Люби меня

      Призрачные блики луны просачивались сквозь большое круглое витражное окно на третьем этаже Офелия-холл, наполняя комнату холодным мертвенно-бледным светом, и сидящая на полу возле своей кровати такая же мертвенно-бледная светловолосая девушка сделала еще один большой глоток из пузатой стеклянной бутылки. Крепкое снадобье обожгло горло, и она закашлялась, небрежно выплюнув половину. Какая же все-таки гадость этот виски. До чего горький, противный, терпкий… но вставляет действительно хорошо. По мере того как градус в кипящей крови повышался, перед глазами все сильнее плыло, в голове клубился ватный туман, во рту вязко пересыхало, и она незаметно уплывала на волнах крепкого спиртного забвения все дальше от болезненной и плачевной реальности.       Алкоголь уже тупо не лез, но она упорно продолжала поглощать его в надежде обезболить ноющую нестерпимой тоской, обидой и ревностью рану в груди и жестокое, невыносимое, убивающее своей тяжестью и настойчивостью чувство, что вот уже несколько долгих месяцев оставалось без какого-либо ответа. Самое противное, самое мучительное, самое сложное, о котором человек, чьим именем истерично и безостановочно билось ее сердце, не имел и не желал иметь ни малейшего представления.       УЭНСДЕЙ АДДАМС.       Энид поморщилась и залила в себя еще порцию обжигающего нутро пойла, в то время как ее симпатичное юношеское лицо в очаровательных мелких веснушках заливали слезы. Два роковых слова, несколько простых слогов, составляющих любимое имя, не вызывали ничего, кроме агонии и желания лезть на стену; ничего, кроме жгучей любовной ненависти и жажды вопреки всему ею обладать, и пребывающей в глубочайшей депрессии девушке хотелось вышибить себе мозги, чтобы хоть ненадолго выбросить его из головы. Она не помнила дня, когда последний раз нормально ела, отдыхала, спала и получала хоть от чего-нибудь удовольствие, будучи неспособной уже даже мастурбировать по ночам, представляя вместо своей руки Уэнсдей Аддамс. А эта черноволосая дрянь с косичками – причина всех ее недугов и бед – жила, здравствовала и дрыхла, как ни в чем не бывало, и даже понятия не имела, чтó происходит с ее соседкой по комнате, сколько страданий и боли она приносит ей своим равнодушием и безучастностью, сколько ударов наносит по сердцу показным высокомерным молчанием, сколько литров слез заставила выплакать от банального осознания того, что они никогда, никогда не будут с ней вместе.       Сколько раз Энид стелилась, унижалась и раболепствовала перед ней, пытаясь поговорить, объясниться, узнать ее, рассказать о себе и хоть немного, хоть на одну капельку стать ближе…       Но Уэнсдей всегда ее прогоняла.       Сколько раз она предлагала ей свою помощь, заботу, поддержку, внимание и просто дружбу, бежала к ней с дельным предложением или советом, забывала обо всех своих потребностях и делах, лишь бы ей, Уэнсдей, было хорошо…       Но Уэнсдей всегда ею пренебрегала.       Сколько раз она защищала и заступалась за нее за спиной и на ее глазах, даже когда Аддамс откровенно борзела и была сто раз неправа, даже когда весь Невермор был против нее, осуждая ее позиции и поступки, даже когда директриса Уимс грозилась отчислить ее за очередное циничное нарушение или приносимую всей школе вместе с конвоем полиции проблему…       Но в ответ Уэнсдей всегда ее обижала.       Не пора ли уже положить этой несправедливости конец? Не пора ли наглядно дать понять этой заносчивой эгоистичной девчонке о своих чувствах и о том, что так не может больше продолжаться? Что она не может больше выносить, как Уэнсдей общается и уделяет свое время другим, а на нее смотрит так, как будто ее вообще не существует? Не пора ли уже самой проявить характер и поставить ее хоть раз на заслуженное, единственное правильное для нее место?       Не пора ли уже наконец поставить на первое место себя?!       Отставив полупустую бутылку с виски в сторону, блондинка с трудом поднялась с пола и, покачиваясь на нетрезвых ногах, достала из-под матраса узкий кожаный чехол. Проверив наличие внутри клинка, она решительно двинулась в противоположную сторону спальни к кровати своей соседки, а по совместительству смыслу жизни и источнику нескончаемых горестей.       Да, теперь она знала ответы на все мучающие ее вопросы.       Этой ночью Уэнсдей, гори она в Аду, Аддамс станет ее… и только ее.       Хочет она того или нет.

* * *

      Мирно спящая в своей постели и лишь во сне напоминающая ангела гроза академии Невермор очнулась не сразу. Как и всегда, далеко витающую на просторах царства Морфея, ее было не добудиться. Уэнсдей причмокнула и попыталась перевернуться со спины на бок, когда туго удерживающие ее руки у изголовья кровати веревки внезапно не позволили этого сделать. Девушка разлепила сонные веки и нахмурилась, бессознательно дергая связанными запястьями и спросонья не сразу различая сидящую на ней верхом белокурую соседку по комнате.       …Сидящую на ней абсолютно голой. Светлые волосы с голубыми и розовыми прядями были растрепаны, пухлые губы приоткрыты, обнаженная грудь с крупными, торчащими вверх сосками смотрела на Аддамс жадно и совсем не в дружеском плане, нижняя часть тела медленно и возбужденно двигалась верхом на брюнетке взад-вперед в смутной имитации классической сексуальной позы наездницы.       Что? Какого хрена эта долбаная лесбиянка творит?       – Энид, ты с дуба рухнула? – привычным холодным тоном фыркнула брюнетка с косичками, нехотя просыпаясь. – А ну слезь с меня сейчас же и развяжи меня! Что за шутки посреди ночи?!       Синклер пьяно улыбнулась, не ожидая от своей черствой, бездушной, не любящей никого одноклассницы никакой другой ответной реакции, и склонилась над ней вплотную, соприкасаясь своим лицом с ее и мягко потираясь носом о ее щеку.       – Уэнсдей…       Наконец-то она с ней рядом: с обездвиженной, беспомощной, поверженной, безоружной. Такой же беспомощной, поверженной и безоружной, какой всегда чувствовала себя рядом с ней Энид, не находя себе ни единого уголка места, ни единого способа утешения, ни единой минуты покоя…       Не находя себя способной двигаться и дышать, едва лишь в поле ее зрения появлялась хмурая бледнолицая девушка с двумя косичками, что уже столько месяцев заставляла ее истерзанное, избитое, сходящее по ней с ума сердце биться лишь только ради нее.       Биться мучительно, болезненно, страстно и безответно.       Но сегодня они с ней смогут наконец это исправить.       – Уэнсдей… Мммммфффффххх… – снова выдохнула блондинка, почти врезаясь в напарницу губами и оставляя на ее скуле горячий, мокрый, пропитанный сплошной похотью, влечением и небезразличием поцелуй. Ее бедра задвигались поверх тела Аддамс интенсивнее, и Уэнсдей различила исходящие от тела соседки жар и напряжение, уже сейчас почти граничащие с кульминационными. – Уэнсдей, я люблю тебя… и хочу тебя…       Она выглядела абсолютно неадекватно, несла какую-то чушь, стонала, терлась об нее обнаженной промежностью и возбуждала этим сама себя.       Господи Боже! Могло ли с Уэнсдей Аддамс прямо посреди ночи случиться что-нибудь хуже этого?       Конечно, могло, если дело касалось наивной, пустоголовой, пробудившейся к ней совершенно ненужными чувствами Синклер!       – Фу, блин! Ты, что, пила? – ощутив резкий запах спиртного, Аддамс поморщилась и попыталась увернуться от липнущей к ней, как пчела к цветочному меду, соседки, однако Энид удержала ее голову обеими руками и поцеловала вредную упирающуюся партнершу еще запальчивее и жарче прямо в самое ухо, предварительно обиженно укусив за мочку.       – Немного… – с невменяемой улыбкой пробормотала волчица, обдавая горячим нетрезвым дыханием теперь уже все лицо пылающей от негодования соседки, – всего чуть-чуть. Я хотела… хотела просто расслабиться…       – Расслабиться? Что тебе от меня нужно, Синклер, мать твою? Энид! – ощущая, как внутри все клокочет от нарастающей злости, недоумения и возмущения, Уэнсдей завертелась на месте и попыталась скинуть с себя выполняющую поверх нее все более непотребные действия девушку, что, естественно, не увенчалось никаким успехом. Энид зажала ее талию своими бедрами и, на удивление тяжелая, навалилась на нее всем весом, и Уэнсдей в неверии различила, как ее на белой шелковой ночной сорочке расползается объемное пятно чужих прозрачных интимных выделений. – Это не смешно! Проваливай с моей кровати сейчас же, иначе, клянусь, наутро ты будешь собирать свои волчьи зубы на полу и никто тебе потом их не вставит!       Вопреки ее ожиданиям немедленного послушания, которое Синклер всегда демонстрировала, стоило подруге хоть немного выйти из себя, на сей раз губы и не думающей прекращать блондинки расплылись в очередной пьяно-умиротворенной ухмылке, которую Уэнсдей ощутила уже на своей шее, на которой секунда за секундой расцветали все новые красочные засосы под смазанными следами бледно-розовой девичьей помады. Синклер пленяла, соблазняла и домогалась ее, наплевав на полное отсутствие взаимного влечения и интереса, и что-то подсказывало хмурой безрадостной брюнетке, что на сей раз ей не удастся так просто от нее избавиться.       – Ты, Уэнсдей, – словно ребенок пролепетала Энид и уткнулась лицом в изгиб между ее плечом и шеей. – Мне нужна ты. Очень нужна…       Мрачная, как ураганная туча, Аддамс скривилась и открыла рот, чтобы выпалить однокласснице все, что она думает о ее глупейшей, не в меру похабной затее в разгар ночи с пьяными приставаниями и мерзкими слюнявыми поцелуями по всему лицу, но в изумлении закрыла его, едва в руках Энид показался нож. Блеснувшее в темноте лезвие приблизилось к Уэнсдей, и задиристая брюнетка впервые за долгое время заткнулась и серьезно забеспокоилась.       Мало того, что Синклер сама по себе всегда была чудная и ненормальная, так теперь она была еще и пьяна, что говорило о том, что в таком состоянии она может сказать и сделать все что угодно и даже не понять этого.       Не говоря уже о том, чтобы нести за это ответственность.       – Я, конечно, всегда знала, что ты больная, но чтобы настолько… – Аддамс выдохнула и сглотнула. Злобный тон и угрозы в адрес юной, озабоченной ею волчицы не помогали, и она обреченно понимала, что если хочет остаться к утру целой и невредимой, не изуродованной этим чертовым острым ножом в ее руках, по-видимому, ей все же придется немного ей подыграть. – Ладно. Окей. Попробуем по-другому. Скажи мне… чего ты хочешь?       Синклер вновь склонилась над ней и, лаская ножом пухлые губы напарницы, как одержимая, повторила:       – Тебя, Уэнсдей. Я хочу тебя. Я хочу, чтобы ты любила меня… Это ведь не так сложно, правда?       Нет, она точно больная.       – Энид, – уже чуть спокойнее промолвила Аддамс, всеми силами стараясь сдерживать закрадывающуюся под кожу дрожь и до последнего не теряя надежды образумить разбушевавшуюся непонятно с чего подругу, – мы же с тобой друзья и соседки по комнате, верно? А они не спят вместе. Понимаешь?       Губы оборотня раздосадованно поджались, и Энид в сердцах дернула рукой вниз, разрезая лезвием бретель спальной рубашки Уэнсдей и нечаянно оставляя на тонкой белой коже ключиц первый неосторожный порез. Мгновенно образовавшаяся царапина вспухла и защипала, и Аддамс зашипела от боли, стискивая зубы и очень стараясь делать так, чтобы еще больше не рассердить Синклер.       Просто поверить невозможно. Эта чокнутая сучка реально ее порезала!       Порезала ее идеальную, чистую и гладкую кожу!!!       – Энид, нет! Стой…       Следующий неосторожно-намеренный жест – и вторая лямка ночной сорочки развалилась напополам. Вне себя от патологичного, опасно-непредсказуемого азарта Энид заскользила лезвием ножа ниже, разрезая теперь уже саму ткань спальной принадлежности и задевая нежную чувствительную плоть под ней. Ей так давно хотелось увидеть скрытую неприступную Уэнсдей Аддамс без одежды и вот наконец этот момент настал. Тонкие лоскуты шелка плавно расходились и спадали с лежащего под ней тела сами собой, открывая жадному горящему взору все больше и больше оголенных участков, и восхищенная, взбудораженная, охваченная нездоровыми фантазиями и мечтами Энид возбужденно выдохнула, едва различила нежную молочно-белую грудь Уэнсдей с четко очерченными светло-коричневыми сосками. Мягко обхватив одну половинку рукой, она стала сжимать ее и поглаживать, второй продолжая двигать ножом и разукрашивать напряженное, связанное, лежащее под ней на смятых простынях тело свежими кровоточащими ссадинами. Новые и новые темно-красные линии проступали, будто мазки неумелого художника, на плечах, груди, животе и боках Уэнсдей, и завороженная красочным садистским зрелищем Энид наряду с болезненно наносимыми порезами принялась вырисовывать самым кончиком ножа замысловатые багряно-красные узоры выступившей кровью Уэнсдей, как краской. Волнистые линии, сердечки, смайлики, звездочки, буквы своего имени… Так возбуждающе… так красиво… так пленительно… и умопомрачительно, просто до смертоубийства приятно.       Приятно делать этой стерве больно. Должно быть, точно так же, как было приятно ей досаждать и зловредить девушке, что не мыслила без нее ни единого дня своей жизни.       У них вся ночь впереди, и в нетрезвой голове Энид мелькнула заманчивая мысль о том, что к утру она вполне успеет исполосовать чертову Аддамс всю вдоль и поперек – в назидание на будущее и в отместку за все, через что она заставила ее пройти. Все равно ее собственные душевные терзания в сотни раз превышали то легкое пощипывание и дискомфорт, что Уэнсдей испытывала от порезов, большинство из которых все равно в ближайшем времени заживут.       Впрочем, насчет этого юная обиженная волчица пообещала себе еще хорошенько подумать.       – Энид, пожалуйста… – в ошеломлении следя за каждым движением сбрендившей подруги, Уэнсдей до сих пор не могла поверить, что стала жертвой ее внезапных ночных домогательств и непростительного вопиющего членовредительства. – Ты сама не понимаешь, что творишь… Остановись, это же безумие…       – Я знаю, Уэнсдей, но я больше не могу! – в слезах и истерике выпалила девушка-оборотень и с силой врезала Аддамс по лицу. Недобро сверкающий холодной сталью клинок в мгновение ока уперся в горло упрямой пленницы, царапая его и оставляя на коже мелкие саднящие ссадины, в то время как схлопотавшая мощную пощечину щека полыхала, словно в огне. – Я не могу быть вдали от тебя, не могу выносить твое отсутствие, не могу терпеть твои постоянные обиды и резкие слова! Ты вообще… вообще ничего не понимаешь! Ты не знаешь, каково это! Ты эгоистка, Уэнсдей! Ты – гребаная эгоистка!!! Ты не думаешь ни о ком, кроме себя! Я столько времени с тобой рядом, столько времени тебя люблю, но ты ни разу – ни разу, мать твою! – не заметила, как я смотрю на тебя! Как я хочу быть с тобой! Как мечтаю о тебе каждую чертову секунду, как схожу по тебе с ума, как пла́чу по тебе и… и…       Она замолкла и выпрямилась, медленно убирая испачканный кровью нож от напуганной, сжавшейся под ней подруги и неожиданно приставляя его уже к собственному левому предплечью. Слезы текли по бледным девичьим щекам, капая на Аддамс и нанесенные ей ссадины и причиняя едкими солеными каплями еще больше жгучей щиплющей боли, и брюнетка в панике поняла, что сейчас случится что-нибудь правда страшное.       – И сегодня я решила, что если ты не будешь со мной… значит, я порежу и уничтожу сама себя. Но я больше не буду… не буду это терпеть, Уэнсдей. Я просто не смогу.       С этими словами Синклер надавила ножом на свою руку и совершила резкий и глубокий порез. Багровая кровь, в темноте кажущаяся почти черной, хлынула из образовавшейся раны, проливаясь ручьями по всей конечности и капая на изрезанную сорочку Уэнсдей, пропитывая ее и растекаясь следом по бледной оголенной коже, и шокированная развязывающейся на ее глазах дичайшей психопатической экзекуцией Аддамс в отчаянии выкрикнула:       – Черт!.. Да чтоб тебя! Синклер, остановись! Не надо!       Нетрезво улыбаясь, сидящая на ней Энид равнодушно смотрела, как густые темные потоки крови становятся плотнее, естественным образом сворачиваясь и подсыхая кривыми рваными пятнами на ее руке. Охваченная алкогольным экстазом блондинка не чувствовала никакой боли, понимая, однако, что ее заводит подобное садистско-мазохистское действие, и решая украсить себя еще парой новых крупных порезов. Она решила, что вырежет на себе заветные инициалы – «W.A.», а может быть, и целое имя для верности. Пусть останутся следы, пусть останутся эти жуткие, уродливые, кривые, заметные и понятные абсолютно всем шрамы, которые в первую очередь всегда будут напоминать самой Уэнсдей о том, до чего она довела свою несчастную, одинокую, без памяти влюбленную в нее соседку по комнате… до чего замучила, истязала, вымотала, через что заставила пройти, о чем думать и на что в итоге решиться из-за долгих горьких неразделенных чувств.       И пусть она сама догадается, кто она теперь после этого.       Окровавленный клинок опустился на худое девичье предплечье чуть выше первого пореза еще раз, начиная высекать на нем первую букву любимого имени, и оцепеневшая от страха и замешательства Уэнсдей выкрикнула:       – Не надо, Энид, прошу! Убери от себя чертов нож! Я все сделаю! Все сделаю, что ты хочешь!!!       Синклер замерла и рассеянно уставилась в большие, черные, лихорадочно блестящие в темноте глаза, изумленная впервые прозвучавшими в ее адрес словами о том, что Уэнсдей что-либо для нее сделает. Для нее. Как удивительно непривычно и заманчиво это звучало. Будучи никогда не видевшей Аддамс проявляющей к кому-либо симпатию и заботу, Энид снова и снова, как на заевшем проигрывателе, прокручивала в голове последнюю фразу одноклассницы, нетрезвым расшатанным умом спрашивая себя, действительно ли она была адресована ей.       «Я все сделаю, что ты хочешь».       Неужели и вправду все?       – Все сделаешь? – растерянно переспросила она.       – Обещаю. Пожалуйста, убери это… и развяжи меня, – Уэнсдей не просила, а умоляла, и Энид дрогнула, отчетливо понимая, что не может отказать этому мягкому вкрадчивому небезучастному тону; не может ослушаться и отказать девушке, за небольшой промежуток времени фактически поработившей ее собой. – Дай мне осмотреть твою рану. Тебе нужно остановить кровь, Энид, пока ты ею не истекла. Это опасно, ты понимаешь?       Энид не была в этом уверена. Она не была уверена уже ни в чем. Медленно и безвольно она вытянула руку и обрезала связывающие запястья Аддамс веревки. Едва освободившись от пут, Уэнсдей выхватила нож из рук оборотня и отшвырнула его в дальнюю часть спальни, после чего подскочила и обхватила сидящую на ней и дрожащую, как осиновый лист, волчицу обеими руками. Энид тотчас прижалась к ней, обнимая ее в ответ, чувствуя долгожданное тепло и близость любимой девушки, чувствуя ее рядом и впервые за все время наконец понимая, что больше ей в этой жизни ничего не нужно.       – Глупая. Ну зачем ты так?       – Я… я не знаю, Уэнсдей, – пролепетала блондинка, захлебываясь в слезах. – Не знаю… Я ничего не понимаю…       Ее объятия усилились, и Уэнсдей едва не задохнулась от того, что своей волчьей хваткой Энид полностью лишила ее возможности дышать. Расстроенная, покалеченная и пьяная, она рыдала и сжимала Аддамс в своих окровавленных руках так, как если бы та была всем, что связывало Энид Синклер с землей и самой жизнью.       И по факту для нее действительно так оно и было.       Ощущая, как капли чужой крови стекают по шее и спине вниз, Аддамс поежилась и отстранилась. Ей не нравилась идея проявления чувств, особенно в сложившейся ситуации, и она в напряжении раздумывала, как заставить Синклер отвлечься от попыток навредить им двоим. Энид вновь с надеждой потянулась к ней, но брюнетка придержала ее, хватая за руку и разворачивая жуткой травмой вверх.       – Посиди здесь, ладно? Я принесу воду и бинт. Надо наложить повязку и остановить кровь.       Блондинка всхлипнула и послушно приподнялась, выпуская Аддамс, и спустя минуту та вернулась из ванной с медицинскими принадлежностями. Несмотря на глубину порезов и разошедшиеся ткани, вена задета не была, но кровь все еще струилась ручьем, и не знающая, что еще можно предпринять, девушка удрученно зажала рану чистой и сухой тканью.       – Тебе нужно ее зашить, Энид. Порез очень глубокий…       – Нет, не нужно. Все и так заживет, я же оборотень.       Удивленная твердым непоколебимым тоном Аддамс покачала головой и ничего не сказала. Их медкабинет открывался в семь утра, и она решила, что силой потащит Синклер туда, если к тому времени порез хоть чуть-чуть не затянется. Все еще в шоке от того, что она вправду решилась покалечить себя из-за нее, Уэнсдей зафиксировала тугую повязку на руке суматошного оборотня бинтом и, убедившись, что кровь останавливается, неохотно промолвила:       – Энид, послушай…       – Ты сказала, что все сделаешь для меня, ты помнишь? – раздраженно перебила ее волчица, не желая внимать пустым объяснениям и разговорам. Уэнсдей была виновата в том, что с ней происходило, была виновата в ее страданиях, в ее несчастьях и разрываемом ежесекундно на мелкие части сердце, в ее никчемности и внутренней пустоте; она была виновата в том, в какое жалкое ничтожество превратилась Энид из-за глубокой безответной любви к ней; была виновата в каждой пролитой ею слезинке и каждой минуте несмыкаемых глаз по ночам, и сейчас Энид собиралась заставить ее ответить за все это в полной мере. Хватит с нее злостных игнорирований и оскорблений, хватит этого гнусного высокомерного «Отвали», хватит долгих беспросветных ночей полного одиночества и самобичеваний, а пустых неискренних оправданий – подавно. Уэнсдей Аддамс пора было начать не просто оказывать ей должное внимание, а самым настоящим и неподдельным образом ее любить, и теперь она уже никоим образом не сможет уйти от этого.       В огромных голубых глазах по-прежнему блестели слезы, и Аддамс обреченно вздохнула. Похоже, избежать того, что так некстати задумала сегодня в отношении нее эта взбалмошная, не к месту влюбившаяся в нее девчонка, ей не удастся, а потому она отложила аптечку в сторону и со всей серьезностью взглянула на нее.       По крайней мере, ей удалось избавить Синклер от ножа.       – Да. Раз сказала, значит, сделаю. Что ты хочешь?       – Поцелуй меня, Уэнсдей.       Собственно, она могла бы и не спрашивать. Стараясь не думать, о чем еще может попросить ее плачущая, малоадекватная, до сих пор так и не протрезвевшая одноклассница, Аддамс подсела к ней ближе и аккуратно коснулась теплой ладонью ее бледного заплаканного лица. Очень мягко и как можно бережнее она прильнула к сухим горячим искусанным губам Энид, отмечая, как они мгновенно отзываются на ее деликатное пробное прикосновение. Не желая еще больше тянуть без того зазря упущенное время, Синклер взаимно подалась ей навстречу, врезаясь в пухлые, пахнущие мятной зубной пастой губы в настойчивом, пылком и чрезвычайно требовательном поцелуе и небрежно заваливая партнершу обратно на кровать. Уэнсдей застонала и стукнулась об изголовье, когда Энид вновь оседлала ее, хватая за руку и бесцеремонно направляя ее к себе в промежность. Едва Аддамс ощутила горячую липкую влагу, что уже буквально лилась из перевозбужденной волчицы на ее ладонь, ей сделалось дурно и она попыталась отпрянуть, но на удивление чуткая в своем нетрезвом и нестабильном состоянии напарница агрессивно вцепилась ей в плечи, всем своим видом давая понять, что теперь она никуда от нее не денется. Она изобьет, загрызет и убьет ее к чертовой матери, если та посмеет оказать сопротивление и снова что-нибудь не то вякнуть. Теперь эта девчонка принадлежит ей, и она заставит ее понять, что не только она, Уэнсдей, может крутить-вертеть чужими жизнями. Натренированные сильные руки обвили Аддамс за шею, в то время как зубы и язык юной волчицы властно, больно и до новой крови засасывали ее губы, прокусывая и кромсая их, причиняя боль, вынуждая брюнетку морщиться и стараться предельно ласково и полноценно отвечать ей. Окончательно слетевшая с катушек Энид не могла, не в силах была насытиться девушкой, которая отныне и наконец перешла в ее власть, а потому с жаром и остервенением вновь и вновь впивалась в нее в дичайшем животном поцелуе, от которого лицо последней к завтрашнему утру обещало посинеть и распухнуть до неузнаваемости.       Это было заслуженно, и Энид знала наверняка, что в довершение всего заставит гнусную себялюбивую Аддамс честно рассказать всем завтра о том, кто и зачем сделал с ней это. Равно как и о том, каким образом она потом отрабатывала свои ошибки.       Ошибки, за которые Энид никогда ее не простит.       – Уэнсдей… умф!.. а теперь ляг на меня… быстрее!       Она перевернулась, рывком толкая Аддамс на себя и буквально впечатывая ее лицо в свою грудь. Морщась от саднящих по всему телу порезов, Уэнсдей вытерла липкую кровь с губ и прильнула к плотным набухшим соскам, как можно нежнее принимаясь ласкать их в неумелой попытке доставить одержимой ею блондинке максимальное удовольствие. Ох… ну какая же мерзость! До сих пор не в силах поверить, что, жалкая, покалеченная и ущемленная, она теперь безропотно подчиняется Синклер, Уэнсдей с содроганием подозревала, что это было всего лишь только начало их крайне нездоровых, болезненных и противоестественных отношений, из которых, судя по всему, выхода для нее уже не было.       – Давай, Уэнсдей, давай, малыш… – извиваясь под ней на смятых, пропитанных пóтом и кровью простынях, шептала светловолосая девушка, бледные пальцы ревностно цеплялись и скребли чужую спину. – Быстрее, я не могу больше терпеть… Вылижи меня скорее, ну же!       Выпущенными в порыве страсти когтями она вцепилась в партнершу и стала толкать ее голову ниже, в направлении своей горячей, влажной, пульсирующей в ожидании заветных губ и языка промежности. Взволнованная, сонная и плохо соображающая Аддамс послушно разместилась между согнутых ног Синклер, всецело погружаясь в интимный процесс и сразу захватывая крупный эрегированный бугорок клитора и внутренние лепестки вульвы к себе в рот. Ей никогда раньше не доводилось делать ни для кого ничего подобного, но, хоть и будучи крайне неопытной и несведомой в однополых сексуальных делах, она понимала, что, начиная с этой ночи, будет вынуждена быстро научиться разбираться в них, дабы качественно и достойно делать для Энид то, что, по-видимому, она будет заставлять ее делать теперь постоянно.       Если, конечно, младшая напарница хочет остаться целой и дожить хотя бы до зимних каникул, которые, впрочем, ей вряд ли удастся провести вдали от Синклер.       – Люби меня, Уэнсдей Аддамс… – как заклинание снова и снова в беспамятстве шептала белокурая девушка, лаская и ероша трудящуюся между ее ног темноволосую голову. – Люби меня… ЛЮБИ ТОЛЬКО МЕНЯ…       И Уэнсдей Аддамс любила. Снова и снова, старательно и покорно, с каждым новым движением, с каждым новым толчком внутрь Энид, сжимая бедра блондинки и тщательно собирая и проглатывая ароматную, сочную, густую и чрезвычайно обильную влагу, превозмогая отторжение и неприязнь и с замиранием ожидая, когда блаженствующая и упивающаяся ее ласками девушка достигнет оргазма. Судя по раздающимся в спящей комнате томным вздохам и стонам, взаимным откликам тела и жестко сжимающим ее голову рукам – вжимающим ее в тело Энид, – перевозбужденная еще в самом начале пьяной экзекуции Синклер была на пределе, грозя вот-вот излить на свою невольную, сломленную и порабощенную соседку всю свою нерастраченную любовь, нетерпение, посвящение, преданность и желание быть с ней.       – О, ГОСПОДИ, ДА! Вот так, Уэнсдей, вот так… ЕЩЕ, ДЕТКА, ЕЩЕ… Я хочу больше! Больше твоего языка…       Испачканная в крови и чужих интимных выделениях Аддамс податливо усилила возвратно-поступательные и скользящие вверх-вниз по лону Синклер движения, проталкивая свой язык глубже между ее узких спазмированных стенок, и, забившись в мощных эротических судорогах, блондинка наконец громко, бурно и мучительно кончила на ее лицо. Бедра Энид импульсивно сжались, стискивая голову Аддамс и вынуждая ту до последнего ублажать ее, и уставшая измученная брюнетка исправно продолжала делать так, как ей хочется, до тех пор, пока хватка безумной волчицы наконец не ослабла.       Чуть-чуть отдышавшись, Энид грубо схватила ее за волосы и притянула к себе. Новый навязчивый поцелуй не заставил себя долго ждать, и Уэнсдей послушно открыла рот, впуская в него язык соседки по комнате. Она подавилась, когда Энид проникла слишком глубоко и, ощутив приступ тошноты, закашлялась и инстинктивно отпрянула. Резкий привкус крепкого алкоголя осел на слизистой и у нее никак не получалось его сглотнуть. Теперь она чувствовала себя так, будто сама полночи бухала. Не отрываясь от ее распухших от поцелуев губ, Синклер толкнула девушку на кровать и тут же устроилась поверх нее уже полюбившимся ей в эту ночь образом.       – Вот видишь, Уэнсдей… ты все можешь, когда захочешь, – Энид пугающе улыбнулась и уткнулась лицом в испещренную мелкими ссадинами шею брюнетки. – Ты можешь любить меня, ты можешь быть со мной и принадлежать мне… И теперь я хочу, чтобы ты сама призналась мне в этом.       Аддамс сглотнула. Делать для Синклер по принуждению непотребные вещи было чрезвычайно обидно и унизительно, но говорить ей о том, что она ее любит, казалось равносильным протыканию собственного языка сотней ржавых кривых иголок.       Ложь, фикция, провокация и самообман! Уэнсдей Аддамс никогда не любила Энид Синклер, а после того, что случилось сегодня, ее бросало в дрожь от одного только упоминания ее имени.       От одного только осознания того, что теперь их двоих против ее воли связывают ненормальные принудительные отношения, в которых ей, Уэнсдей, отведена постыдная, оскорбительная, невыносимо тяжкая подчиняющаяся роль.       Роль, в которой, как она была убеждена, ей не суждено было никогда оказаться.       – Уэнсдей, ты обещала, что все сделаешь для меня. А обещания нужно выполнять, – пальцы с длинными цветными ногтями властно впились в подбородок девушки, причиняя новую боль и выставляя скрытое предупреждение, и Аддамс сквозь зубы слабым голосом покорно отозвалась:       – Я буду, Энид, обещаю… Я буду с тобой, буду любить тебя, буду… принадлежать тебе. Только не…       – Умница, – Энид заткнула ей рот рукой, не позволяя обронить даже подобия возражений. – Ты такая славная девочка, когда слушаешься. Такая милашка. А ведь мы с тобой могли бы начать наши отношения раньше… намного раньше… если бы ты хоть иногда умела замечать кого-то, кроме себя. А теперь посмотри, сколько на нас порезов. Ты ведь уже поняла, что их может быть еще больше?       Застывшей в тесных удушающих объятиях Уэнсдей почему-то совсем не хотелось смотреть на свое исполосованное лезвием ножа тело, а на перебинтованное предплечье Синклер с выступившими следами крови – подавно. Багровые ссадины слегка стянулись и теперь щипали, схлопотавшая резкую пощечину щека ныла, опухшие от поцелуев и искусанные острыми зубами Синклер губы болели, и в общем и целом она чувствовала себя так, словно ее несколько часов швыряли лицом об землю, а после пинали ногами. И одному только Богу было известно, какие еще испытания ожидают ее в ближайшем и не только будущем от девушки, что всегда всем казалась лишь милым невинным цветочком, благоухающим добротой, чистотой и простосердечностью.       Энид Синклер оказалась вовсе не милым, а хищным и злым цветком, способным не только ужалить, но еще и по-настоящему покалечить. Как себя, так и других.       Смешанная с дичайшей тревогой и незнанием, что теперь делать, усталость навалилась свинцовым грузом, и Уэнсдей не заметила, как начала погружаться в сон. Раз за разом она вздрагивала, ощущая на себе горячие липкие поцелуи, развязные настойчивые касания и гуляющие по всему ее телу руки неугомонной соседки по комнате, что, по-видимому, не собиралась сегодня спать, а перед тем, как окончательно провалиться в глухое спасительное забытье, услышала в самое ухо дразнящий, чувственный, пробирающий до самых недр костей шепот:       – Теперь ты всегда будешь любить меня, Уэнсдей Аддамс. Всегда…