут спрашивать – скажешь, что я сирота на иждивении церкви. Его спокойствие поражало, хотя, наверное, выкарабкавшись из объятий смерти за мгновение до последнего вздоха, едва ли он мог всецело задумываться о возможном преследовании. Кое-как доковыляв до прилавка, за которым стоял молодой мужчина, видимо, ставленник ушедшего спать хозяина, Джей справился о наличии двухместных комнат. Тот бегло оглядел его, и перевел подозрительный взгляд на Чонвона, по-прежнему не снявшего капюшон. – Ученик Ваш? Церковь нынче совсем обнищала, – он презрительно цокнул языком, косясь на босые выглядывающие из-под плаща ступни мальчика. – Он сирота. Приход взял его под свое крыло только сегодня. – А чего он так за Вас держится? Болезнь у него какая или увечье? – не отставал заместитель, очевидно, не желая иметь дело с сомнительными клиентами. Джей лихорадочно придумывал, чтобы ответить, однако юноша опередил его. – Я не ел несколько дней, господин, и мое тело ослабло. Я вижу, Вы человек милосердный, и не откажете в ночлеге нуждающимся, – его голос лился подобно медовой патоке, и лицо мужчины, очарованное им, смягчилось. – Конечно, я же христианин, все-таки, – он улыбнулся и, взяв оплату, протянул им ключи от комнаты. На второй этаж Джей занес Чонвона на руках и усадил на одну из устланных шерстяным одеялом кроватей. Тьма стояла непроглядная, поэтому он попросил у служанки принести им побольше свечей и лохань с теплой водой, сдобрив просьбу приличными чаевыми. – Не будь таким трусишкой, святой отец, – подтрунил над ним мальчишка, когда номер озарился светом. Он вдруг стал держаться куда вольготнее, – В Линлитгоу ты вел себя как настоящий рыцарь. – Сам себе удивляюсь, – Джей вытер вспотевшие ладони о подол сутаны; ему до сих пор было сложно осознать все безумие совершенного им поступка. Еще недавно он перебирал книжки в библиотечных подвалах, а теперь дерзнул пойти против инквизиции. Стоила ли одна спасенная душа такого риска? Смотря на Чонвона, чье прелестное лицо сейчас украшала теплая улыбка, он был уверен, что да. – Ох, тебе же нужно поесть, – спохватился он, доставая из сумки купленную ранее еду. – Не сравнить с изысками твоего поместья, но… Выхватив у него пищу, юноша, не слишком заботясь об этикете, принялся с жадностью поглощать ее, изредка хмурясь от возникающей в израненных пальцах боли. – Божественно, – изрек он, правда, осилив лишь половину кролика. – Наш повар никогда не блистал, да еще и повадился воровать, поэтому однажды, отравился собственными яствами. – Упокой Господи его душу, – Джей перекрестился, и Чонвон отчего-то ехидно захихикал: – Не трать молитвы на недостойных, отче. Он заслужил свою смерть. – Молитвы достоин каждый, даже ужасный грешник, – возразил мужчина, складывая пищу обратно в сумку. – Тогда замолвите слово за графиню и за моего отца. – А они разве умирают? Глаза юноши таинственно сверкнули. – Когда-нибудь обязательно. Между ними повисло молчание, и Джей, стараясь сбросить внезапно накатившую на него странную тревогу, обратился к делам более мирским. – Тебе нужно помыться, пока вода не остыла. – Сам я не смогу. Мои руки и ноги нестерпимо болят. Ты спас меня от пламени, помоги мне и теперь, святой отец. Щеки старшего залились смущенным румянцем. В деревне, где он вырос, люди мало стеснялись наготы, но годы религиозного воспитания приучили его к скромности и избегания всего, что требовало прикосновений к плоти своей или чужой. «Чонвон всего лишь измученный ребенок. Что может быть невиннее, чем смыть грязь с его истерзанного тела?», одернул себя он. Усадив юношу на пол рядом с лоханью, Джей снял с него сперва плащ, а затем и холщовую тюремную робу, под которой не оказалось даже нижнего белья. Он смочил кусок ткани водой и принялся осторожно водить им по его острым ключицам, по покрытой шрамами от ударов плетью спине, по проступающим через тонкую бледную кожу ребрам. Господь свидетель, он старался не смотреть на мальчишку, и все же его взгляд, словно обладая собственной волей, скользил по розоватым ареолам сосков, впалом животу и ниже, к мягкому изгибу бедер и покоящемуся меж них естеству. – Если ты будешь так со мной нежничать, то я останусь грязным, – Чонвон плотнее прижал его руку к своему бедру, хитро ухмыляясь. – Можешь трогать меня, где захочется. Джей судорожно выдохнул. Его ладонь пылала, распространяя тягучий жар по всему телу и концентрируясь в местах наиболее запретных. Не видевшее жизни дитя не понимает, что предлагает ему, полагаясь на его благочестие и не подозревая, что в своих мыслях тот безбожно грешит. – Я боюсь причинить тебе боль, – тихо говорит он, пытаясь отстраниться, и юноша улыбается только шире. – Не обманывай меня. Ложь тоже грех, святой отец, разве нет? – Не ужаснее того, что я сейчас совершаю в своей голове, – уши Джея краснеют от стыда, и он жмурится, надеясь отогнать наваждение. Обычно он в состоянии контролировать иногда просыпающуюся в нем похоть, однако близость юноши, его неземная красота, пробуждают глубоко запрятанный в нем порок. – Ну же, посмотри на меня. Или темница сделала меня столь уродливым, что я не достоин и взгляда? В голосе Чонвона слышится разочарование. Да и слова его сами по себе преступны, поэтому Джей поспешно обращает свой взор на него, дабы опровергнуть их. – Конечно, нет. Ты прекрасен. Даже чудеснейшие цветы в райском саду блекнут в сравнении. Он тонет в его разноцветных глазах, молясь, чтобы тот не раскрыл его низменных желаний. Юноша же не щадит его, в пух и прах разбивая его наивные чаяния. – Но цветы, сколь прекрасными бы они ни были ты не вожделеешь. Верно, отче? – он облизывает языком алые губы, будто приглашая припасть к ним в поцелуе. – Должно быть их нектар сладок… Уверен твой не уступит им во вкусе. Его пальцы дразняще оглаживают висящий на груди мужичины крест и опускаются ниже, где под плотной тканью сутаны скрывается налившаяся кровью плоть. Джей испуганно отшатывается, чуть не опрокидывая лохань. – Что ты говоришь такое, дитя? То, что ты предлагаешь ужасно. Грешно! На мгновение ему кажется, что вместо невинного ребенка перед ним предстает некто намеренно обольстительный, развращенный. Вовсе не тот Чонвон, которого он недавно уберег от несправедливой кары. Словно бы уловив перемены в его настроении, плечи юноши виновато опускаются. – Прости, что смутил тебя. Я, наверное, слишком утомился. Уложи меня на кровать, я бы хотел поспать. Джей сразу повинуется, позабыв о возникшем в нем сомнении. Разумеется, это его собственная похоть играет с ним злые шутки. Накинув на Чонвона свою рубашку, он кладет его на постель, укрывая одеялом. – Пусть ангелы охраняют твой покой. Сам же он молится до саднящих коленей, раскаиваясь в поработивших его разум непотребствах, прося Господа оградить его от греха и в помыслах, и в действиях. Ложась спать, он клялся, что не позволит себе больше ни разу недостойно взглянуть на юношу. И будь он проклят, если не исполнит своего обещания.

***

Однако нарушил он его той же ночью, когда во сне, охваченный неистовой страстью, обладал Чонвоном – тот же, податливый и разнеженный, стонал под его пылкими ласками, велел брать его еще и еще. Проснувшись весь в поту, Джею еле удержался от непристойных прикосновений к собственной взбудораженной грезами плоти. Только умывшись холодной водой из отставленной в комнате лохани и три раза прочитав «отче наш» он наконец, почувствовал, что самоконтроль возвращается к нему. После он спустился в таверну, купив на завтрак ломоть ржаного хлеба, немного масла и кусочек твердого сыра. – Я так сладко поспал, – довольно протянул младший, с аппетитом уплетая принесенную пищу. – А ты, святой отец? Не снилось ли тебе чего приятного? Джей чуть покраснел и потупился, избегая его цепкого взгляда. – Я спал без сновидений. К счастью, Чонвон предпочел не допытываться, и остаток трапезы они провели в умиротворенной тишине. Время перевалило за полдень, и им пора было выдвигаться. Ночевка в Эдинбурге являлась вынужденной мерой, но рисковать и дальше, находясь в непосредственной близости от Линлитгоу, мужчина считал крайне беспечным. – Нам нужно поторапливаться и скорее уезжать, – сказал он юноше, и лицо того исказило изумление. – Куда же ты собираешься ехать? – На мою родину – в Ирландию, в Монерег. Там мы найдем кров и защиту от преследования. – Но до нее добрых пять дней пути галопом! А я и шагу сам ступить не могу. Ну уж нет. Покуда мои раны не исцелятся, я с места не двинусь. Джей тревожно покосился на его усеянные порезами и синяками ноги. Для их заживления потребуются недели. Его скудных денежных запасов попросту не хватит, чтобы оплачивать комнату столь длительный период. – Мы будем врачевать их в пути… – Ты, может, не ясно расслышал меня? – возмущенно вскинулся Чонвон. – В Ирландию я отправлюсь, только имея возможность нормально сидеть верхом. Он капризно надул алые губки, что Джею показалось невероятно очаровательным. Он и забыл, что перед ним юный граф, особа знатных кровей, привыкший приказывать, а не подчиняться. – За нами, не ровен час, начнется погоня. В Эдинбурге мы легкая мишень, – постарался объяснить он. – К тому же, монет у меня всего на пару ночей, не больше. Чонвон с его доводами соглашаться не пожелал, и в ответ лишь небрежно рассмеялся. – Какой же ты беспокойный, святой отец. Поверь мне, в Линлитгоу своих проблем не оберешься – о нас они и думать забудут. И деньгами мы разживемся. – Но как же… – собирался продолжить расспросы Джей, но юноша прижал палец к его рту, повелевая замолчать. – На все воля божья, так ведь у вас говорят? Хочешь ускорить наш отъезд –тогда ступай на рынок и купи трав, – конского щавеля, полыни и болиголова. – Что ты станешь с ними делать? – Изготовлю целебные примочки. Я научился этому от матери. Она знала толк во врачевании, потому ее и сожгли. Увидев грусть на его прекрасном лице, мужчина не стал перечить. Церковь не одобряла подобных методов лечения, придерживаясь мнения, что если Богу будет угодно, то он исцелит тебя сам, только верь и молись. Однако если его благодать произвела на земле растения полные полезных свойств, то не было ничего предосудительного в использовании их на благо людям. К колдовству и дьяволу, это уж, наверняка, не имело никакого отношения. Так рассуждал Джей блуждая меж рыночных прилавков в поиске нужных ему товаров. – Крыс собираетесь травить? – хамовато поинтересовалась торговка, протягивая ему травы. – С чего Вы взяли? Она разразилась раскатистым хохотом, обнажая пожелтевшие, гнилые зубы. – Для чего еще нужен болиголов? Уж не говорите, что будете пить с ним чай, отче! Сразу на тот свет отправитесь. Мужчина не ответил и поспешил убраться от неприятной женщины восвояси. Чонвон несказанно обрадовался, получив требуемое и воодушевленно принялся растирать зелень в купленной для него деревянной ступке. От внимательного взгляда старшего не укрылось, что болиголов он отложил под кровать. Вскоре растения превратились в кашицу, и юноша что-то зашептал над ними. Слов было не разобрать, но вряд ли это была молитва. По крайней мере, не та, что произносят в святых стенах церкви. Джей невольно вспомнил рассказы пастора о «бормотании на непонятном языке», которыми мальчишка якобы губил детей графини еще в утробе. Смотря на него сейчас, он вполне мог представить его за подобным занятием. Это ли не ведьмовство? Сомнения ядовитым плющом овивали сознание священника, отравляя, подтачивая веру в невиновность спасенного им Чонвона. Господь предупреждал, что Сатана и служители его способны принимать вид Ангелов Света, но он лишь узрев хрупкое, нежное, словно соцветие лилии, создание, отринул наставление Всевышнего. Пренебрег он им и поддавшись вожделению, пусть даже в мыслях, ублажая юношу, одаряя его ласками, какими, согласно священному писанию, один мужчина не имеет права одарять другого. Не иначе как сам дьявол подстрекал его на блуд. – Помоги мне, святой отец, – обратился к нему Чонвон. Он уже нанес мазь на ноги и спину, прикрыв ее лоскутами холщовой робы, а вот повязки на руках закрепить не мог. Джей аккуратно замотал грубую ткань, стараясь не причинить лишней боли. – Что ты шептал только что? – спросил он, внутренне страшась ответа. – Все-то тебе нужно знать! Придет время, и я тебя тоже научу, – юноша рассмеялся и, вдруг сократив расстояние меж ними, коснулся губами его щеки, отчего та тут же запылала. – Всему научу. От последней фразы мурашки пробежались по телу старшего, скапливаясь тяжестью в низу его живота. – Я лучше помолюсь за твое выздоровление. Оставшуюся часть дня Чонвон провел в полудреме, ограниченный в движениях повязками. Джей же, непривыкший к отсутствию труда, маялся бездельем. Он то слонялся по комнате из стороны в сторону, то спускался в таверну, дабы подслушать разговоры местных (в которых, между тем, о недавнем бегстве ведьмы не было сказано ни слова), то выходил на прогулку, хотя небо покрылось тучами и моросил противный дождь. В порыве отчаяния он даже думал обратиться в церковь неподалеку с просьбой подыскать ему работенку, но побоялся, что привлечет к себе лишнее внимание. Вернулся в номер он уже вечером и, последовав примеру юноши, уснул. Однако сон его не был долгим. Посреди ночи его разбудил глухой стук, словно бы кто-то настойчиво колотил во входную дверь, и он резко открыл глаза, подозревая худшее. То, что он увидел, заставило его желать, чтобы сотня инквизиторов немедля ворвались в их жилище. Чонвон стоял на коленях абсолютно обнаженный, вымазанными в крови руками, он чертил на полу какие-то узоры, произнося слова на шипящем, змеином, чуждом человеческому рту языке. Рядом с ним лежал мертвый голубь и нож из дорожной сумки Джея, который использовали, чтобы отрезать птице голову и распотрошить тушку. Зрелище было поистине ужасающим, и мужчина издал испуганный сиплый стон. – Господи помилуй… Спаси и убереги ото всякого зла… – начал молиться он, но Чонвон угрожающе шикнул на него. Взяв стебель болиголова, он окунул ее в кровь, подпалил в огне свечи и в завершении колдовского ритуала, раздавил ладонью крошечное птичье сердце. Дьявол откликнулся не его зов гулким, ледяным ветром, захлопавшим открытыми ставнями и скинувшим со стола оставленную там Библию. – Чуть не сбил меня своими причитаниями, – укоризненно пожурил юноша трясущегося на кровати Джея. – Нехорошо, отче, нехорошо. На лбу у того выступил холодный пот, а лицо побелело, будто альпийский снег. – Ведьма… Ты и в самом деле ведьма! – захрипел он, исполняясь колким, цепенящим страхом. – Обманул меня, притворился невинным, чтобы я спас тебя от казни… А на самом деле ты чернокнижник, слуга Сатаны! – Ты мне льстишь. На тот момент моих сил едва ли хватило бы на подобное. Хитрая графиня опоила меня снадобьем, чтобы ослабить, – Чонвон вытер испачканные руки о лежащую на полу ткань. – Истина в том, святой отец, что ты и сам рад был обмануться. Увидев меня в темнице, несчастного, измученного, ты, очаровавшись, сразу же оправдал меня. Колдовством я лишь немного укрепил в тебе сие убеждение. Он подошел к мужчине вплотную, смотря на него снизу вверх. Раны на его ногах полностью исцелились, и даже вырванные ногти отросли – настолько мощным было его ведьмовство. Нагой, со встрепанной копной темных волос и хищной улыбкой, он превосходил красотой греческих богинь, египетских цариц и, должно быть, самих небесных ангелов. Джей знал, что думать такое грех, но он и так самозабвенно предавался ему с самого момента их встречи. – Опять ты о грехе, – с упреком произнес Чонвон, очевидно, прочитав его мысли (в том, что он это умеет, старший не сомневался). – Что преступного в восхищении, пусть даже оно направлено на нечто земное? Мужчина покачал головой. – Я священник. Я должен восхищаться только Богом. – В таком случае, твой Бог тщеславен. Он не может стерпеть, если люди не раболепствуют перед ним. И слаб, потому что добивается этого страхом. – Оттого ты отдал душу Дьяволу? Чонвон хитро прищурился. Его голубой глаз сиял детским озорством, в черном же расцветало адское пламя. – Он наделил меня властью, осыпал золотом, ублажал в постели, как тут устоять? Ты тоже скоро по достоинству оценишь его дары. – Не бывать этому! Может, я всего лишь человек, низкий и грешный, но вера во мне сильна. Джей был искренен, и все же его взгляд жадно блуждал по любезно предоставленному на его обозрение юному телу, а пальцы ныли от желания прикоснуться к нему. – Дотронься до меня, Джей. Познай, как познавал все те заумные религиозные книги в пыльных приходских библиотеках, – голос Чонвона стал мягким, упрашивающим. – Мой отец говорил, что ложиться со мной прекраснее, чем пить самое дорогое вино и есть самые роскошные яства. Иногда мы предавались страсти столь долго, что я едва мог ходить. Однако это в прошлом. Он предал меня, позволив этой мерзкой графине отправить меня на костер. Гнить им обоим в земле. А ты меня спас. «Воздай им по делам их» – кажется, так завещает твой хваленый Бог? – Я не могу, не могу… – твердил мужчина, тем не менее, позволяя младшему оседлать его колени и снять висевший на груди крест. – Ты еще совсем дитя. Иди в церковь и молись. Молись, чтобы Господь простил тебя за твои прегрешения. – Ах, святой отец, не откажите в исповеди заблудшему агнцу, – шепчет Чонвон в его губы и приникает к ним поцелуем, тягучим, словно густой английский эль. Джей не пытается оттолкнуть его. Не может. Опьяненный близостью, он предается пороку с тем же истовым рвением, с каким проповедовал благодетель. Движения его неловки, ибо, дав обет безбрачия, он ни разу не прикасался подобным образом ни к мужчине, ни к женщине. Чонвон, уже в столь юном возрасте познавший науку плотских утех, куда более уверен. Он обводит его губы языком, проникает внутрь, изучая влажную мягкость рта, отчего по подбородку стекает слюна. Он укладывает ладони мужчины на свое податливое, разгоряченное тело, и тот послушно оглаживает его худую спину, выступающие ребра, тонкую талию, поражаясь ее удивительной хрупкости. – Смелее – я не рассыплюсь. Дай себе волю, – подначивает его юноша. – И сними свою сутану – она держала тебя в плену достаточно. Джей избавляется от нее немедля, швыряя ненужный предмет одежды на пол. Прыткие пальцы Чонвона ведут по его телу, спускаются ниже, где под тканью штанов скрывается его уже возбужденное естество. Младший ласкает его, чуть надавливая, заставляя мужчину зайтись чередой томных вздохов. – Дальше – лучше, мой сатир, – обещания юноши сладки, словно липовый мед, и он сразу приводит их в исполнение, обнажая его член и охватывая его ладонью. Лицо Джея алеет от смущения, пламя разливается меж чресел от одного вида Чонвона, юного и распутного, прикасающегося к его плоти так, будто это самое святое и праведное, что есть на свете. Падший ангел, слишком рано вкусивший прелесть греха. Неспособный устоять, мужчина с силой сжимает его бедра, дотрагивается до его истекающего соком члена, срывая с губ нежные, мелодичные стоны. Вскоре жар становится нестерпимым, и младший, прерывав их обмен ласками, тянется к оставленному с завтрака кусочку масла. – Растопи его в руке и растяни меня, а не то нам обоим будет больно, – наставляет он своего неопытного любовника, и Джей, как прилежный ученик, повинуется, размазывая подтаявшую скользкую массу по чужой промежности, осторожно проникая внутрь тугого отверстия. Он не торопится, хотя вожделение терзает, мучает его, требуя соединиться с юношей в страстном соитии. – Овладей мной, как Ахиллес овладевал Патроклом, а Аполлон Кипарисом. Докажи мне, что твой трусливый, никчемный божок больше не имеет над тобой власти. Речи Чонвона полны богохульства, но для старшего они обращаются церковными песнопениями. Несомненно, этому его, как и ведьмовству, научил Дьявол, избрав столь прекрасное создание сосудом для своего порока. Однако Джей больше не тревожится – не когда младший насаживается на его член, восхитительно выгибаясь в спине, не когда он в агонии наслаждения шепчет его имя и умоляет брать его сильнее. Мужчина мажет поцелуями по его ключицам, толкается глубже в манящую, разгоряченную тесноту. Ему хочется кричать от того, насколько это волшебно и от того, что он, посвятив себя служению Господу лишал себя радостей любви столь долго. – Бог говорит, что все плотское грешно… Но теперь мне кажется, что познавая тебя, я познаю Рай, – признается он, впиваясь губами в шею юноши. – Мой ангел, мое порочное дитя… Спустя пару движений Чонвон изнуренный ласками, с громким стоном кончает, пачкая живот любовника вязкой, теплой спермой. Джей вскоре следует за ним, чувствуя, как чистое, незамутненное удовольствие пронзает все его тело. Холодный ночной ветер торжественно стучит распахнутыми ставнями, колышет огоньки все еще зажжённых на полу свечей – сам Сатана благословляет их союз.

***

Последующие их дни текли размеренно и неспешно: они почти не покидали номер, распивая столовое вино и занимаясь любовью. Только распробовав сладость плотских утех, Джей был ненасытен, овладевая Чонвоном снова и снова, тот отвечал ему такой же пылкой страстью, подставляясь жадным прикосновениям, позволяя брать себя до дрожащих от измождения ног. В перерывах же он воодушевлённо посвящал его в тайны колдовства и дьявольского учения, к которому мужчине тоже надлежало примкнуть. – Если хочешь любить ведьму, то нельзя пренебрегать ее покровителем, – разъяснял юноша, оставляя на его щеке влажный поцелуй. – Завтра утром мы покинем Эдинбург и поскачем на Север в Каледонский лес. И когда ночью по всей Шотландии загорятся костры Белтейна, там случится великое волшебство. – Но что же мне нужно будет сделать? – хотя Джей полнился решимостью доказать свою преданность возлюбленному, страх перед возможными ужасами, на которые ему придется пойти ради этого заставлял его сердце боязливо сжиматься. Быть может, он отдалился от Бога, но преступить все его священные заповеди пока готов не был. – Годы библиотечного заточения и впрямь превратили тебя в трусишку, – ехидно поддел его Чонвон. – Ты проявил храбрость, спасая меня из плена инквизиции, так не лишайся ее и теперь. Обещаю, пожирать младенцев тебя не заставят. Дорога от столицы до назначенного пункта была неблизкой. Они скакали целый день без перерыва и вторглись в густую, дремучую чащу только с наступлением темноты. Кроны деревьев, уже зеленевшиеся молодой листвой, смыкалась над их головами сплошным пологом, изломанные, корявые ветви хрустели и скрипели, словно бы ведя меж собой оживленную беседу. О чем шептались древние, как мир, лесные духи? Познали ли те божью благодать или с начала времен принадлежали Дьяволу? Лошадь шла вперед неохотно, грозясь подняться на дыбы от любого шороха, так что, оказавшись рядом с нужным местом, они привязали ее к сгорбившемуся ясеневому стволу и дальше отправились пешком. Вскоре лес расступился перед ними, впуская на просторную поляну, освященную серебристым диском луны и множеством свечей, расставленных на траве и висящих в воздухе, без какой-либо видимой опоры. Посередине нее лежала гора дров, приготовленных для костра, но еще не зажженных. Однако сильнее всего Джея поразили люди, в основном, молодые юноши и девушки – абсолютно обнаженные, они непринужденно общались, танцевали или просто отдыхали, балуясь вином и элем. – Добро пожаловать в мой ковен. Скоро он станет и твоим, – Чонвон улыбнулся, снимая с себя одежду и указывая спутнику последовать его примеру. – Не смущайся. Нет ничего естественнее наготы. Расслабляющая, окутанная магией атмосфера, и правда заставила мужчину отринуть скованность, и вот уже они вместе блуждали меж остальных гостей. Чонвон то и дело обменивался фразой другой со знакомыми, хотя большую часть пришедших лично он не знал. – Я предвидел, что сегодня наш ковен ожидает пополнение, – сказал красивый светловолосый юноша , по властным движениям которого легко читалось, что он был здесь главным. – Начнем же посвящение. Он вывел слегка растерянного Джея в центр, к самому костру, и все взгляды мгновенно обратились к ним. – Братья и сестры! В этот торжественный день, в великий Белтейн, мы приветствуем новую ведьму, – толпа одобрительно заулюлюкала. – Настало время принести клятву. Джей заметно нервничал, и сохранить самообладание ему помогал только Чонвон, не сводивший с него диковинных глаз и ярко улыбающийся. Чтобы его ни заставили сделать, ради него он готов на все. – Клянешься ли ты, Джей, навсегда отвернуться от Бога, не чтить ни его законы, ни заповеди, ни священные писания? – Клянусь… – прошептал тот, и, отбрасывая нерешительность повторил громче: – Клянусь! Юноша удовлетворенно улыбнулся. – Клянешься ли ты почитать Владыку нашего, как своего отца, как наставника, как возлюбленного, ибо нет ни на земле, ни под землей, ни над ней никого щедрее, мудрее и сладострастнее? – Клянусь, – Джей ощутил, как по всему его телу прошла дрожь и конечности наполнились неизведанной силой и теплом. – Клянешься ли ты колдовать, дабы возвысить Владыку и принести его волю в этот мир? Клянешься ли оставаться верным ковену и всем его членам? – Клянусь, – вновь произнёс Джей, и деревья вокруг склонились от поднявшегося вдруг ветра. Юноша кивнул. Какая-то девушка поднесла ему серебряный кубок и украшенный драгоценными камнями клинок. – В таком случае, – он взял его ладонь и, резко проведя по ней острым лезвием, сцедил немного крови в сосуд, затем повторил те же действия со своей рукой, – Соединятся же моя кровь, от крови Его, и твоя. И будем пребывать мы в здравии и безграничной благодати под покровительством его, и воспевать его, и следовать его учению. Отныне и вовек. Джей поднес кубок к губам и выпил находящуюся в нем жидкость, чувствуя нестерпимый жар, словно внутри него разверзалась сама преисподняя, и вместе с тем исполняясь мощью, какой доселе никогда не испытывал. Больше не было того скромного, целомудренного священника, знавшего только молитвы и книги, теперь он стал другим, стал человеком свободным, вожделеющим, берущим, способным наказать тех, кто оскорбил его и одарить тех, кто проявил к нему доброту. Он будто родился заново. В последнем отчаянном порыве встрепенулся ветер, и за его спиной дрова взмыли пламенем. – Отныне и вовек! – повторили люди, собравшиеся вокруг, и принялись изгибаться в причудливом танце. Как только мужчина вернулся обратно в толпу, Чонвон тут же впился в него глубоким, страстным поцелуем. – Отныне и вовек, Джей, – прошептал он, пронзая его хитрым взглядом. – Отныне и вовек, – ласково улыбнулся старший, вверяя себя своей юной, прекрасной ведьме без остатка.